Ниточки

— И вот, — грустным голосом вещал Айоши, тараща несчастные круглые глаза, — мамка с папкой погибли, мы с сестрёнкой совсем одни, и чего дальше делать, не знаем… тётенька, тётенька! — он заголосил, будто нищий, у которого из рук вырывают кружку с подаяниями, и подался вперёд, хватаясь за грубые полы одежды изумлённой крестьянки, — тетёнька, ну пожалуйста, дайте нам хоть корочку хлебца! Пожалуйста! Тётенька, мамка и папка и умерли, мы с сестричкой совсем одни остались… Ай отвела взгляд и с трудом удержала на губах проклятие. Она умела ругаться достаточно неплохо: будучи единственной дочерью в семье, окружённой старшими братьями, она с детства слышала крепкие словечки, когда те проигрывали в спаррингах или никак не могли отточить требуемое дзюцу. Родители нещадно колотили отпрысков, пытаясь таким образом очистить их языки, однако грязные словечки оставались в памяти и уютно пускали там корни, ибо подчас выразить свои эмоции при помощи только цензурных выражений казалось невозможным. Айоши весьма умело разыгрывал полуграмотного сироту, воя, цепляясь за сердобольную крестьянку и рассказывая небылицы о погибших родителях. Ай даже тошнило, когда она, глядя на Айоши, понимала, что тому его спектакль, кажется, нравится. Изумлённая женщина стояла в нелепой позе, вскинув руки и покачивая головой, а её глаза блестели сочувствием и тревогой. Айоши умел давить на жалость: три минуты спустя того, как он кинулся к крестьянке с плачем и мольбами о еде, та уже сама плакала, причём настолько искренне, что Ай затошнило ещё сильнее. Айоши радостно подмигнул ей, когда женщина сгребла обоих детей в охапку и прижала к своей широкой груди, бормоча: — О великий мудрец, бедные ребята… конечно, я вам не дам пропасть. Пойдёмте со мной, бедные… какие же вы худенькие… Ай задыхалась в мощных объятиях доверчивой жертвы, а Айоши, удобно, как змея, извернувшись, сверкал на неё большими чёрными глазами и тонко ухмылялся. Кажется, сейчас он сравнивал себя с великим мудрецом, разыгравшим отменную партию в шогги. Его увёртки возымели положительный эффект: крестьянка уверенно взяла Айоши и Ай за плечи и повела в деревню, не уставая приговаривать, что накормит и напоит их до отвала, а при случае постарается усыновить. Это, конечно, было лишним: крестьянке потребовалось бы разрешение самого правителя деревни, а Ай не считала нужным показываться ему на глаза. В конце концов, поселением правил Сенджу, а Сенджу чуяли Учих за милю. К тому же, Ай и Айоши, хотя уже обладали чакрой, пока не умели её маскировать; на близкой дистанции их сразу же раскусили бы. Сенджу расположились в небольшом передвижном лагере, который издалека походил на сумасшедший балаган (но именно балаганом он, без сомнения, и являлся. В ярмарочный день все подступы к деревне были забиты телегами, повозками и каретами всех сортов, цветов и мастей. Верхом на мулах ехали крестьяне и торговцы, лошадей оседлали самураи, вольные воины и телохранители особ благородного происхождения. В грубо размалёванных открытых повозках катили жулики и шарлатаны на любой вкус: от безвинных ярмарочных фокусников, заклинателей огня, змей и шпагоглотателей до прорицателей, танцовщиц в весьма откровенных ярких тряпках и аукционеров с гигантскими георгинами в петлицах накидок. Громыхали колёсами на дорожных колдобинах повозки, груженные фруктами, овощами, поленьями, каменьями и даже песком. Во главе длинной колонны катил, поднимая пыль, фургончик с хурмой, на крыше которого сидел в компании сямисэна длинноногий парень в кислотного цвета странном балахоне и грыз сочную мякоть, разбрызгивая сок. Чуть дальше двигалась процессия жонглёров: они подбрасывали в воздух самые разные предметы и ловили их, запуская бесконечный круг, от которого начинало рябить в глазах. Левее на своих двоих тащились унылого вида музыканты при побитых инструментах: кажется, они так устали, что не могли выдавить из себя ни единой нотки, даже откровенно фальшивой. За ними весело подпрыгивала карета с закрытыми окнами и опущенными занавесями; на дверцах кареты была нарисована тугая уродливая спираль. — Что это, аники? — помня о легенде, спросила Ай. Она терпеть не могла разговаривать наивным писклявым голосом, который хотел слышать от неё Айоши, и поэтому большую часть дороги молчала. Несомненно, его требование помогло ему заманить девочку в иную ловушку: теперь она и сама не стала бы ничего у него спрашивать, а это только играло Айоши на руку. — Герб клана Узумаки, сестра, — поучительным тоном ответил он, и его чёрные глаза весело засверкали. — Это — один из самых могущественных кланов во всём мире шиноби, и они живут там, где реки бьются о пороги. Я слышал, что их зовут красноволосыми дьяволами. — Всё верно, — покачала головой крестьянка, — я помню, как Сенджу-сама воевал с Узумаки: я ещё совсем девчоночкой была, — а теперь, видишь, времена меняются. В последнее время Узумаки сюда зачастили, и я, кажется, знаю, почему. — Почему, тётенька? — умильным голосом поинтересовался Айоши, и крестьянка охотно сообщила: — Знаете ли, у нашего главы сын есть… — Ага! — поддакнул Айоши. — Знаю, светлый такой, на альбиноса ещё похож! — Нет, я не о юном Тобираме говорю, — поморщилась крестьянка. — У нашего главы два сына: один, старший, с длинными каштановыми волосами — это Хаширама, наша надежда, прекрасный юноша; и младший, тоже гений и красавец — Тобирама. Так Хаширама уже входит в возраст, ему пора бы и жениться. Не удивлюсь, если наш господин хочет сосватать ему одну из дочерей старого красного чёрта Узумаки. — А у него дочери есть? — пропищала Ай. О том, что у главы клана Узумаки вообще могут быть какие-то близкие родственники, она ни разу не задумывалась. Пока Узумаки противостояли Учиха, она не думала о тех иначе, чем как о мишенях для уничтожения, самых близких и желанных целях. — Да, а то как же, — подтвердила крестьянка, — две дочери, Мито и Михо. Обе красавицы, я наглядеться на них не могу, но ведь… эх, да что там говорить. Коли красавицы и милы собой, то большего не надо, верно? И в её голосе прозвучали такие странные нотки, что больше ни Ай, ни Айоши не рискнули продолжать расспросы. Вскоре они оказались в голове большой пыльной процессии, и над их головами нависла широкая деревянная арка, обозначающая вход в лагерь. Если Учихи строили каждый дом и каждый плетень, возводили его собственными руками, то у Сенджу, кажется, имелась в арсенале особая техника, вызывающая из-под земли деревья самых неожиданных форм. Ай ещё не приходилось видеть, чтобы кроны соединялись, как будто бы потолочный свод, чтобы люди без проблеска удивления входили в живые, пропитанные водой и соками стволы, потянув на себя замшелые дверные ручки, чтобы ограждение цвело, как куст в саду старательной хозяйки. Её челюсть самопроизвольно отвисла, и она даже не заметила, как Айоши с мрачной гримасой заставил её закрыть рот. Ай пришла в себя, лишь когда он наклонился к ней, больно ущипнул за плечо и прошипел: — Веди себя естественно! — А разве я сейчас притворяюсь?! — раздражённо шепнула Ай в ответ, но Айоши не ответил. Крестьянка провела их мимо стражи. На посту стояли шесть воинов Сенджу в светло-красных латах, и Ай с трудом могла смотреть в их бесстрастные лица. Алый цвет вызывал из памяти похороненные глубоко-глубоко внутри страшные картинки: распластанные одно поверх другого тела с раскинутыми окровавленными руками, огненные языки, танцующие на крышах, запах гари и тянущиеся корявые руки убийцы, в спину которого врезается пламенный шар. — Чисты, — прогудел Сенджу и смерил Айоши подозрительным взглядом. — Только вот у этого, кажется, будет чакра. — Тем лучше, — скороговоркой промолвила крестьянка и прижала Айоши к себе, — он сиротинушка, совсем один с сестрой, так мы его пристроить сможем… — Ага, — неопределённо отозвался другой Сенджу, и компания беспрепятственно вошла в деревню. Сенджу праздновали вовсю. Толстые древесные сучья светились десятками разноцветных ленточек: те переплетались друг с другом, образуя прихотливую сеть узоров, как будто кудесница-зима неслышно прошагала здесь и везде повеяла ледяным дыханием. То тут, то там вспыхивали огромные бумажные фонарики, и босоногие счастливые ребятишки носились туда-сюда с громким смехом, опрокидывая друг друга и врезаясь во взрослых. Возле входа судачили о чём-то согбенные старики с длинными седыми волосами; три старушки похихикивали, торгуясь с иностранным купцом за мешок хурмы, измождённые музыканты уже вовсю сновали на голом пятачке земли, вбивая колышки для будущей палатки. Ай подняла голову: в неподвижном воздухе гордо трепетал герб Сенджу, который подняли высоко над главными воротами на длинном древке. — Мой дом рядом, — сказала им крестьянка, — не отставайте от меня, не то потеряетесь: сейчас у нас целая куча народу в гостях. Ай и Айоши прислушались к её совету. В этой толчее действительно легко было заблудиться, к тому же, в животах у обоих давно бурчало. Остаток пути, что им нужно было пройти до деревни Сенджу, Айоши не останавливался, а на требования Ай сделать привал коротко отвечал: — Встанем тут лагерем — нас найдут и убьют. Он не разрешал даже перекусить, и вскоре Ай поняла, что он проявляет такую осторожность всего лишь из-за того, что он позабыл взять с собой провиант. Она пережила душевную бурю наедине с собой, поскольку в шумных ссорах всё равно не было смысла, но про себя затаила на Айоши смертельную обиду и вознамерилась отомстить, как только представится удобный случай. Но — вот беда! — этот случай никак не желал предоставляться. Крестьянка оказалась достаточно разговорчивой. За полчаса, проведённые в её небольшом уютном домике, который, как и все его соседи, был сделан из цельного дерева, ребята узнали, что её зовут Наоми, ей тридцать один и она вдова. Её муж пропал без вести после недавнего набега Учиха, и Наоми давно уже смирилась с мыслью, что его никогда не найдут. Детей у неё не было, хотя она и мечтала стать матерью, и собственное обиталище казалось ей слишком просторным для одинокой вдовы. Наоми неустанно подливала Айоши и Ай парного молока, совала им рисовые пирожки, лепёшки и всевозможные сладости и твердила: — Право слово, у меня деток нету, а вы такие хорошенькие… и ты же слышал, Айоши, что о тебе сказали: ты можешь стать ниндзя. Не будет господин Сенджу перечить, если услышит, что у тебя талант. Вот-вот, Айоши, подумай: и кров будет, и сестру обеспечишь: я её как родную дочь воспитаю и замуж выдам… При слове «замуж» Ай поморщилась и беспокойно заёрзала на стуле. Наоми восхищенно глядела на них, точно на дорогие куклы, и это начинало нервировать. Айоши тоже забеспокоился: он быстро отставил в сторону шестую по счёту кружку молока и поднялся. — Спасибо, — сказал он, — да не можем мы остаться. У нас рядом с землями Акимичи тётушка живёт. Она нас приютит. А вам спасибо, что вы нам дали покушать, обогрели и напоили-накормили, хоть у нас и мамка умерла да отец помер. Вы женщина очень добрая, спасибо большое. Мы сейчас на ярмарку, а потом пойдём тётушку искать. Спасибо, что помогли. — Вы подумайте, — засуетилась Наоми, вскакивая, — вы ведь совсем крохи, пропадёте ведь… — Мы взрослые, Наоми-сан, — лучезарно улыбнулся Айоши и отворил тяжёлую дверь. Сноп солнечного света раззолотил его исхудалое лицо и растрёпанные тёмные волосы. — Мы выживем. И вытащил Ай на улицу, чтобы Наоми не успела их задержать. Кажется, за ними даже пустились в погоню, но Ай не была в этом уверена: Айоши заставил её пробежать между двумя груженными сеном телегами, перекатиться по водосточному жёлобу и присесть в чьём-то запущенном саду, откуда открывался вид на небольшую площадь. Судя по количеству пёстро разряженных людей, которые оцепили это место, именно здесь проводились основные торжества. Айоши сидел, прильнув к шершавому древесному стволу щекой, и держал Ай за плечо, как будто опасаясь, что она вырвется и побежит, проталкиваясь сквозь толпу, к беззащитному и явно не ожидающему нападения старшему Сенджу. Да, старший Сенджу уже присутствовал на ярмарке: он обязан был открывать торжества такого рода как правитель деревни. Его возвышение Ай сразу заметила: оно находилось в центре площади под туго натянутым светлым тентом. Буцума Сенджу держал руки сложенными на коленях, слева от него сидела женщина в строгом кимоно и высоким седым пучком на затылке — кажется, его жена. Два места, расположенные несколько ниже их общей скамьи, пустовали: видимо, тут должны были сидеть Хаширама и Тобирама. Тобирама, очевидно, всё ещё рыскал по лесам, но отсутствие Хаширамы заставляло Ай беспокоиться. Вся элита клана собралась тут: на скамьях, ниспадающих к земле суровыми уступами, вытянулись по струнке мужчины и женщины в цветастых кимоно, с парадными причёсками, накрашенные, напомаженные, расслабленные. Очевидно, караул нёс молодняк; те же, кто обладал определённым опытом и имел перед семьёй заслуги, предпочли взять выходной. Женщины смеялись и хлопали в ладоши: сейчас перед ними демонстрировали чудеса своей ловкости ушлые фокусники: под восторженный рёв зрителей они извлекали из ушей напарников охапки цветов и бросали теми в ревущую публику. По бокам площади заунывно кричали торговцы и торговки, фыркали в овёс лошади, перебирали копытами мулы и орудовали карманники, шарящие по одежде зазевавшихся жертв. — Ай, — пробормотал Айоши девочке на ухо, — мне это не нравится, но такой шанс нельзя упускать. Послушай меня внимательно: сейчас я попробую найти палатку Буцумы Сенджу. Именно там должны лежать планы всех грядущих кампаний… а если их и нет на виду, то что-нибудь интересное я всё равно накопаю. — Айоши… это… — Да сам знаю, — невесело пробубнил тот, — но мы не можем прийти домой с пустыми руками, правда? Я пошатаюсь кругом, послушаю, что говорят Сенджу на постах, но это всё равно не та информация, которую мы должны добыть. Ай, надо попытаться, пусть даже нас там и убьют. Я пойду один, а ты сиди тут и жди. Следи за временем очень внимательно и не выпускай из виду Буцуму и старейшин. Её сердце испуганно заколотилось в груди. Горячая кровь, как вязкая лава, толчками распространялась по сосудам. — Айоши… — Старейшины — те, кто сидят рядом ниже пустых мест Хаширамы и Тобирамы, — скороговоркой прибавил Айоши. — Гляди в оба. Если они куда-то направятся, значит, меня, скорее всего, схватили. Ты должна тут же броситься отсюда прочь, вернуться домой и доложить о произошедшем, ждать меня не надо, поняла? — Но если я вернусь с пустыми руками, то… — То это будет лучше, чем если бы тебя пристукнули прямо здесь, поняла? — прошипел он ей на ухо и больно сдавил плечи. — Твоя задача — стоять на карауле. Гляди в оба, Ай, я на тебя надеюсь… и думай о том, что ты можешь умереть, если зазеваешься. Ай обернулась и впилась в Айоши упрямым взором. Он был бледен, по его жёлтым вискам скатывались длинные капли пота. — Мы должны пойти вместе. Это будет безопаснее. — Заткнись, раз ничего не понимаешь! — грубо фыркнул Айоши. — Я иду без тебя, это не обсуждается, ясно тебе, мелочь желтопузая? Я иду — без — тебя. А ты сидишь тут и караулишь. Если представление не кончилось, а Сенджу уходят, ты убегаешь. Повтори, дурында. — Я не дурында! — огрызнулась Ай. — Да плевать мне на это, просто повтори! Ай сердито засопела носом, опустила взгляд и покорно пробормотала: — Мне нужно будет уйти, как только Сенджу начнут покидать представление, не дождавшись его окончания, потом вернуться домой и рассказать всё Таджиме-саме. О тебе не думать. — Отлично, — Айоши удовлетворённо выдохнул через нос. — Тогда я… Ай видела, как с его губ срываются невысказанные слова. И видела — куда отчётливее, чем в десятках своих ночных кошмаров (потому что это кошмаров не было), как к затрепетавшему светлому горлу прижимается кончик чьей-то блестящей, синей, как мрачное утро, катаны. Человек в длинном походном плаще и с бесцветными лохматыми волосами; полуюноша-полумальчик с прищуренными, злыми, недоверчивыми и холодными глазами появился из ниоткуда у Айоши за спиной, наклонился вперёд и обвил тонкой сильной рукой его шею. Злая усмешка загнанного зверя скривила его бледные губы. — Тогда, быть может, вы тут умрёте вместе, как товарищи? — прошептал он трясущимся от злобы голосом. — Или Учихи любят подыхать как крысы — поодиночке? Ай икнула и неловко обрушилась на зад. Глаза Айоши широко распахнулись, он дёрнулся в руках Тобирамы Сенджу и с мольбой всмотрелся в неё. «Беги!» — приказывал и молил он без звука. А потом Тобирама Сенджу вздохнул, покачал головой и потянул катану в сторону, вплотную прижимая лезвие к коже.

***

— Айоши! Столб безумного жара отшвырнул Ай от толстопузого древесного дома. В воздух взлетели мелкие комья земли, горячие, словно железо, едва вынутое из горнила печи, и земля залепила ей глаза, рот, нос и уши. Ай перекинуло через собственную голову, она врезалась коленками в твёрдую стену следующего дома и остановилась. Пламя обошло её стороной — она даже не обгорела. Пламя было выпущено в Тобираму. — Попался, ублюдок! — хрипло прокаркал человек в чёрных одеждах Учиха, спрыгивая на землю там, где совсем недавно сидела потрясённая Ай. — Не будь трусом! Выйди и сражайся со мной, как мужчина! Ай лежала, распластавшись, на недопустимо горячей земле; её голова гудела, будто колокол, в который долго и с наслаждением звонили. Она всё ещё не могла прийти в себя и сконцентрировать взгляд на человеке напротив, чья тонкая фигура казалась знакомой, чей резкий и бесстрашный голос навевал некие неприятные, но ценные воспоминания… Тобирама обладал потрясающей реакцией. Как только в него полетела огненная техника, он, вывернувшись, будто лисица из силков, перекатился по земле и очутился в безопасности — на крыше следующего дома, всё ещё с оружием и заложником. Бледный оглушённый Айоши висел в руках Тобирамы и слабо брыкался. Его туманный взор был расфокусирован, из ушей неторопливо выползали вишнёвые струйки крови. — Изуна, — негромко констатировал Тобирама, — так это ты всё время прятался за спинами сопляков? Глупо ждать от Учихи честности, но сейчас ты меня поразил. — Изуна-сан… — пролепетала Ай и попробовала подняться. Её руки задрожали, и она опять без сил повалилась на землю. Где-то за её спиной дрожали, надламываясь, пузатые дома-деревья, полыхал остаточный пожар и рушились палатки, которые с таким трудом воздвигали странствующие музыканты. Сенджу на возвышении вскакивали со своих мест и хватались за оружие; Буцума Сенджу зычным голосом требовал: — Хаширама! Тобирама! — Бегите, спасайтесь! — визжали женщины и заламывали руки. — На нас напали! — В укрытие! В укрытие! — голосили мужчины, растаптывая и разбивая глиняные горшки, керамические безделушки, затаптывая аппетитные лепёшки и едва разгорающиеся костры. Огонь стремительно распространялся дальше; знакомые Ай языки, гибкие, как змеи, пустились в пляс на поясе из разноцветных ленточек, что окаймлял небольшую площадь. Удушливый запах гари, крови и страха забился ей в ноздри, кажется, даже ввинтился под кожу. — У меня, — отпечатал по слогам Изуна, — достаточно сил и чести! Отпусти заложника и сразись со мной, мальчишка! Алые глаза Тобирамы расширились. — Мальчишка? Полубесчувственный Айоши выпал у него из рук. Инстинкт самосохранения ему не совсем изменил, поэтому он всё-таки сумел сгруппироваться перед падением и откатиться в колючие кусты. Ай потеряла его из виду: густая дымная пелена расползалась по земле, везде топали ноги, дети, мужчины и женщины мчались мимо, точно вспугнутое стадо, и Ай едва успевала перекатываться с одного бока на другой, чтобы её не затоптали. Изуна и Тобирама обнажили катаны. Шаг — и два дракона, кроваво-огненный и льдисто-синий — сошлись на короткой дистанции. Лязгнули лезвия, взметнулись полы одежды. Они обменялись скользящим ударом, мимолётным, будто взмах крыльев бабочки, и разошлись, и их клинки засверкали в воздухе снова. Тобирама скалил зубы, выпученные глаза Изуны светились бешеным алым пламенем. Второй шаг — кровавый дракон поднырнул у льдистого под рукой, зашёл за спину и занёс меч над открытой шеей. Тобирама, не глядя, пнул Изуну с разворота, его сандалия врезалась в центр груди Изуны, и тот отлетел назад, судорожно кашляя. Тобирама в одно мгновение очутился рядом — и отпрыгнул, не успев замахнуться. Огненный шар пролетел в миллиметре от его волос, сжёг одну прядку и пожрал половину возвышения, на котором ещё бесновались растерянные люди. Пламя сомкнулось в круг, длинные языки становились выше и шире, не останавливая полубезумного танца. Ай развернулась, нашарила чей-то оброненный кунай и разрезала дымчатую мглу над своей головой. Хищные глаза сверкнули алым над нею, и растрёпанные тёмные волосы, как иголки, ужалили в шею. — Мадара-сама… — Заткнись, дура, — хрипло пробормотал он и легко вскинул Ай к себе на плечо. На другом его плече болтался бессознательный Айоши. — Изуна! Изуна! Отото! В безумном голосе Мадары звучало кровожадное отчаяние. Ай задыхалась и ловила ртом тяжёлый воздух, её лёгкие рвались в груди, и перед глазами темнело. Если бы они не вырвались из этого заколдованного круга, не вдохнули новую порцию свежего воздуха, она, без сомнения, умерла бы. Мадара как будто видел в темноте. Кошачьими прыжками он миновал горящие здания, затоптал полыхающие фонарики и метнулся к двум сцепившимся драконам. Изуна был прижат к косому плетню, и катана Тобирамы почти уже прижалась к его горлу. Кровь струилась у обоих из свежих ран, глаза блестели беспокойным и отчаянным безумием. — Убью! — проревел Мадара и отшвырнул Тобираму от брата, как пылинку. — Я тебе горло вскрою, мразь! Тобирама не мог защититься — его спасла случайность. Его спас другой человек: высокий, с длинными каштановыми волосами и в доспехах, который совершенно неожиданно вынырнул перед Мадарой из мрака с обнажённой катаной, принял всю сокрушительную мощь удара на себя и сказал с оттенком сожаления так, будто бы они беседовали в саду за чашкой чая: — Это следует прекратить. — Заткни свой рот, — прошипел Мадара, — уйди с моей дороги или умри, Хаширама. — Мадара! Ты проиграешь, — грозно ответил ему соперник. — Ты не сможешь меня победить. — Мы сможем, — отрезал Мадара. Сумасшедшая улыбочка подёргивала его губы. — Мои соратники жгут сейчас твою деревню. Ай знала, что он не блефует: такой прогорклой вонью полнилась каждая улица, и в каждом доме сейчас что-то полыхало, рушилось или умирало в бордовых взбрызгах крови. Учихи всегда знали, что месть подают холодной, и равных им во мщении земля ещё не знала. Не знала она и теперь — долгие десятилетия спустя.