Ниточки

Ай напряжённо смотрела вдаль. Свет меркнул перед её глазами, хотя она так и не смогла доползти до высшей ступени эволюции, не сумела доказать Мадаре-саме, что и ничтожный ниндзя способен добиться успехов. Мадара-сама много раз говорил ей о жизненном предназначении, о предопределённости: говорил часто, но его мнение менялось с годами. Когда он был молод, он смеялся над предсказателями и прорицателями; однажды прямо у Ай на глазах испепелил дотла шатёр тощей приставучей гадалки, а потом насмешливо приказал ей просить милостыню, раз уж она больше ничего в этой жизни не умеет. Он основал Коноху, чтобы бросить судьбе вызов, и судьба этот вызов приняла. Она поиграла с Мадарой, как играла с десятками сотен людей до него, а потом выбросила, изломав и подчинив себе — как она это делала с множеством его предшественников. И Мадара, пусть опустил голову, пусть и изругал судьбу в последних выражениях, сказал Ай: — Что ж, таков наш жребий. На улице под символичным названием «Бьякуган» то же самое твердили понурые, мрачные, замкнутые, недоверчивые Хьюги. Хьюги, как один, ревностно стерегли тайну своего додзюцу, помогали главе клана, прятали проклятую печать Птицы в Клетке на лбу и притворялись, что всё у них благополучно. Только Хьюга, притом умеющий зрить в корень, догадался бы, что в клане имеются проблемы. Точно так же было и у Учиха. Учиха давно уже отчаялись и разочаровались, их мучили страх перед безвестным и опасным грядущим, и они тщились извернуться хоть как-то, точно вошь в загрубелых пальцах солдата, только бы их не раздавили. Не сегодня. Не сейчас. Эту мантру Ай бубнила себе под нос снова и снова, поднимаясь, падая, опять вставая с колен, когда жизненные неудачи наваливались на её плечи. Она никогда не сутулилась и не собиралась это делать. Она привыкла смотреть опасности в лицо и надеялась, что умереть сумеет точно так же — если, конечно, прогнившие изнутри, больные, никчёмные ноги позволят ей подняться и погибнуть как шиноби. Ай чувствовала, что её время утекает быстрее, чем песок — сквозь пальцы. Она должна была действовать. Скрип входной двери вывел её из тягостных размышлений. По звуку осторожных шагов она сразу определила, кто пришёл: это была Миюки. Та недолго повозилась в приёмной, стаскивая подсумки и разматывая грязные бинты на ногах, затем неловко переступила с одной босой ноги на другую и негромко позвала: — Бабушка? Вы ещё не спите? Ай не ответила. Она не хотела снова заговаривать с Миюки, на которую было ещё сложнее повлиять, чем на Мадару-саму. Если Мадара-сама просто не прислушивался к советам Ай и называл её приставучей девчонкой, когда та проявляла излишнюю настойчивость, то Миюки следовала наказам бабушки избирательно. Если ей велели ожесточиться, она кивала, а затем снова по-идиотски ухмылялась и принималась нести мир и добро в клан Учиха, в Коноху, в весь этот грязный и подлый мир шиноби. Ай только горестно усмехалась: верить в лучшее для них всех мог только законченный идеалист и законченный придурок. Её внучка никогда не славилась особенным умом, но простейшие вещи она понимала — а иногда, как Ай успела убедиться, нет. Мамору и того хуже — закоренелый бунтарь. Ай никак не могла взять в толк, в кого он такой. Все её младшие родственники и муж подчинялись ей, они уступали ей пальму первенства и не смели спорить, поскольку понимали, что Ай знает лучше. Она наблюдала за Мамору с момента его рождения, когда он только вылез из утробы матери, весь окровавленный и истошно орущий, она приняла его на руки и обмыла — своими собственными руками, которые в те времена ещё не были такими слабыми и ненадёжными, как теперь. Если бы она только знала, что от того маленького, несчастного, мокрого и голенького комочка клан Учиха в будущем будет знать одни тревоги и неприятности, она без колебания удушила бы его пелёнками, в которые завернула. Учиха не должны были страдать из-за одного человека, который даже не понимал, как ему повезло родиться в одном из сильнейших кланов Конохи. Мамору понимал только, что быть Учихой значит нести груз всечасных подозрений, неугасимой ненависти, неприязни со стороны всех встречных, защищать свои глаза и думать в первую очередь об общем благе, забыв личные желания и тревоги. Тоши и Мэзэо пока не доставляли особенных хлопот. Тоши — ещё совсем ребёнок. Пусть на пороге стояла война (Ай чуяла эту гнилостную вонь за версту), пусть им всем давно пришла пора бросить свои глупые забавы, Тоши оставался радостным и глуповатым мальчишкой. Старуха не возражала, чтобы Тоши был жизнелюбивым: в конце концов, среди Учиха должны были быть весельчаки, дабы они не озверели в стенах квартала и не порешили друг друга (как обрадовался бы Данзо вместе со своими гнусными приспешниками, Кохару и Хомурой, если бы это произошло!), но Учиха обязан был быть умным. Ум и сила позволяли выжить. Глядя на Тоши, Ай устало качала головой, отбрасывала родственную симпатию и бурчала в высоко поднятый воротник: — Он не выживет в войне. На маленьком круглом личике Тоши уже явственно светилась потусторонняя серебристая печать смерти. Ай знала эту отметку: она приучилась выделять будущих покойников из числа тех, кому повезёт уцелеть, когда бросалась в битвы, лежала в засадах, когда проводила перекличку перед решающим боем. Чутьё её обострилось быстро и вскоре перестало её обманывать. Ай не могла сказать, что она ошиблась, но никогда ещё ей этого не хотелось так сильно. Надежды она могла возлагать только на Мэзэо. У него были и ум, и хитрость, и клановая гордость. Он был тем самым Учихой Учиха, которого Ай мечтала воспитать и воспитывала в каждом из своих детей, в каждом внуке, в невестках и зятьях. Но Мэзэо по меркам своих ровесников был мал — тоже ещё ребёнок, и Ай чувствовала, что должна присмотреть за ним, обучить его всему, чему получится, чтобы он тоже уцелел. Чтобы он вырос, возмужал и сумел привести их всех к долгожданному признанию, к долгожданному почёту. Не дал погибнуть, постыдно смешавшись с прахом предков. Наверное, Ай была пристрастной бабушкой и имела любимчиков, и она сознавалась в этом без колебаний. Она не любила Мамору, так мерзко обошедшегося с ними, она устало смотрела на безнадёжную Миюки и беспечного Тоши, и достойного преемника видела только в Мэзэо — в сильном, умном, славном Мэзэо, воплощении всех её надежд и мечтаний. Наверное, Ай должно было быть стыдно за это, ведь ещё Мадара-сама приказывал с одинаковой любовью относиться к своей родне и почитать всех Учиха за одну большую семью… Но Мадара часто ошибался. Бывало так, что Мадара говорил, сам не веря в свои слова. И потому Ай действовала на свой страх и риск. На своё усмотрение. В конце концов, над нею уже не было никаких начальников — много лет.

***

Отправившись на миссию с Айоши Учихой, Ай даже предположить не могла, что именно эта миссия круто изменит всю её жизнь. Они не сумели проявить себя хорошо, они даже не выполнили ни одного из заданий, которые им поручили, но их почему-то похвалили — и на всеобщем клановом собрании ребята с неудовольствием узнали, за что. — Вы отлично сыграли роль приманки, — сказал Таджима-сама, мрачно посматривая на Ай и Айоши. Дождаться добрых слов от такого, как Таджимы, было немыслимо, если только Таджима не иронизировал, но ирония в его низком грубом голосе звучала редко. Он вообще разговаривал мало: ему мешал странный ком в горле, препятствовавший долгим беседам, зычным крикам и даже приёму пищи (Айоши страшным голосом рассказывал, что видел, как у Таджимы-самы однажды полилась из носа каша, которую он съел на завтрак, но Ай считала, Айоши бессовестно лгал). По большей части за Таджиму говорили его ближайшие родственники: угрюмый, вечно всклокоченный младший брат Нетсу, Мадара и Изуна. Но Нетсу болел: всё не мог оправиться от раны, полученной в последнем бою за поселение, поэтому право голоса перешло к Мадаре. Изуна его не оспаривал, он вообще во всём повиновался старшему брату и лишь следовал на шаг позади, как тень. Иногда Ай, глядя на Изуну, думала, что он сможет пойти бок о бок с Мадарой, если захочет, но ему, кажется, было комфортнее оставаться в тени. Изуна был из тех людей, что не кичатся своими талантами и молчат, пока их не попросят говорить; именно за это его и ценили многие из стариков, ещё приверженные старым обычаям, когда от младших членов семьи требовали немногословности и безоговорочного подчинения. — Вы были прекрасной наживкой, — глухо повторил Таджима и закашлялся в воротник. Айоши и Ай сидели посредине шатра, где обычно проводились клановые совещания, с низко опущенными головами. Их выделили среди прочих Учиха, которые остались позади них, и противопоставили цвету семейства. Айоши вздрогнул, когда Таджима-сама вымолвил свои странные слова, и вскинул голову, упираясь задрожавшими руками в колени, хотя двигаться и, тем более, говорить, когда глава клана не дал на то разрешения, строго воспрещалось: — То есть… это как так?! — Вы должны были попасться, — сухо припечатал Мадара, пока отец его кашлял в воротник, прикрывая утомлённые, воспалённые, слезящиеся алые глаза. Мадара сидел на татами, прямой, как идол, и активированный шаринган его зловеще поблескивал. — Мы послали вас в лагерь Сенджу, чтобы вы перетянули на себя внимание. Сенджу считали нас разбитыми, однако не сломленными в такой степени, дабы мы прекратили шпионаж; они ожидали от нас маленькой разведывательной группы… вероятно, детей. Мы сделали всё, чтобы их обмануть, а я и Изуна отправились в деревню другим путём под прикрытием хенге. Вы должны были там умереть… я, правда, удивлён, что вас не раскрыли, когда вы подобрались к центральной площади. — У них есть потенциал, — прокашлявшись, заговорил Таджима-сама. Его голос был глухим, сорванным и чуть хрипловатым. — Этот потенциал необходимо развивать. Мадара, Изуна, соберите талантливую молодёжь и прикажите им заняться этими юными воинами. У них у обоих есть шаринган, как я вижу… я чувствую, что и чакра у них сильная. — Позвольте, — мелодично прозвенел голос Изуны, — господин отец, мне не согласиться кое с чем. Таджима повернулся к младшему сыну; его чуть тронутые сединой чёрные волосы агрессивно распушились на затылке. — С чем именно ты не согласен, Изуна? — грозно пророкотал он. Ай и Айоши поёжились. Им не было выделено специальных татами, так что они чувствовали, как жёсткая, сухая земля царапает им оголённые колени, и они ощущали совершенную беспомощность перед гневом главы клана, пусть даже глава гневался и не на них. Изуна ничуть не испугался. С его по-юношески гладкого правильного лица не исчезла тонкая улыбка. — Я хотел сказать, — размеренно промолвил Изуна, не опуская взора и не деактивируя шаринган, — что я чувствую в этих юных воинах большой потенциал. Слишком, — уточнил он, — большой, чтобы доверять их обучение нашим сподвижникам. Позади Ай и Айоши взволновались ряды Учиха, и Изуна промолвил, чуть повысив голос, но не ускорив темпа речи: — Я хочу заметить, что желал бы лично проконтролировать их развитие. Господин отец, я прошу дать этих юных воинов мне в ученики. Теперь дрогнула уже и Ай. Она не могла скрыть, что её тело трясётся от восторга, стоит ей лишь помыслить, что она, ещё недавно не выделявшаяся ничем особенным и даже не владевшая шаринганом, теперь будет обучаться искусству ниндзюцу, тайдзюцу и гендзюцу как положено, будет обучаться не в стенах своего семейного гнезда, а под пристальным и беспощадным взором одного из талантливейших членов клана Учиха… такая удача должна была бы окрылить её и вознести к небесам, но даже на пике торжества и расслабленного блаженства она сожалела, что Мадара, хмуро сверкающий шаринганом, не пожелал взять её в ученицы. «Быть может, я недостаточно хорошо там работала?» — разочарованно подумала Ай, и под сердцем у неё проскользнула острая холодная игла, прошившая насквозь трепещущую мышцу. — Да будет так, — недолго подумав, изрёк Таджима. — Учиха Ай, Учиха Айоши, встаньте. Ребята неловко поднялись с колен. После продолжительного стояния в неудобной позе у них болели все мышцы, и они даже не сразу смогли встать так, как полагалось — по струнке, вздёрнув подбородки и подобострастно изучая старейшин напротив себя. — Вы слышали всё, что было сказано, — размеренно прогудел Таджима. — Теперь вы — полноценные ниндзя, и спрос с вас будет такой же, как и со всех остальных. Тем не менее, вы должны многому научиться. Подготовьте самые необходимые вещи и сегодня же вечером приходите на наше подворье. Вы поступаете в ученики к моему сыну, Изуне Учихе, и обязаны повиноваться ему беспрекословно, как родному отцу. — Всё понятно! — пробормотали Ай и Айоши. Они всё ещё не могли найти точку опоры, а в груди у них стучали обрадованные, обезумевшие от счастья сердца. — Благодарю… это огромная честь для нас, Таджима-сама!

***

Так Ай и Айоши очутились в учениках у Изуны-сана, самого сильного и красивого ниндзя в их клане, как с придыханием говорили многие девушки. До сей поры они почти не знали Изуну: всё-таки тот был намного старше и в принципе не интересовался слабаками и детьми (Ай и Айоши, по его мнению, попадали сразу в обе названные категории), и им было вдвойне интересно проникнуть на подворье Таджимы-самы, куда тот пускал лишь старейшин и доверенных ниндзя, если по какой-то причине не мог встретиться в достопамятном шатре. Однако первая же ночь во дворе Изуны ребятам не понравилась. Ай собирали всей семьёй. Даже старшие братья вились кругом неё, будто трудолюбивые пчёлы, а мать едва ли не рыдала, повторяя, точно шарманка: — Так выросла… совсем выросла… так выросла… моя Ай… не опозорься, не опозорься, и будет тебе счастье, когда вырастешь… эх, стать бы тебе фигуристой поскорее и созреть до поры, что он женится! Отец бухтел над другим её ухом: — Больше не играй роль приманки, пожалуйста… ну, или делай это искуснее. Братья пели, поправляя на её плечах лямки тяжёлого рюкзака: — Делай всё, что он говорит, тебе же лучше будет! — И для чего вы положили столько вещей? — пыхтела Ай, неуклюже вырываясь из рук родственников. — Можно подумать, будто я ухожу в кругосветное путешествие! Отец и мать тут же прекратили читать нотации и одновременно похлопали округлившимися глазами. — Но, Ай, — заметила мать, — ты уходишь в ученицы к Изуне Учихе. Он очень силён и требователен… мало шансов, что ты сумеешь там выжить. — Спасибо за поддержку, мама, — отозвалась Ай, — но я всё-таки попробую уцелеть. Пожелайте мне удачи! Айоши уже был во дворе Таджимы-самы, когда Ай пришла. Она еле добралась до дома главы клана, почти каждую минуту поправляя чудовищно тяжёлый рюкзак на ослабевших плечах, а потом долго спорила со сторожами, которые отказывались пропускать её внутрь, будто бы они охраняли нечто действительно ценное. Ай, однако, нисколько не впечатлило увиденное. У Таджимы-самы, бесспорно, было огромное подворье, где легко уместился бы весь её домик вместе с прилежащими угодьями, однако подворье это было запущено: нигде не росло ни деревца, не выползали из-под осыпанной пеплом земли ростки бодрых цветов и сорняков, только высился угрюмым квадратом хлев, в котором довольно похрюкивали жирные свиньи. Справа чернела громада гигантского двухэтажного дома, тоже самого крупного во всём поселении: там жили Таджима-сама с братьями, сыновьями и племянниками. Вся эта орава составляла почти седьмую часть от общего кланового состава, так что не следовало удивляться размерам дома, напоминавшего поместье — впрочем, весьма условно. Хоть и большой, и крепкий, дом казался неухоженным: белые стены посерели от пепла и пыли, у многих окон покосились рамы, а крыши были соломенными, явно созданными наспех, без особого внимания к своему труду. Это было жилище воинов, а не землепашцев, здесь всё звучало холодом и отчужденностью. — Понимаете ли, мы были приманкой, — пробурчал Айоши вместо приветствия, когда Ай подошла к нему. — Просто приманкой! А если бы мы там сдохли? Ай пожала плечами. — Ты же слышал, что он сказал. Им было бы всё равно. — Это справедливо, конечно, — Айоши сбросил с плеч свою лёгонькую котомку и задумчиво взвесил её на вытянутых руках, — но, когда думаешь, что это тебя чуть в расход не пустили, уже так не кажется. Кстати, — он хихикнул, — что это у тебя за торба за плечами? Ты, что, сюда на смотрины пожаловала? Колись, это правда. Все девчонки в деревне бегают за Изуной-саном. — Ничего я ни за кем не бегаю! — обозлилась Ай. — Это мама с папой и братьями заставили взять. Я даже пикнуть слова не успела, а они уже взвалили эту махину на меня. Думаешь, я так рада её на себе тащить? — Да кто тебя знает, — фыркнул Айоши, и его лицо посерьезнело. — Честно сказать, я не думал, что у тебя так много родственников. Как ты с ними выживаешь? Это же целая толпа… — А ты со своими как? — А нету у меня родственников, — буркнул Айоши и отвернулся, — сам по себе живу, если что нужно, прошу старших помочь. Обычно они это делают. Ай прикусила губу и тоже встала к Айоши спиной: разговаривать на тяжёлую для обоих тему у них не было никакого желания. Так они и ожидали прибытия Изуны, окружённые сумерками и удушливой тишиной на испепелённом в прах подворье, пока их новый учитель не примчался, сверкая шаринганом и поигрывая катаной на поясе. — Вы уже здесь, — сказал Изуна, — отлично. Сегодня мы не будем тренироваться, я всего лишь покажу вам, что могут ваши глаза. Пока тепло, будете спать на крыльце, потом, как наступят холода, вас пустят в людскую. — Отлично, — ядовито высказался Айоши. — Мы вроде как собаками цепными становиться не собирались. Изуна проигнорировал эти слова и продолжил: — Если отличитесь — дам комнату. Общую. Места мало. — Но он же мальчик, Изуна-сан! — возмутилась Ай и топнула ногой. — Это… это может стать опасным… ну… когда мы вырастем. — Вы уже выросли, — ледяным тоном припечатал Изуна. — Вы не мальчик и девочка, а два воина. Ещё есть вопросы? Айоши сердито пнул землю и потряс носком ботинка в воздухе, глядя, как на землю осыпается серый пепел. — Да вообще никаких, — сказал он, — всё понятно, всё устраивает, кроме того, что я буду спать с девчонкой в одной комнате. Но вы ведь не передумаете, правда? — Не передумаю, — согласился Изуна. — И даже не стану это обсуждать. Перейдём к делу. Что вы видите сквозь свой шаринган? Ай вздрогнула. Неожиданный вопрос, как острые ножницы, разрезал воздух, и она растерялась, глупо распахнув рот. Айоши нашёлся быстрее, как будто он предполагал, что Изуна у него спросит, и резво выпалил: — Шаринган позволяет нам видеть движения противника прежде, чем тот их совершит. Шаринган позволяет нам накладывать иллюзии, а также выбираться из них, быстрее, чем обычному ниндзя… но для всего требуется тренировка. Если наше тело не готово реагировать так же быстро, как тело противника, а наша воля слаба, то мы не сможем эффективно уклониться от нападения, а также создать работающую иллюзию… не говоря уже о том, чтобы из неё выбраться. — Верно, — Изуна кивнул, — это базовые способности шарингана. Однако есть и другие, доступ к которым открывается лишь при усердных тренировках. При нескончаемых тренировках. Ай непонимающе повертела головой. — Что вы… — А, — Айоши сосредоточенно покусал губу, — Мангеке? Высшая ступень развития шарингана? Я слышал, что это просто легенда. — Нет, это не легенда, — Изуна устало вздохнул и обратился к Ай. — Ты, вероятно, считаешь, что развитие нашего додзюцу ограничивается появлением трёх томоэ, но это не так. Талантливый и упорный ниндзя способен разбудить куда более мощные глаза — Мангеке Шаринган. Мангеке открывает доступ к самым удивительным и сильным техникам Учиха: адскому пламени Аматерасу, которое сжигает всё на своём пути и горит семь дней и семь ночей, если ему не приказать потухнуть; великого воина Сусаноо, абсолютную защиту, который способен оборонить своего владельца от любых ударов, и Цукиеми — совершенную иллюзию, идеальное орудие для пыток. Но Мангеке очень трудно разбудить. Не зря вот уже более сотни лет среди Учиха не было ни одного человека, обладающего такими глазами. — Но ведь рождается много гениев, — сказал Айоши, — почему ни один не добрался до Мангекё, Изуна-сан? Ведь если для этого нужен только талант, то… — Не только, — алые глаза Изуны сверкнули, и Ай вздрогнула: в них сквозил потусторонний холод. — Вы не спрашивали себя, почему так трудно достичь каждой новой ступени развития шарингана? Не спрашивали, почему он пробуждается в строго определённые моменты: когда вам страшно, больно, когда вы гневаетесь?.. Ай неловко взглянула в небо. Синее-синее покрывало всё было расцвечено жемчужными точками, что сливались друг с другом и образовывали загадочные узоры. — Шаринган реагирует на наши сильнейшие эмоции? — предположила она. — И верно, и неверно, — ответил Изуна. — Шаринган пробуждается, когда ты что-то теряешь или думаешь, что можешь потерять. Глаза Учиха — это отражение их сердца. Если дорогому для нас человеку или важной для нас идее угрожают, мы становимся стократ сильнее, но наши души страдают. Чем больше томоэ светится в ваших глазах, тем больше шрамов на ваших сердцах. Глаза Учиха — это величайший подарок и величайшее проклятие. За нашими глазами охотятся все, кто только способен держать в руках оружие, и первое, чему я вас научу — защищаться от таких посягательств. Мы не можем отдать никому нашу самую главную тайну, которая дарует нам наше могущество. Мы не можем выпускать секрет шарингана из семьи, запомните это накрепко. А теперь… идите спать. Завтра у нас с вами важное задание. Ай и Айоши устроились на крыльце, как им было велено, и накрылись общим одеялом, отвернувшись друг от друга. Ай долго глядела в ярко-синее звёздное небо и размышляла над странными словами Изуны, и жила в её сердце уверенность, что Айоши сейчас тоже не спит, обременённый тяжкими раздумьями. После того, что Изуна им рассказал, на её сердце, уже тронутое одним шрамом, легла удушающая тяжесть. Тогда она и представить не могла, что вскоре тот груз станет для неё желанным — станет, когда сердце всё покроется царапинами и истечёт кровью. Царапина — не рубец. Её не хватит, чтобы пробудить ещё одну томоэ. Значит, нужно было добровольно бросаться к страданиям в пасть — и сходить с ума, шагая во тьму ради процветания клана и победы над Сенджу: вот что им хотел сказать Изуна. Тогда Ай была уверена, что поняла его правильно.