Ниточки

Ай сердито переставляла статуэтки внутри своего шкафчика. Этот шкафчик был заветным её сокровищем, и, если бы случился пожар или на Коноху напали, она в первую очередь стала бы спасать именно те богатства, что хранила там, внутри, под замком, который поддавался лишь одному ключу. Вещи, собранные в шкафчике, не представляли особенной ценности ни для кого, кроме неё самой. Это были мелкие сувениры из прошлого, как она теперь говорила на людях. Про себя же Ай всегда добавляла, что именно эти вещи доказывают ей: она не спала, не воображала глупости, а действительно жила той самой увлекательной, опасной и удивительной жизнью, которая сейчас обрастала легендами на языках сплетников-Учиха. Когда Ай злилась, когда её что-то расстраивало или же ей попросту хотелось побыть одной, она подходила к шкафчику, растворяла скрипучие дверцы и медленно начинала перебирать свои сокровища. Ай никогда не любила роскошь и не старалась накопить богатство. Беспокоилась она только о деньгах, да и то — после замужества, когда Учиха осели в Конохе и стали привыкать к оседлой жизни. Она скопила совсем немного ценностей, но именно потому каждая вещь, которую она пропускала промеж пальцев, была для неё дорога особенно. Учиха Ай владела старым, потускневшим от времени медальоном, внутри которого раньше, давным-давно, ещё до того, как Ай его открыла, лежал локон смоляных волос. Этот медальон, вдавленный посредине и забрызганный кровью, сняли с мёртвого тела её мужа. Айоши носил медальон не снимая, но Ай никогда не приходилось заглядывать внутрь, и она не могла сказать, что мелкие тайны супруга её вправду интересуют. На самом деле, она ещё в детстве уяснила от матери, что мужчинам следует давать определённую свободу действий, иначе брак не продержится долго. Ай держала Айоши на длинном поводке, но никогда не забывала намекнуть ему, в чьих руках конец этого поводка. И вот пришёл день, когда ошейник стал пустым и ненужным, а в пальцах Ай прокрутился заветный медальон. Она открыла дверцу совершенно случайно, а локону не уделила особенного внимания. Она даже не знала, когда Айоши ухитрился добыть её волосы. Сыновья были оскорблены, когда узнали, как Ай поступила с локоном, но придержали возражения при себе. Ай не понимала сентиментальности в людях и в их поступках, и не следовало надеяться, что она сумеет это понять, прожив увлекательную долгую жизнь. Медальон она всё же сохранила и по сей день держала в шкафчике. В конце концов, это было единственным напоминанием о муже, которое не попросилось бы в утиль, как одряхлевшие кимоно и рукописи, что Ай не стала бы читать, поскольку они не представляли для неё интереса. Отложив медальон, Ай взяла другую вещь — маленькую серебристую диадему с выгравированным гербом семьи Учиха. Это был подарок, который Изуна собирался поднести своей возлюбленной. Бесполезная вещь, ни разу не побывавшая в употреблении, странными окольными путями перешла к Ай и теперь находилась в её владении, хотя старуха не раз спрашивала себя, не стоит ли избавиться от мусора, не имеющего к ней отношения. Впрочем, Изуна был братом Мадары-самы, и Мадара-сама когда-то держал диадему в руках. Он сам её выбрал и посоветовал брату — это Ай помнила хорошо, потому как стояла тогда рядом. Она старалась следовать за Мадарой-самой неотступно, но он, очевидно, не слишком нуждался в её поддержке и помощи, ведь он бросил её и всех соклановцев во враждебной деревне, а потом вернулся, чтобы убить. Ай знала, что он расправился бы с каждым Учихой в квартале, если бы сумел одолеть Хашираму, но это не заставило бы её изменить своё отношение к Сенджу, к хозяевам нынешней жизни, которых она с детства ненавидела. Она встретила бы свою смерть достойно и ни о чём не сожалела бы так, как делала это теперь, не имея возможности ничего исправить. Время, увы, не поворачивается вспять и никому не даёт второго шанса. Все свои упрёки Ай высказывала статуэтке Мадары-самы. Гладкая, со стершимися чертами лица, она чаще других сокровищ попадала к старухе в руке. Ай не знала, почему, но статуэтка успокаивала её одним своим видом. Крохотный Мадара в тяжёлых доспехах вселял в неё уверенность, как это раньше делал его живой и дышащий прототип, и Ай чувствовала себя сильнее. И она начинала надеяться.

***

— Это очень важное задание, — продолжал Таджима-сама, склоняясь над длинным листом пергамента. — Из всех кандидатов ты подходишь как нельзя лучше, Ай. Ты отправишься в лагерь Сенджу и разведаешь обстановку в их лагере. Если тебе удастся подслушать что-то, касающееся их планов на будущее… — Подождите, — Ай поднялась, и взоры всех старейшин в круге ядовитыми стрелами впились в неё. Ай закрылась руками, сглотнула, чтобы набраться мужества, и возразила: — Таджима-сама, вы знаете, что у меня нет шарингана. Вы точно хотите поручить мне миссию? Или, может, вы собираетесь от меня избавиться? В шатре главы клана, где проводились важнейшие собрания, поднялся недовольный ропот. Учихи активировали шаринган, всматриваясь в Ай злобными алыми глазами, шипели и вздёргивали над головами напряжённые кулаки, будто бы хотели швырнуть чем-то в одинокую маленькую девочку, которая пришла сюда впервые за руку со старшим братом. Он сидел сейчас где-то в дальних рядах, куда помещали не особенно важных членов клана, вместе с родителями, и Ай видела, что его глаза посылают в неё молнии. Вызов к главе клана стал большой неожиданностью для всех членов её семейства. Восстановление разрушенного лагеря прошло быстро, и Учихи снова зажили привычной жизнью. Ай снова приступила к тренировкам, заметно увеличив нагрузку, хотя мать не рекомендовала ей это, предостерегая от осложнений «по женской части», как она деликатно выразилась. Ай не имела представления, что такое осложнения по-женски, но переспрашивать не решилась, поскольку таинственный вид матери обещал выматывающую получасовую скучную беседу о том, что Ай пока понять не могла, но обязана была постигнуть как можно скорее — желательно, немедленно, лишь бы не разочаровать мать. Девочка усердно молотила поленья и старалась уворачиваться от сюрикенов, которыми в неё бросался младший брат Моэру. Ай пока не проявляла особенных ловкости и скорости, но и Моэру не славился точностью, поэтому результаты тренировки казались девочке удовлетворительными. Во всяком случае, до тех пор, пока она не вспоминала о Мадаре и его брате, о танце, который эти двое танцевали на руинах лагеря. Движения молодых воинов были совершенны, а блеск их шарингана манил и пугал одновременно. Ай не могла выбросить это воспоминание из головы и лелеяла его, восхваляя про себя неприступных и страшных Мадару с братом. Сыновья главы клана должны были быть самыми лучшими — и они были. Ай становилось неприятно обидно и горько, когда она понимала, сколь велик разрыв между их силами и умениями. Поэтому она снова разбивала в кровь костяшки, злобно таращилась в стену, мысленно призывая: «Приди, приди, шаринган!» — дралась на палках с братьями и всеми Учихами, какие подходили по возрасту, осваивала простейшие техники. Но ей, очевидно, суждено было вечно стоять в тени неповторимых мастеров, которые сражались, танцуя, и не боялись смерти. Ай жаждала и боялась встречи с ними, поэтому, когда её привели в просторный тёмный шатёр и поставили перед лицом Таджимы-самы, она сразу опустила взгляд и забыла все наставления, которыми её в спешке снабдила мать. Её умений и памяти хватило только на почтительный поклон, во время исполнения которого она чуть не упала: ватные ноги с трудом держали её. Краем глаза Ай покосилась на татами рядом с Таджимой-самой и, увидев неподвижные большие пальцы босых ног, икнула, заливаясь краской. Один из сыновей Таджимы-самы точно был здесь сейчас: как сообщил ей брат по пути к шатру, глава клана никому не позволял сидеть справа от себя, кроме своих отпрысков. — Будь покорной и умной, — таковы были последние слова, которые Ай услышала на пороге, — ты должна им понравиться, чтобы они тебя заметили. Иначе тебе редко будут давать миссии. Слово «миссия» было для Ай чем-то, что должно было сразу повергнуть её в священный трепет. Именно на заданиях она могла не только заработать, но и прославиться. Она могла принести пользу, убивая Сенджу — а в том, что Учихи только этим и занимаются, она не сомневалась ни единого мгновения. Её мечты исполнялись. Ей даровали задание, которое сделало бы честь любому начинающему шиноби — но Ай колебалась. Она знала много счастливчиков, которые уходили выполнять приказ без сомнений, веря в удачу — а потом умирали. Их тела не всегда доставляли домой, но в том, что не выжил никто из опрометчивых храбрецов, были убеждены все Учихи. — Я хочу жить, — сказала Ай просто и спокойно, и её голос перекрыл ворчание собравшихся. — Думаю, что все тут этого хотят. — Отрекаться от своих обязанностей — позор, — заметил Таджима-сама и поднял на Ай взгляд. Девочке стоило большого труда посмотреть на главу клана так, чтобы ненароком не заметить его сыновей. Один сидел от Таджимы по правую руку, и это, очевидно, был Мадара — старший и наследник, другой, чьего имени Ай не знала, сидел по левую. Она не могла быть в этом уверена, но ей казалось, что оба юноши внимательно глядят на неё, как будто оценивая. — Я не отрекаюсь, — сказала Ай. — Я пытаюсь выяснить, готова ли я к этому. Понимаете, будет очень досадно, если я провалюсь и умру. Глаза Таджимы-самы сузились. Сейчас они походили на два куска холодного агата. — Так не провались же, — прошипел он, как будто бы выплёвывая проклятие, и в шатре снова стали негромко переговариваться. Ай сжала губы. Разговор с главой клана требовал от неё немыслимого напряжения воли и храбрости. Тем более, ей требовалось оставаться сконцентрированной, чтобы не посмотреть на Мадару или его младшего брата и не утерять над собой контроль. — Я не обладаю шаринганом, — сказала Ай, — пока. И я не очень хорошо представляю себе, как следует шпионить. — Ты ниндзя. Чему тебя вообще тогда учили, если ты не можешь сделать даже это? Ай нервно дёрнула плечами. — Знаете, на самом-то деле, я не особенно много знаю. Дело в том, что мне в будущем месяце исполнится семь. Меня недавно начали учить. — Ты убила Сенджу, — в невозмутимом голосе прорезалось удивление. — Тебя этому не обучали? Где-то среди рядов одинаковых темноволосых голов энергично закачались головы родственников, но Ай даже не взглянула на них. Колючее внимание окружающих пугало и раздражало её, и она не знала, куда ей деваться, где спрятаться, чтобы её, наконец, оставили в покое. Особенно пристально за нею следили с татами на возвышении, где Таджима-сама принимал гостей, откуда он оглашал свои вердикты на клановых собраниях. Большая светлая палатка вдруг стала для неё очень тёмной и душной. — Мадара, — Таджима-сама повернулся к татами справа от себя, — ты знал об этом? Мадара отвечал без раздумий, с лёгкой насмешкой в ломающемся голосе: — Я не заостряю на этом внимание. — А стоило бы заострить! — сердито заметил Таджима. — Ведь сейчас мне некого отправить к Сенджу на разведку, а сделать это нужно как можно скорее. Что теперь делать, Мадара? Ай робко подняла взор. Давящее ощущение слежки исчезло: это Мадара перевёл взор на отца и пожал плечами. Он не казался почтительным сыном и не пытался таким притвориться. Пока он говорил, Ай наблюдала за ним пристальнее, чем он — за нею, и её охватывало убеждение в том, что Мадара вовсе не заинтересован в собрании. — Вероятно, отрядить кого-то другого. — Нет никого, — певуче прозвучал голос с левого татами в центре. Ай сразу узнала человека: это был младший брат Мадары, красавец с отстранённым тонким лицом, который дал ей уничижительный совет не вертеться рядом с ниндзя его уровня и не напрашиваться в ученики. — Только вот такие неопытные ребята и остались. Всех прочих мы не можем туда отправить, Мадара. Нужен именно молодой ниндзя. Дети на ярмарках привлекают мало внимания. — А что, — удивился Мадара, — у Сенджу намечается какая-то ярмарка? — Да, — тут же ответил певучий чистый голос. — Даже они иногда развлекаются. Но вы все понимаете, что у Сенджу обычаи зверские, да и отдыхают они тоже как нелюди. Когда им взбредает в голову немного повеселиться, они собираются огромными толпами, откупоривают бочки саке и пьянствуют. Чтобы саке не кончилось сразу, они закупаются у торговцев, а торговцы всегда подвизаются рядом с теми, кто способен заплатить. Они раскидывают свои шатры у Сенджу в лагере и сбывают безделушки, которые успели накопить. Подтягиваются музыканты, танцовщицы, даже гейши… — голос дрогнул от презрения, но тут же снова стал холодным и скучающим. — Словом, в лагере творится сущий бедлам. Сенджу расслаблены и спокойны, но каждого взрослого человека они обыскивают на воротах. С детьми такого пока не происходило. Они беспрепятственно могут проникать в лагеря. Я сам делал так, когда был мальчишкой. В повисшем молчании вдруг прозвучал насмешливый голос Мадары: — Отото, но ты и пока ещё тоже мальчишка: даже борода не начала пробиваться. — Достаточно, — железным голосом промолвил Таджима-сама и повернулся к левому татами. — Благодарю за информацию, Изуна. — Был рад стараться, ото-сама, — благочинно ответил Изуна, и его татами слегка скрипнул, когда он наклонился, складывая руки в традиционном благодарственном жесте. Ай тем временем набралась смелости настолько, что подвела взор вплотную к татами Мадары. Теперь она чувствовала себя настолько сильной и уверенной, что даже быстро, в один миг, мельком, посмотрела на него — и вернулась к нему опять. Мадара сидел на татами с грациозностью героя из сказаний, и его непослушные тёмные волосы были отброшены с лица, скреплены на затылке тугой тёмной резинкой. Когда длинные лохматые пряди не оттеняли его кожу, он казался моложе и выглядел на свой возраст. Ай даже дрогнула, поняв, что Мадаре едва ли минуло пятнадцать лет. Он действительно был очень юн, и у него, как и у Изуны, не имелось даже намёков на растительность на лице. Хотя, возможно, Мадара очень чисто и аккуратно брился: мужчины клана Учиха питали странную неприязнь к бородам и усам, которые так любили представители клана Сенджу. Тёмные глаза Мадары озорно блеснули, и Ай совершенно отчётливо увидела, как он подмигнул ей. Она тупо моргнула: на поле боя этот молодой человек, которого она встретила мальчиком, был зол, решителен и мрачен. Для Ай было кощунством счесть, что он может находиться в ином настроении, кроме располагающего к кровавым расправам. Таджима-сама исторг усталый долгий вздох, и его босые ноги прочно упёрлись в жёсткий татами. Ай тут же сконцентрировала взгляд на ступнях главы клана: именно они сейчас воплощали для девочки личность лидера, и именно к ним она стала бы обращаться, не смея посмотреть Таджиме в лицо после того, как она взглянула на Мадару. Слишком велика оказалась бы разница между ними двумя, и какая-то частичка Ай понимала это, а потому береглась от глубокого разочарования. По счастью, Таджима умел разговаривать так, как Мадара не говорил: уверенно, сильно, с интересом и пылом в голосе. Он говорил как лидер, и поэтому Ай слушала так же внимательно, как она стала бы, если бы слово взял Мадара. — Что ж, поскольку нам действительно необходимо попасть на ярмарку как можно скорее, придётся выбрать кого-то для подстраховки. Юноши! Те из вас, кому от шести до двенадцати, кто готов сразиться с Сенджу во имя нашего клана, выступите вперёд и поднимите руку! Ай внимательно огляделась. Кругом неё царствовала угрюмая тишина. Учихи, понурившись, смотрели себе под ноги и молчали, как будто бы не слышали страстного, искреннего призыва. Мёртвая комната была полна раздумывающих ниндзя, и Ай ждала, пока хоть кто-то шевельнётся. — Юноши! — повторил Таджима. — Глаза ваших отцов, матерей и сестёр смотрят на вас! Ваши братья берут с вас пример! Если вы действительно мужи, вставайте и деритесь! В тягостном молчании особенно насмешливо прозвучал резкий, грубоватый, с хриплыми нотками голос Мадары, который неожиданно заметил с мрачной иронией: — Кажется, мужей здесь нет. Изуна, вероятно, тебе придётся притвориться ребёнком, отото… Изуна издал мрачное пофыркивание, и Ай услышала, что он уже набрал в лёгкие воздуха, дабы возразить — но ему не позволили сказать ни слова. Изуну неожиданно перебил резкий, звонкий и решительный мальчишеский голос, который прозвенел из задних рядов и наполнил всю комнату, словно похоронный звон большого колокола. — Таджима-сама! Я готов! Ай приподняла голову. Соклановцы в удивлении оборачивались, робкий и неуверенный шёпот перелетал от одного человека к другому, замирал на устах, но тут же стремился дальше. Холод, сковавший воздух, неожиданно сменился чудовищным жаром, и все собравшиеся стали толкать друг друга локтями и стукаться головами, поворачиваться на источник звука. Смельчак медленно поднялся, и Ай увидела его. Он был виден всего по середину груди: невысокий черноволосый мальчишка с блестящими тёмными глазами, которому не получилось бы дать больше десяти лет на вид. Он казался таким же неприступным и решительным, как сам Мадара, и его обветренные бледные губы были сжаты в угрюмую тонкую линию. Неровный загар покрывал его упрямое квадратное лицо, зубчатой линией обрываясь у основания жилистой худой шеи, которая казалась слишком длинной для воротника простой чёрной рубашки. Клановый герб был вышит на воротниках, манжетах и середине груди — поблёкший белый веер Учиха, раздувающий огонь. Ай украдкой взглянула на возвышение. Таджима, Мадара и Изуна стояли, застыв, словно групповое изваяние, и внимательно изучали мальчика. Изуна улыбался уголками тонких губ, Таджима хмурил широкие тёмные брови. На лбу Мадары тёмными складками обозначились злые морщины, он словно бы порывался сказать что-то, но силой удерживал слова внутри себя, словно в темнице. — Представься, — гулко велел Таджима-сама. — Выйди к нам и представься. Хотя мальчик сидел позади, ему легко удалось выбиться вперёд. Учихи сами расступались перед ним, как будто боялись чем-то от него заразиться, но он даже не смотрел, мимо кого шагает. Его голова была высоко поднята, и широко раскрытые тёмные глаза-угольки горели воодушевлением. В несколько мгновений он достиг пустого пятачка, где стояла Ай, и замер плечом к плечу с нею. Тепло, исходящее от него, заставило её кожу покрыться мурашками. Ведущей стихией воинов-Учиха был огонь, но казалось, что этот мальчик весь соткан из пламени, что он сам — большой пламенный язык, с помощью гендзюцу превращённый в человека. — Айоши Учиха, Таджима-сама, — громко и звонко отрекомендовался мальчик. — Мне девять с половиной лет. Я умею убивать Сенджу, шпионить и был однажды на ярмарке. — Почему это не отражено в отчётах, Мадара? — Они могли погибнуть в пламени, — не моргнув глазом, ответил тот. — Но я помню Айоши Учиху. Тебе повезло, что ты не умер. Два ледяных взгляда столкнулись, и мальчик не опустил головы. — Я выжил не потому, что мне повезло, Мадара-сан. Я боролся и учился — всё, как Вы мне сказали. Таджима-сама моргнул. Он, видимо, не понимал, что происходит, как не понимала этого и Ай. — Что ж, раз ты, Айоши Учиха, готов, раз послать нам больше некого, то миссию по проникновению в лагерь Сенджу я доверяю вам двоим. Так как у тебя больше опыта, ты назначаешься капитаном. Все карты и планы я передам тебе сегодня вечером. Зайди ко мне в шатёр, когда начнёт смеркаться. А пока используй оставшееся время с умом и попрощайся со своей семьёй. Я не могу дать тебе гарантии, что ты не умрёшь. Айоши только поклонился и негромко сказал: — Никогда нельзя давать такую гарантию, Таджима-сама. Это были те самые мудрые слова, что Ай потом не раз пришлось себе повторить.