Ниточки

Ай всегда просыпалась рано. Даже тогда, когда ещё была молодой. Впрочем, сейчас она, стоящая у окна и наблюдающая за пробуждением солнца, почти и не верила, что действительно могла быть юной. Сейчас ей даже казалось, что все эти удивительные приключения, пережитые ею, все страшные моменты, моменты гордости и радости были всего-навсего долгим сном, а она никогда не покидала этого душного, пусть и огромного, дома. Ай иногда сомневалась, что не родилась уставшей, старой и сконцентрированной только на одном. Она знала, на чём именно, и все это знали. Конечно, её зацикленность была её слабым местом, но Ай не привыкла прятать слабости. Показывать уязвимые места наряду с защищёнными её научил ещё он — Мадара. Тогда, когда он преподал ей свой жестокий урок, она ещё не называла его «самой», но и странно было бы так обращаться к мальчишке. Мадара был совсем молодым, когда они познакомились, но он уже знал вкус битвы, и его глаза блестели неумолимо и страшно, стоило кому-то заговорить о Сенджу при нём. Святой завет Учиха — ненавидеть и убивать своих главных соперников, где их ни встретили бы, — Мадара блюл свято. Ай всегда пропускала мимо ушей странные слухи о том, что когда-то, когда она ещё не считалась разумным существом, это было не так. Ай обладала острым слухом даже сейчас. Она сразу услышала, как в глубине дома закопошился, собираясь на миссию, Мамору, и развернулась лицом к пустому и чёрному провалу двери. Сейчас ей казалось, что из этого провала на неё, не мигая, смотрит единственный злобный глаз притаившегося чудовища. «Пора начинать», — мрачно сказала себе старуха и двинулась к внуку навстречу. Мамору уже был у выхода: присев на корточки, он старательно проверял свою сумку. Судя по достаточному объёму этой сумки, миссия обещала растянуться на несколько недель — как и всегда, когда Ай не имела своих заданий. Конечно, между её присутствием и отсутствием Мамору имелась связь. — Куда ты снова собираешься? — спросила Ай, и Мамору прекратил копошиться в сумке. — Ты не докладывал ни мне, ни старейшинам, что тебе снова поручили миссию. — У меня не было времени, бабушка. Сейчас не те спокойные времена… — Что были раньше? — Ай язвительно хмыкнула. — Мамору, ты говоришь глупости. Разве Учиха когда-либо жили в спокойствии? Мамору медленно отставил в сторону сумку и поднялся. Ай не отстранилась, хотя внук был намного выше неё и шире в плечах, нежели она, и даже не опустила головы, потому что ей приходилось стоять лицом к лицу с куда более могучими и опасными людьми. Она всматривалась в лихорадочно блестящие тёмные глаза Мамору, неосознанно искала там то, чего не имело смысла искать. «Нет, не он. Другого такого не будет». Она давно перестала испытывать разочарование, понимая это. Мамору был собой — она не сумела бы его переделать. Она уже пробовала менять людей и давно убедилась, что это совершенно бессмысленное занятие. — Учиха жили в спокойствии, когда Коноха не воевала, — промолвил Мамору. На дне его глаз Ай видела скрываемую злость. — Но Коноха воюет всегда, — сказала Ай, — то с другими странами, то с собственными жителями. И поверь, я нисколько не была бы взволнована, если бы жертвой не избрали нас. Мы проиграли ещё тогда, когда шляпа Хокаге была водружена на голову Хаширамы Сенджу, и теперь всего лишь расплачиваемся за свою тогдашнюю мягкотелость. Щёки Мамору слегка покраснели. — Сандайме Сарутоби заботится о нас, — отрезал он, — и сандайме доверяет Учиха, как ты не понимаешь, бабушка? Он поручил мне и Джуничи важную миссию по шпионажу в Суне… никого другого не выбрали, хотя могли бы. Это значит… -… что от нас отрывают самого слабого, — Ай сузила глаза. — У тебя нет твёрдых убеждений, Мамору, и тебя пытаются перетянуть на сторону Конохи… — Сторона Конохи — это сторона Учиха! — Мамору схватил сумку и сильно сжал её матёрчатые бока. — Бабушка… бабушка, все наши проблемы с деревней возникают из-за того, что мы сидим здесь, внутри стен квартала, что мы не желаем знать никого, кроме друг друга… естественно, что нас боятся и не понимают! — Спроси, кто посадил нас в этот квартал, как подопытных крыс — в клетку, — прошипела Ай. — Спроси, кто кормил жителей деревни глупыми историями о том, какие мы монстры, все эти годы. Кто заставил нас исполнять самые неприятные обязанности, чтобы нас ненавидели ещё больше? Кого мы должны знать, скажи мне, Мамору… кого? Этих пугливых мерзавцев, для которых фамилия «Учиха» — это проклятие? Ты хочешь, чтобы мы дружили с ними, смешивали кровь, теряли свою силу… — Не все таковы, как ты думаешь, бабушка… — И не такова эта девушка? Так? — Ай хрипло хохотнула, когда глаза Мамору уязвлённо расширились. — Как её звали, Мамору? Как? Мамору давно был взрослым и самостоятельным, но повелительный злой голос бабушки заставлял его пристывать к месту. Впрочем, Ай не гордилась этим — она гордилась, когда всего парой фраз вгоняла в ступор Ивао и Кадзуо — своих самых злых противников в клановом совете Учиха. Мамору опустил голову и тихо сказал, будто отрывая от гноящейся раны бинт: — Азуми. — Отлично, — усмехнулась Ай. В этой усмешке желчи было куда меньше, чем опаляющей ненависти. — И ты хочешь выставить нас на посмешище перед кланом этой девушки? Хочешь, чтобы наша самая великая тайна была раскрыта? Мамору поднял на неё звериный взгляд, и в его глазах зажёгся шаринган. — Этого никогда не будет, бабушка, — сказал он. — Азуми умерла. И ты знаешь, что это уже давно случилось. — Я не запоминаю незначительные смерти, — отрезала Ай, — потому что на своём веку я повидала их немало. Мамору опустил голову и стиснул сумку так, что в наступившей тишине Ай отчётливо услышала, как затрещали все грубые длинные швы по бокам. Она видела, как в нём борются законопослушность Учиха и это странное безумие, смешанное с упрямством и непокорностью. Никто из её родственников не обладал этим вольнолюбивым бунтарским духом — только Мадара-сама, но её и его связывали лишь весьма символичные кровные узы. Ай отвернулась и скрестила руки под грудью. — Уходи, — сказала она. — Пусть мне не нравится это задание, ещё ни один Учиха не отказывался от своей миссии. Ступай и выполни то, что тебе поручено, с достоинством. Когда же ты вернёшься… я должна буду поговорить с тобой по душам. — Это опасное задание, бабушка, — Мамору уже поспешно обувался, сидя к ней спиной, — я могу там погибнуть. Сердце Ай сжалось, и она отрубила ледяным резким голосом: — Ты Учиха. Иди и выживай. Она отправила внука на опасное секретное задание с теми же словами, с какими Мадара-сама не раз посылал её в бой в прошлом. Если её прошлое и вправду было, а не снилось ей, пока она дремала тут под гнётом Сенджу и сменивших их Сарутоби.

***

После набега Сенджу поселение Учиха недолго восстанавливалось. На самом деле, на них нападали уже не единожды. Самый разрушительный набег, как рассказывала мать, случился в ночь рождения Ай. Это событие оказалось самым ярким в жизни Хоно Учихи, о котором она повествовала с истинным наслаждением, которое было весьма неловко прикрыто мишурным страхом. — Это всё перемелется, — говорила она, снуя среди обломков, в которых лежала кухня, и пытаясь отыскать хотя бы один котелок. — Нужно радоваться, что осталась хотя бы крыша над головой. В ночь, когда ты, Ай, родилась, было куда хуже. Незадолго до этого на нас напали Акимичи и всё разнесли своими огромными телами, поэтому вместо приличных домов у нас были походные палатки. Я лежала в одной из таких палаток в центре лагеря, куда помещали рожениц и младенцев, и пыталась не плакать, потому что всем было тяжело. Я много спала. И вот… я не знаю, в какой момент именно это произошло. Я очнулась, когда на мои ноги обрушился верх палатки… ох, да вот же он, — наклонившись, Хоно радостно подняла с пола котелок, обмахнула его и повернулась к дверям. Самих дверей, к слову, не было: после набега они исчезли, как будто Сенджу их испепелили или унесли с собой. В разорённом коридоре, где ещё темнели въевшиеся пятна крови и пламени, стоял другой старший брат Ай, Кьёки, и растерянно почёсывал голову. В сражении он попался под могучий удар Сенджу и выжил лишь потому, что Сенджу ударил не своей катаной, а какой-то деревянной балкой, подобранной второпях. Впрочем, последствия драки были налицо: Кьёки плохо видел, слышал и соображал с большим трудом, чем раньше, когда он тоже не славился живостью ума. Мать развернулась к нему и деловито всунула в его свободную руку котелок. Кьёки опустил на котелок непонимающий взгляд. — Это тебе, — Хоно уже деловито сновала в углах и возилась там, как огромная мышь, разбрасывая обломки. — Отнеси, пожалуйста, к колодцу и хорошенько вымой, да и воды потом принеси, у нас кончилась. Кьёки смотрел на мать с изучающим непониманием с пару мгновений. Она, впрочем, не обращала на него внимания, поэтому Кьёки не осталось ничего, кроме как, вооружившись котелком, отправиться к колодцу. Ай скрестила ноги под столом и понадеялась, что его не завалили и не отравили, как это уже не раз бывало в прежних набегах. Сенджу, если им не удавалось разгромить Учиха наголову и выгнать с обжитых территорий либо вырезать всех под корень, прибегали к самым подлым и действенным методам борьбы. Они заваливали и травили колодцы, оставляли капканы в кустах и поджигали сады и огороды. Ай помнила, что в прошлом году, когда атака была особенно сильной, её маленький сосед попался в такой капкан, собирая ягоды. Его рука была настолько изуродована, что и лучшие ирьёнины не смогли помочь — пришлось произвести ампутацию. С тех пор Ай не видела мальчика (это было весьма странно, ведь они жили в одной деревне), но ни разу не поинтересовалась, куда он мог исчезнуть и что теперь с ним. В конце концов, у неё всегда находились дела поважнее. — Когда обломки обрушились ко мне на ноги, я закричала, — Хоно уже суетилась в другом углу, силясь восстановить семейный очаг. — В прорехе палатки виднелось небо, и оно было чернее, чем мир, который видит слепец. А затем посреди этого мрака показалось красное пятно — это был Сенджу с выдавленными глазами. Кровь стекала по его щекам, капала на нагрудник, проломленный в битве, а оттуда — на мои ноги. Я не успела даже подумать, что мне делать и как спастись — Сенджу упал на меня мёртвый, и я закричала от страха и боли. В то же мгновение родилась ты, и ты барахталась в луже крови чужого человека, перед тобой лежал наш старинный враг. Я рожала одна, потому что все остальные сражались, но потом, когда ко мне пришли повитухи, они сказали: «Твоя девочка будет замечательной воительницей, Ай». Надеюсь, что так и окажется в самом деле. Ай отвернулась и закусила губу. Только Хоно и могла говорить шумно, стремительно и спокойно, словно её ничего не волновало — а между тем в затхлой мастерской отца, единственном помещении, которое Сенджу при налёте не разгромили, лежало остывшее, окоченевшее тело кузена Ай. Ему было всего-то четырнадцать, а теперь его проломленную голову тщетно старались прикрыть траурными тканями, чтобы посмертное уродство не так бросалось в глаза. Тётка Ай, сестра Хоно, плакала перед длинным столом, на котором лежало тело, а в других комнатах вовсю велись ремонтные работы — словно ничего страшного и не случилось. Ай вдруг почудилось, что она задыхается. — Прошу прощения, — сказала она и выбралась из-за стола, — мама, папа, я хочу потренироваться. Вы не будете возражать? Отец опустил руку, в которой сжимал несколько длинных гвоздей, мать даже на минуту не прекратила сосредоточенной возни в углах кухни. Их молчаливые кивки Ай восприняла как знак согласия и быстро направилась прочь из дома. Ещё никогда в жизни ей не было здесь так неуютно, как сейчас. Улица всё ещё несла на себе следы разорения. Многие дома, на которые Ай привыкла смотреть, выходя, отсутствовали вовсе или лежали в руинах, а на их местах тянулись длинные, неровные, глубокие борозды. Крупные комья земли были разбросаны по сторонам, на дне воронок сидели вороны и увлечённо что-то клевали. Со стороны они походили на шевелящуюся грязевую кучу. Ай ступала очень осторожно, выставив руки в стороны, и внимательно глядела себе под ноги. После набегов Сенджу очень легко было попасться в ловушку или напороться на брошенное кем-то оружие. Сюрикены, поблескивая острыми краями, торчали в стволах деревьев. Кунаи рыхлили почву, и солнце бросало сноп ярких лучей на их обмотанные белыми бинтами рукоятки. В густом и тяжёлом воздухе очень отчётливо ощущался запах дыма, крови и страха — привычная смесь, которую так горько было вдыхать наутро после сражения. Наклонившись, Ай схватилась за рукоятку длинной, красивой катаны. Катана была воткнута в скопление каких-то обгоревших деревяшек — наверное, остова сарая, который раньше стоял на этом месте и принадлежал её двоюродному дядюшке с отцовской стороны. Рукоятка катаны была жёсткой, побуревшей от крови, но лезвие почему-то оставалось чистым, как горный хрусталь. Ай увидела в нём отражение собственных широко раскрытых, заинтересованных чёрных глаз — а ещё она заметила вдали две странные фигурки, танцующие диковинный танец. Ай выдернула катану из земли в одно движение. Гибкая, как кошка — её учили двигаться плавно — она скользнула прочь от разрушенного сарая. На улице не было больше никого, кроме неё, но этому не следовало удивляться. Основные силы Учиха сейчас были разрознены. Один отряд, поисковый, занимался обнаружением и истреблением Сенджу, которые могли потерять связь с основными силами и остаться на чужих землях. Другой отряд, охранный, патрулировал границы лагеря и старался не допустить повторения вчерашней трагедии. Отец Ай заявил, что в нынешний караул поставили лучших сенсоров, и мать почему-то успокоилась. Третий отряд, в который определили самых юных и малоопытных шиноби, отстраивал лежащий в руинах лагерь, и этот отряд сейчас работал вдали от улочек, где жила Ай. В первую очередь надлежало восстановить дома старейшин и главы клана, Таджимы-самы. Где в это время находился сам Таджима-сама, Ай не могла предположить, однако она предполагала, что сейчас тот подбадривает клан, ищет проклятых Сенджу, убивает их — делает именно то, чего от него сейчас ожидали все. Но где же тогда находились сыновья Таджимы-самы, когда они были так необходимы своему клану? Многие Учихи задавались таким вопросом — и Ай тоже, пока не увидела две фигурки, танцующие друг напротив друга в неверных отблесках глубоких чёрных теней. Солнце то вспыхивало золотистыми лучами, то пряталось прочь, и лишь сияние их алых глаз разгоняло мрак. Они скользили друг напротив друга, бесшумные и опасные, и у каждого в руке была такая же катана, как и у Ай. Но если для Ай катана была загадочным и опасным новым предметом, то юноши управлялись с нею легко и непринуждённо. Они наклонялись, поворачивались, и яркие золотистые лучи вспыхивали багровым на острой кромке лезвия. Сосредоточенные алые глаза полыхали упрямством, настойчивостью — и ненавистью. Ай сделала шаг вперёд. Это зрелище было слишком притягательным, слишком странным и удивительным, чтобы она сумела противостоять искушению. Её манило, влекло к этим танцующим смертоносный танец фигуркам, и ничего в её голове больше не казалось значимым, кроме их движений. Два парнишки сражались молча и уверенно, будто взрослые, но она и не сумела бы назвать их юнцами. Юными Учихи считали лишь тех, кто не мог совладать со своей силой, обуздать и развить её. У этих сражающихся сила бурлила в каждом нерве, в каждом взгляде; они двигались синхронно, и сам воздух пел жестокую песню кругом них, когда их гибкие клинки скрещивались. Они были средоточием силы — той самой, которую восхваляли отец, Таджима-сама, старейшины и вообще все Учихи, которых Ай уважала, знала и ценила. Она не видела ещё ничего столь же прекрасного, столь же завораживающего… и пугающего. Ей никогда прежде не доводилось чувствовать себя оцепеневшей от восторга, пристывшей к месту с широко раскрытыми глазами и глупо распахнутым ртом. Никогда ещё её сердце не сжималось, когда оба танцующих подходили опасно близко к пропуску удара и поражению. Её сердце билось в такт с их движениями. Она не видела ничего, кроме обожжённой пустоши, развалин старого лагеря, в котором жила, и не прекращающих свой загадочный танец молодых людей с обнажёнными катанами. Длинная грива смоляных волос у первого, что казался старше и выше, отливала загадочной синевой, когда на неё падали отблески солнечных лучей. Гладкие тёмные волосы другого, собранные в хвост, не сияли, даже когда их ласково касался рассеянный свет. Они были быстрее мысли, проворнее инстинкта и яростнее самой безумной страсти. Они были воплощением дикого огня, который и дал жизнь всем достойным Учиха, о которых слышала и читала Ай. Хрустнула хрупкая ветка, и девочка замерла. Танец оборвался, а вместе с ним оборвалась, казалось, самая важная и нужная струна в её сердце. Юноши застыли, катаны в их руках опустились. Загадочная сила, наэлектризовавшая густой, пропитанный гарью и кровью воздух, исчезла, и остались только они трое — да пустой, разорённый мир кругом них. Мадара медленно вложил клинок в ножны и откинул назад спутанные волосы. Его гордое лицо было холодным и отстранённым, когда он смотрел на Ай и щурил глаза, в которых всё ещё горел безумным и кровожадным светом шаринган. — Что ты здесь делаешь? — резко спросил он. — Я хотела потренироваться, — бесстрашно сообщила Ай. — Я хочу сделать больше, чем я сделала вчера. Мадара усмехнулся, и уголок его рта резко дёрнулся. — Ты что-то сделала? — холодно спросил он. Ай надменно выставила вперёд подбородок. Она не могла отвечать на презрение положенной покорностью; намеренное пренебрежение заставляли говорить гордость, которая всегда жила у неё в душе. — Я убивала Сенджу вместе с тобой! — воскликнула она. — И я хочу убить ещё больше! Другой юноша медленно повернулся к ней. Равнодушные алые глаза посмотрели на Ай как на нечто неважное, ничтожное, всего лишь путающееся под ногами. Тихий мелодичный голос заметил: — Это твоя обязанность. Ай предпочла проигнорировать его слова. Она смотрела только на Мадару — на сгусток безумной, опасной энергии, стоявший против неё. Даже когда Мадара не сражался и не говорил, от всей его фигуры невидимыми волнами расходилась безумная энергия, и устоять перед этой энергией было почти невозможно. Ай и не хотела сопротивляться. — Так научи меня, — она выставила катану перед собой и шагнула к Мадаре ближе. — Научи меня! Мы сражались вместе вчера. Покажи мне, как делать лучше! Мадара только фыркнул: — Меня таким простым вещам никто не учил. Когда ты пробудишь свою силу — тогда и приходи. Может быть, ты и будешь достойна. — Да что тебе сейчас не нравится? — Ай раздражённо топнула ногой. — Ты не Учиха, — меланхолично промолвил второй юноша. Алые глаза его не меняли равнодушно-созерцательного выражения. — Пока твой шаринган спит, ты просто мусор под нашими ногами. Ай яростно встряхнула головой, и пряди её волос рассыпались по плечам, выбившись из неаккуратной причёски. Она задыхалась от обиды и возмущения, и лишь с большим трудом ей удавалось стоять спокойно, не ввязываться в глупую и бессмысленную драку. — Мусор? Я мусор?! — прошипела она. — Я — Учиха! Нравится тебе это или нет, но я Учиха, спит мой шаринган или нет! Я уже убивала Сенджу, слышал? Я убью ещё больше, только… — Пока ты не умеешь ненавидеть, ты не Учиха, — отрезал молодой человек. — Не мешай ни мне, ни аники. — Я просто хочу пот… Юноша исчез прежде, чем Ай успела договорить. Ей хватило половины вдоха, чтобы обнаружить его стоящим позади, стоящим в опасной близости, прижавшимся к ней, но не с дружеской открытостью и простотой. Кончик его катаны был прижат к её горлу, и она чувствовала, что сталь, щекочущая кожу, остра, как и у любого боевого клинка. Слабый шелестящий шёпот заставил её вздрогнуть от унижения и обиды. — Ты ничего не поняла, правда? Твои глаза не видят того, что доступно нашим. Ты можешь лишь наблюдать, но пока ты не способна делать выводы. По сравнению со мной и аники ты — полуслепой щенок, который ещё даже не научился твёрдо стоять на ногах. Твои возможности ограниченны, и твой разум закрыт для многих вещей. Для тебя твоя собственная чакра — это непознанный дремучий лес. Ты ничего не стоишь, пока ты не знаешь, какова твоя чакра, и научить тебя это понимать никто не может, лишь ты сама. Так что иди и учись этому сама. — Ты можешь стать Учихой, — ледяным тоном присовокупил Мадара, — иди и выживай.