запах пудры и вкус апельсинов

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Саган пишет я встречу, какой у тебя рейс и не надо сам нашел, и Ынсон просыпается слишком поздно, чтобы отписать не вздумай. Как будто бы Саган его послушается. Спросонок и с больной головой Ынсон еле ориентируется в аэропорту, агент ведет его почти под руку под разговоры, сколько Ынсон заработал за этот год, какие выгодные знакомства они заимели и как в агентстве будут довольны, а Ынсон — не обижен. Агент говорит еще что-то про контракт в Штатах, но Ынсон пропускает все мимо ушей. В самолете ему снилась какая-то муть про зомби, которых убивает Саган, и он бы не отказался спокойно поспать еще часов двадцать. На следующие два дня ему дают выходной. — О, это к тебе. — агент толкает Ынсона в сторону огромного красно-золотого гелиевого шара, покачивающегося над головами встречающих, и Ынсон недоумевает. В смысле? Его сбивают с ног с пронзительным "С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ХЕН Я ТАК СЧАСТЛИВ ЧТО ТЫ РОДИЛСЯ". Ынсону хочется сдохнуть. Для него не в новинку ситуация, в которой он сверяется с расписанием в ежедневнике каждый день и все равно не помнит, какое сегодня число — но забыть про собственный день рождения сразу после Гонконга… Так вот в честь чего два выходных. Саган сияет как начищенный пятачок. — Я все придумал и вечером я тебя вкусно накормлю, а потом мы пойдем в парк — ты катался на Атлантиде? ладно, я сам знаю, что не катался, так вот, а потом мы у тебя... — Стой. — Ынсон не воспринимает и трети информации, единственное, что он понимает — вечером. — Сейчас почти полдень. Что мы будем делать сейчас? Ему даже в голову не приходит отделить Сагана от себя. Саган наматывает ленту от шарика Ынсону на шею и пихает к выходу; в эти минуты он кажется почему-то намного взрослее самого Ынсона. — Сейчас мы едем домой, ты слушаешь поздравления от мамы по скайпу и ложишься спать. Все-таки Саган очень хороший друг.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Ынсон спит четыре часа и чувствует себя по пробуждению прекрасно — от утренней мути не осталось и следа. Саган ведет его в новое веганское кафе (которое пустует наполовину из-за заоблачных цен), где между заказом и подачей блюд заставляет Ынсона позировать на фоне "очень стильной!" стены с неоновыми вывесками. Ынсон назло ему особо не старается и даже кривляется на камеру — а потом не в меру участливая официантка предлагает сфотографировать их двоих. На фотографии у Сагана совершенно дурацкая и бессовестная улыбка, он опирается на Ынсона локтем (радуется, что перерос, гаденыш), а на второй — обнимает за шею. На третьем кадре Саган скрещивает предплечья и сжимает кулаки. И пихает Ынсона: хен, ну, чего ты… Ынсон смутно понимает, что от него хотят, но позу повторяет и уже за едой спрашивает: — А что это было? — скрещивая руки. Саган смотрит на него, как на отсталого. — Хен! Я рассказывал! — Расскажи еще раз? Саган колеблется: обидеться или воспользоваться возможностью просветить нерадивого хена – и торжественно выдает: — Былэк пэнса. Вот нифига понятней не становится. Саган с нажимом повторяет несколько раз на разный манер (блак пансо), и Ынсон вроде понимает, что это что-то черное и на английском, но все же — Саган в отчаянии бросает палочки на стол и воет на чистом корейском: — Черная пантера, хен, ну я триста раз говорил! Не издевайся! Ынсон не сдерживается — смеется в голос. — Perfect English. — Не издевайся. Лучше дай фотки посмотреть. От фоток, сделанных официанткой, Саган приходит в неописуемый восторг: постит в сториз и твиттер, отправляет в групповой чат. Маме бы еще отправил, ей-богу. — И у кого тут праздник? — подкалывает Ынсон. Саган показывает ему язык: — Ты вообще забыл. Ынсон не обижается. Ему весело — действительно весело. На Атлантиде он орет, как резанный, даже громче, чем Саган, который цепляется в него мертвой хваткой. Делает селку в замке Авроры, хотя почти никогда не фотографирует себя сам — этого более чем достаточно делают другие. Саган кладет голову ему на плечо, и в кадр залезают только встрепанная челка и блестящие глаза. У Ынсона не уложены волосы, блестит кожа, видны все его поры и два крошечных прыщика (последствия перелетов), над ним не колдовали визажисты, и одет он в первое, что выпало из шкафа (чуть мятая рубашка наверняка стоимостью за сотню тысяч вон), но все же — он чувствует себя на миллион: баксов, вон, процентов — неважно. Важно, что он тащит Сагана за ухо повыше и они фотографируются еще раз. Саган даже покупает ему кошачьи уши — черные, с блестящими камешками, и Ынсон ходит в них часа два. Он чувствует себя счастливым впервые за много дней, но в тоже время его не покидает ощущение, что он что-то бесповоротно упустил. Они выходят из парка за час до закрытия, и Ынсон ищет в телефоне номер такси. Саган смотрит на него с недоумением. — Хен, мы на автобусе доедем вообще спокойно. Не то чтобы ему нравилась эта идея, но Саган с ворчливым "и не впадлу тебе каждый раз тратиться" уже тащит его за рукав на остановку. Автобуса нет довольно долго, и все это время Саган жмется к Ынсону, виснет на руке, как большая коала, и треплется без умолку, перерываясь на постоянные: — Тебе понравилось сегодня? Понравилось? Понравилось-понравилось-понравилось? — Понравилось, — ворчит Ынсон и пихает Сагана от себя — у того лицо довольное такое, что сейчас треснет. Саган не стеснялся громко сокрушаться, что выбирать Ынсону подарок — мученье сплошное: что можно подарить человеку, у которого ни на что нет желания и времени, а все остальное и так есть? В автобусе людей прилично много, как для половины десятого буднего дня, и Саган тащит Ынсона в конец салона, где пустует целый ряд. Ынсону достается место в углу у окна, и он благодарен — не за возможность понаблюдать ночные виды, у него были ночные съемки на сеульской телебашне, камон, чего он не видел. В автобус заходят люди, и Саган как бы закрывает его от остальных. Ынсон опирается щекой о его плечо: ему хорошо и спокойно, особенно когда Саган разворачивается и закидывает руку ему за спину. Ехать им долго, и где-то после третьей остановки Ынсон замечает забавное. Или странное. Или милое — как посмотреть: у Сагана свободная рука неуверенно дергается — к Ынсону и обратно. Ынсон прячет усмешку. Вечер слишком хороший, чтобы портить его раздумьями, поэтому он ловит эту неуверенную руку и переплетает их пальцы в замок. Саган улыбается ему почти облегченно.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Саган ловит Ынсона, когда старший приносит в комнату чай — две огромные кружки травяного, привет от бабушки. У него в шкафу, разумеется, куча сортов всякого дорогого и эксклюзивного, преимущественно подаренного, но Ынсон даже не смотрит в ту сторону. Он перешучивается с Саганом, который зевает — пока Ынсон днем отсыпался, Саган успел посадить зарядку в телефоне в суперстаре, а учитывая подъем в аэропорт и половину дня на аттракционах, неудивительно, что кто-то устал. Может быть, лучше бы заварить ему кофе или вообще уложить баиньки? Ынсон просит Сагана поставить кружки на стол, щелкает настенными светильниками (так уютнее) и выключает верхний свет, когда Саган зовет его: — Хен. Ынсон оборачивается, готовясь ответить "у меня нет сахара, даже не проси" или "что угодно, только не мелодраму", или еще что-то обыденное и домашнее, потому что Саган сам весь уютный и домашний — Саган его целует. Не резко, не страстно, а просто: сжимает рукой за плечо и прижимается ко рту своим. И осторожно, будто боится, подталкивает Ынсона к стене. Ынсон улыбается — Саган-Саган — и углубляет поцелуй. Черт знает, сколько они стоят у этой стены — Ынсон упирается в бетон лопатками и теряет ощущение времени, потому что его, ну, ведет и нравится чувствовать язык Сагана своим. Саган смелеет быстро, играется, пробует — прикусывает ынсонову нижнюю губу, даже оттягивает немного, и смотрит ошалело и хитро. Ынсон думает, что у него самого глаза блестят, как у сумасшедшего. Его кроет сильно, и сердце бьется, как на кастинге Valentino, и пальцы подрагивают совсем, как у Сагана. И ноги желейные, а в теле — истома. И в животе все скручивается в тугую, жгучую спираль. Саган повторяет "хен" — у него такой сиплый низкий голос, что Ынсона дрожь по позвоночнику берет — и жмется к нему снова. Он вылизывает Ынсону рот, горячо и мокро, одной рукой все еще держит за плечо — как будто Ынсон собирается куда-нибудь сбежать — а второй лезет под просторную ынсонову рубашку, и пальцы у него неумелые, но цепкие, наглые. Когда Саган прижимается бедром, Ынсон откидывает голову, бьется затылком о стену (даже не замечает этого) и, все-таки, кажется, скулит. Невовремя Саган вспомнил, что он хоть и младше, но выше и сильнее. У Ынсона натурально дрожат коленки. Он зарывает пальцами в спутанные сагановы волосы на затылке и влажно ведет языком: по челюсти, шее и даже оттягивает ворот футболки — или это случайно получилось, так отчаянно он за Сагана цепляется? Саган выдыхает сквозь зубы и сдавленно мычит, когда Ынсон прикусывает кожу под подбородком. Совсем легко, даже следа не остается — и не то, чтобы этого Сагану хватило. Он схватывает на лету — целует быстро и влажно совсем везде, где дотягивается — Ынсон упускает момент, когда его рубашка оказывается расстегнутой и почти стянутой с одного плеча. Сырой росчерк языка под ключицами протряхивает его, как током; Саган успевает погладить его везде — живот, спина, щекотно по ребрам, но когда задевает ногтем сосок под рубашкой, Ынсон впивается в саганово плечо и стонет — тихо, задушенно, в первый раз. Даже если ему и хотелось бы где-то дать задний ход и позволить им подружить еще немного — все стирается по следам горячих и наглых сагановых ладоней. Ынсон находит силы подпихнуть Сагана к кровати — тот не слушается, кусает ынсоновы губы и подается бедрами вверх — Ынсон стонет громче, и ему не стыдно. Ему скорее страшно и дико от того, как, оказывается, сильно он изголодался по ласке. Он крепко цепляет саганов подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза. — Если ты сделаешь так еще раз, то... — Ынсон запинается, чтобы вдохнуть — Саган проезжается бедрами снова, сильнее. И смотрит невинными потемневшими глазами. — То что, хен? Забытый чай сиротливо остывает на столе.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Им приходится довольствоваться весьма ограниченным набором ласк, хотя бы потому что Саган хочет все, сразу, одновременно и желательно побольше — а это известно чем заканчивается; Ынсон же тупо не помнит, когда в принципе думал о чем-то сексуальном, не говоря уже о необходимости или хотя бы желании подрочить. Хотя нет, лукавит. Недавно — когда болтал с Саганом и рассматривал себя почти обнаженного в зеркальном шкафу. Сейчас Ынсон в принципе ни о чем не думает и не собирается — у него все пусто, выжжено, выпалено сагановыми губами и ладонями и стоит так, что больно. Саган нетерпеливый, по-детски жадный и одновременно ласковый, как щеночек; его тоже можно заставить застонать, если прикусить за мочку и легко надавить коленом между ног, и это слишком хорошо. Еще Саган не дает себя толком раздеть и хриплым шепотом говорит всякое без умолку, когда его губы не заняты Ынсоном. Ынсону хочется его не то стукнуть, не то заткнуть, но когда Саган сжимает его через белье, Ынсон забывает все слова вообще на свете. Выдыхаются оба быстро; Ынсон равнодушно замечает липкие пятна на своей рубашке, которую так до конца и не снял. Они вообще смешно раздеты серединка на половинку: между стеной и кроватью Саган вытряхнул Ынсона из брюк, но едва дал расстегнуть свои джинсы – у Ынсона на запястье остается красная натертая полоса от молнии. Зато из футболки Ынсон его успешно выпутал, потому что очень хотелось больше кожи к коже. Саган пальцем выводит на его груди узоры, и Ынсон вздыхает, когда ногтем царапают около соска. — Угомонись, — лениво смеется он, пялясь в потолок. Саган возится, щекочет влажными волосами и пачкает обоих еще сильнее, когда наваливается сбоку, горячий и тяжелый, маленький слоненок. — Еще хочу, — тянет он, хотя на "еще" его явно не хватит в ближайшие пару часов, сколько бы не хотелось. Ынсон фыркает, Саган обижается и прижимается губами к шее, засасывает кожу — его отпихивают почти резко. — Неприятно? — Саган звучит виновато. — Приятно, — Ынсон выдыхает — ему все ощущается вдвойне острее после оргазма, почти до боли. Но есть причины. — Следов не оставляй. Саган обиженно поджимает губы и сползает вниз. Ынсон чувствует тепло его щеки на бедре. — А тут можно? — Саган проводит пальцами по внутренней стороне бедра от колена к паху, и по коже разбегаются мурашки, Ынсон даже дергается — так это хорошо. — Зачем? — Тут не видно. Ну можно? — Саган возится, дергает Ынсона за руку; у него, оказывается, совсем мокрые волосы и губы такие красные, что выделяются пятном. Ынсон не отвечает. Ему довольно часто приходится раздеваться до белья на кастингах, и он надеется, что таких не предвидится в ближайшую неделю, потому что засос ему Саган все-таки ставит. Это все — подростковое, неумелое и страшно желанное — случается с Ынсоном, наверное, слишком поздно. Но лучше поздно, чем никогда.