Ниточки

Тихо скрипели старые ставни. Ай лежала на татами, запрокинув голову, смотрела в потолок и считала про себя. Когда-то она прибегала к этому методу, чтобы побороть бессонницу, но счёт перестал ей помогать после того, как Мадара-сама покинул деревню. Бормоча цифры себе под нос, Ай представляла его с катаной наперевес и адски полыхающими глазами, бросающегося от одного здания в квартале к другому, выламывающего окна и двери и пронзающего тела собственных соклановцев. Один, два, три… они все падали, как скошенные снопы, и Мадара, забрызганный их шипучей кровью, продолжал свой бег. Он мчался, конечно, к резиденции Хокаге, к самому крупному и заметному зданию в округе, и кричал диким, сорванным, хриплым голосом, как демон, выбравшийся из тысячелетнего заточения: — Хаширама! Для него даже сейчас, в посмертии, наверняка не было человека важнее. И Ай ревновала — могла бы ревновать, если бы у неё было на Мадару какое-то право, — но она такими правами не обладала. Это было кощунственно: предполагать, что она сумеет обуздать его и хотя бы формально получить возможность попросить, приказать, даже прикрикнуть, — но никто не мог проникнуть к ней в голову и угадать, о чём она думает, а ей хватало ума никому об этом не рассказывать, ни с кем не делиться своими мечтами, тайными надеждами, глупыми планами. Всё, о чём она думала, было тайной, и она предпочитала утаивать свои истинные мысли даже от самой себя: так было безопаснее. Так было не стыдно. — Один, — Ай шевельнула замшелыми губами и тяжело вздохнула. На Коноху надвигалась сумасшедшая суровая буря, и ветер яростно колотил невидимыми кулаками в дребезжащие стёкла. Когда погода менялась, у неё всегда простреливало холодной болью ноги, и ей приходилось стискивать зубы, чтобы не застонать, не закряхтеть и не начать проклинать целый свет. — Два… три… Тени танцевали на высоком потолке. Она слушала, как буря гуляет по Конохе, задувая светильники и разбрасывая сухие листья, и скрипучим голосом бормотала себе под нос. Когда у неё начались проблемы с костями, она ещё не была такой слабой. Болезнь прогрессировала медленно, поэтому Ай успела подготовиться к первому взрыву чудовищных спазмов и никому не сказать о том, что её мучает. Боли становились лишь сильнее, они пронизывали каждую мышцу, казалось, растирали в порошок кости, и терпела она только из упрямства. Она уже обошла всех достойных доверия медиков этой деревни и даже тех медиков, что жили за пределами Страны Огня, когда ей ещё поручали миссии вне Конохи, но никто не сумел излечить её, никто даже не дал ей надежды. Только Сенджу Цунаде, знаменитая врачевательница, утешила Ай: — Я не смогу полностью избавить Вас от этой проблемы, но я дам гарантию, что болезнь не будет прогрессировать так быстро. Более того, я помогу купировать болевые симптомы, Вам нужно будет всего лишь дословно следовать моим рекомендациям. Для Ай было так важно сохранить ноги, что она согласилась без колебаний. Теперь, лёжа без сна с напитанными болью тяжёлыми конечностями, она глядела в потолок и грустно размышляла о том, как же подло ухмыльнулась ей судьба, подсунув в качестве врача последнюю Сенджу, и не просто какую-то Сенджу — внучку Хаширамы, того самого человека, которого она ненавидела едва ли не больше всех в его мерзостном клане. Разве что Тобирама был ей неприятен ещё больше, но на Тобираме висел неподъёмный груз вины. Ай не простила его в день примирения, не простила в день, когда он стал Хокаге, не простила и в посмертии. Тобирама Сенджу ненавидел Учиха в ответ, и ни время, ни клятвы стать братьями и забыть былые обиды не остудили его чувств. Только Хаширама, конечно, не понимал и не видел этого. Когда речь заходила о новом мироустройстве, он становился законченным слепым энтузиастом. Он всегда жил в пузыре своих мечтаний, оторванный от земли, и реальный мир виделся ему искажённым призмой его собственных представлений. Хаширама Сенджу действительно стремился к тому, чтобы прекратить бессмысленные кровопролития, но методы у него были глупейшие. Ай всегда с гордостью думала, что она точно действует умнее. Но почему-то сомнения — смутные, непонятные — издевались над нею всю ночь, так что она и к рассвету не сумела сомкнуть глаз. Она выбралась из постели совсем ранним утром, когда солнце не послало за горизонт ещё ни одного луча, но когда Мамору уже стоял на пороге, поправляя на поясе подсумок. Он едва вернулся с последней миссии и даже не успел вытряхнуть песок и пыль из волос и одежды — но снова куда-то собирался. Ай всё больше и больше убеждалась в том, что внук просто бежит от неё, от семьи и от ответственности, и это злило её так, что хотелось скрипеть зубами, стискивать кулаки и поджигать кусты, пока не кончится чакра. Но Ай держалась. — Куда ты собираешься… на этот раз, Мамору? — резко спросила она, не закрыв за собой двери. Миюки, Мэзэо и Тоши вполне могли проснуться от звуков её голоса, но Ай держала дверь приоткрытой: ей хотелось, чтобы это произошло, чтобы ребята спустились вниз, увидели нерадивого старшего брата, чтобы ему пришлось посмотреть им в глаза. Ай хотела увидеть, каким станет выражение непроницаемого лица Мамору, изменится ли оно хотя бы чуть-чуть? Она подспудно желала вызвать у него любую, какую угодно, реакцию. Мамору обернулся, и кунай чуть было не выскользнул из его пальцев. — Меня вызывает Хокаге, — сжато сообщил он и завозился с подсумком, словно бы не желая больше разговаривать на неприятную тему. По рту Ай растеклась желчь. — Вот как? — спросила она. — Интересно, почему же ты, мой внук, куда чаще видишься с Хокаге, чем с советом старейшин. Не хочешь дать мне объяснение, Мамору? Он опустил упрямый взгляд в пол. — Всё, что мог, я уже рассказал, бабушка, — промолвил он весомо. — Я не могу признать себя виновным, потому что так хочется старейшинам, я должен приносить пользу деревне и клану. — Пока ты приносишь пользу только Хокаге, — выплюнула Ай, — ведь они все издавна лелеют мечту заиметь себе цепного пса-Учиху, чтобы тешить своё самолюбие, чтобы держать всех остальных Учиха, которые пока не забыли о чести клана, в страхе! — Я не цепной пёс! — рыкнул Мамору, напряжённо вытянув шею. Ай даже отступила на шаг, и шаринган в её глазах зажёгся сам собой. — Я не цепной пёс, — по слогам повторил Мамору, — я исполняю свой долг — делаю то, чему вы все меня учили… — Мы учили тебя, — язвительно прошептала Ай, — вовсе не этому. Служить и защищать Учиха… а не Хокаге — вот наш долг. — Разве Хокаге и все остальные… — Нет! — прошипела Ай, как разозлённая кошка, и Мамору снова опустил голову. Его глаза сверкали алым. — Нет, Мамору. Они нам не братья, не друзья и даже не товарищи, они — наши враги. Они, как истекающие слюной гиены, окружили нашу клетку и ждут, выжидают, пока двери этой клетки распахнутся… Знаешь, когда они откроются? Знаешь, Мамору, я говорила тебе об этом с тех пор, как ты научился держать кунай в руках… разобщённость и излишняя доверчивость подтачивают наши силы. Мы не можем открывать спину врагу, подставляться, сами напрашиваться на то, чтобы в наше тело вонзили кинжал, и ты это знаешь… но ты презираешь традиции предков, по какой-то непонятной причине, из безумной юношеской гордыни ты ставишь себя выше всех нас, ты считаешь себя умнее нас, ты презираешь наш опыт и считаешь, что сумеешь проложить дорогу к миру… — Я сумею, — прошептал Мамору упрямо, — я знаю, что есть и другие пути добиться признания и создать новый… — Нет, — повторила Ай и подошла к нему ближе. Они всмотрелись друг другу в глаза; кровавый свет шарингана с тремя томоэ озарял их лица. — Нет, Мамору. Ты снова показываешь, что ты наивен, что ты легковнушаем, что ты слаб… — Я не слаб, бабушка! — Нет, ты слаб, — прошипела она по слогам. — Когда Учиха отступается от клана, он гибнет. И плевать: одна паршивая овца не имеет никакой ценности, — но одно больное животное заражает всё стадо. Пока ты просто вольнодумец, Мамору: ты нездоровая ветвь, которую можно исцелить, — но если ты покусишься на фундаментальные запреты, я сама не найду лекарства лучше отсечения. Ты ведь понимаешь, о чём я говорю, правильно? Лицо Мамору заливала бледность, а багровый шрам, идущий через весь глаз, подёргивался, как разрубленный пополам дождевой червяк. Его глаза по-прежнему сверкали алым, и было в этих глазах столько ненависти, что сам Мадара наверняка восхитился бы — о да, он восхищался бы силой ярости Мамору, пока не узнал бы, что тот — предатель и наивный мальчишка. Мадара не выносил предателей, наивность не вызывала у него умиления. Он действовал куда решительнее всех, кого Ай знала, и расправлялся с мечтателями ударом о реальность; предателям же он отсекал головы, которые потом сжигал Катоном, не зная дрожи в руках и не ведая сожалений. — Я не преступал этот запрет, — сказал Мамору. — И ты не посмеешь, — процедила Ай. — Кем она ни была бы, каким наследием ни обладала бы, она будет матерью полукровки, презренного смеска, и она, и ты, и ваше дитя будут подвергнуты анафеме, вы нигде не найдёте себе места. — Она умерла, бабушка, — тихо сказал Мамору. — Я никогда не позволял себе… — Наследие Учиха — величайший дар для нас, но даже нас оно не щадит, — печально продолжала Ай, не прислушиваясь ни к единому его слову. — Шаринган для нас — это спасение, но на определённых стадиях развития он причиняет нам безумную боль, которую далеко не каждый способен вытерпеть. И ты знаешь — ведь ты знаешь же, Мамору? — что полукровки не в силах совладать даже с первой ступенью шарингана? Мамору опустил взгляд. — Какое это значение… — Для тебя — имеет, — отрезала Ай. — Только безрассудное чудовище способно влить семя Учиха в чужую женщину. Многие мальчишки у меня на глазах это делали, и я не видела среди них ни одного счастливого отца. Знаешь, что стало с их детьми, Мамору? Они рождались изуродованными. Бывало, что они вовсе не рождались, что их мать умирала с мёртвым дитя в чреве, что их хоронили вместе, а отец стоял над трупом и рыдал, как сломленная девица. А те, кому повезло выжить, выпивали горькую чашу страданий до дна. Они не могли вытерпеть даже первую ступень шарингана. Каждая новая томоэ требовала от них больших жертв, чем от других, каждая новая томоэ вызывала в их мозгу чудовищные галлюцинации, самым надёжным избавлением от которых представлялась лишь смерть… Ни один из полукровок, которых я знала — а знавала я их немало, поверь мне! — не сумел пережить пять или шесть активаций третьей томоэ. Они все сошли с ума или погибли, но погибли не славной смертью в бою, а позорной и жалкой — на собственном смертном одре, с хлещущей из глаз кровью, со стоном на губах и последним проклятьем на головы родителей. Для Учиха грех сходиться с чужаками, помни об этом, Мамору, и не повторяй чужих ошибок. Ты и так ходишь по краю. В течение долгого времени она смотрела в потухшие глаза внука, а внук глядел на неё. Ай не знала, услышал ли он её: в последнее время ей стало казаться, что Мамору пропускает мимо ушей любые её слова, — но вот он выпрямился, прицепил подсумок к поясу и сказал: — Благодарю за запоздалое предупреждение, бабушка. — Для тебя оно никогда не будет запоздалым, Мамору, — отрезала Ай. — Ты слишком уж горяч, в точности как твой дед. Скоро ты полюбишь снова, и я не уверена, что ты сделаешь правильный выбор. — Правильный для кого? — глухо спросил он через плечо. — Для семьи? Для старейшин? — И для тебя тоже, — прошелестела Ай. — Подумай над моими словами и посмотри на Маки. Она красивая и послушная девушка. Не дослушав, Мамору фыркнул и, развернувшись, кинулся прочь из дома, словно бы у него на ногах висли невидимые гончие псы. Ай только сложила руки на груди и устало покачала головой. Как она ни пыталась бы повлиять на упёртого старшего внука, тот не слышал её, как будто бы они общались сквозь прочную стеклянную стену. Ей оставалось лишь надеяться, что он поймёт смысл её речей и наставлений до того, как совершит фатальную ошибку. Она была бы рада сама круглосуточно присматривать за ним: слишком уж много было от него хлопот, — но у неё имелось немало других дел, требовавших неусыпного внимания. И, выбирая между внуком и кланом, Ай, конечно же, выбрала бы клан. Выбирать семью её научили ещё Мадара, Изуна и Айоши, и Ай не уставала благодарить их за это. Если бы не их твёрдые, не знающие колебаний руки, была бы она той, кем считала себя сейчас? Вообще… кем она была бы без них? Если бы ей повезло выжить…

***

С того момента, как Ай и Айоши попали в ученики к Изуне Учихе, прошло три с половиной года. За это время многое успело поменяться. Старый лагерь Учиха пришлось передвинуть на множество километров к северу: враждебные кланы Сенджу и Узумаки уже достаточно тесно сотрудничали и часто нападали на Учиха вместе; Таджима-сама не мог рисковать, располагаясь так близко сразу от обоих. Они откочевали («сбежали», как мрачно поправлял воинственный Айоши) к порогам низких гор и встали лагерем там. Набеги Сенджу прекратились, равно как и Узумаки, зато оживились сами Учиха. Кругом было разбросано несколько богатых поселений, контролируемых Нара, Акимичи и Яманака, и Таджима-сама радостно пользовался возможностью грабить и жечь их, пока сильные сторонники этих кланов, Сенджу, были увлечены какими-то своими невероятно важными делами. Ай и Айоши практически не покидали подворье главы клана, даже переезжали они вместе с Мадарой, Изуной и Таджимой, и для них, совсем ещё детей, это было поводом для гордости. — Пойдёте пешком, — мрачно сказал Изуна, когда они, сверкая улыбками, прибежали к нему с походными рюкзаками и попросились в телегу к Нетсу-сану, — ваша обязанность — учиться и охранять, а не ездить у меня на шее. Айоши тут же радостно выпалил: — Есть, Изуна-сама, есть, Изуна-тайчо! — и, развернувшись, попытался влепить Ай мощный подзатыльник. Та ловко увернулась, ухватила Айоши за руку и, заломив ту ему за спину, резво опрокинула на землю. Айоши грохнулся спиной на камни и взвыл от боли и досады, но уже в следующее мгновение поддел Ай ногами, как поддевают вилами копну сена, и швырнул через себя. Девочка не успела сгруппироваться; как куча тряпья, она пролетела в воздухе с метр и упала к ногам Изуны. Из разбитых губ у неё тут же потекли струйки крови. Изуна невозмутимо наблюдал за дракой, сложив на груди руки. Он лишь отступил на пару шагов, когда Ай, зарычав, будто дикий зверь, извернулась на земле и снова напустилась на обидчика, словно бы перед ним сейчас разыгрывали весьма увлекательный спектакль. Ай накинулась на Айоши, запрыгнула к нему на спину и приставила кунай к горлу, оттягивая назад голову. — Ты, что, совсем охамел?! — закричала Ай. — За что ты на меня с подзатыльниками кинулся, урод?! — А что, не поняла, что ли?! — Айоши бесплодно силился освободиться: Ай коленями прижала его руки к бокам так плотно, что он не мог пошевелиться. — Помнишь, мы с тобой как-то ночью поспорили, что Изуна-сан нас в жизни с собой в телеге не возьмёт… помнишь, было дело? — Нет! — пыхтела Ай. Она с большим трудом удерживала Айоши в узде: хотя она и была намного более ловкой и быстрой, на стороне Айоши по-прежнему оставался перевес в физической силе, к тому же, он был опытнее и куда усерднее разучивал тайдзюцу с Изуной-саном, в то время как Ай отдавала предпочтение ниндзюцу. — Я, что, слушаю, что ты на ночь там себе под нос бормочешь? Давно уже привыкла, что без храпа ты уснуть никак не можешь, и что ты болтаешь всякие глупости, я тоже привыкла! — Ага, глупости, куда там! — Айоши резко развернулся и сбил Ай на землю. Она неловко приподнялась на локтях, схватилась за кунай — но Айоши кинулся на неё, вжал в почву всем весом и приставил свой кинжал к горлу. — Ты мне только рыпнись, не дослушав, — кровожадно просвистел он, — только попробуй рыпнуться, я тебе волосы на месте отрежу… — Ты достал! — заорала Ай. — Изуна-сан, он скоро обстрижёт меня налысо! Изуна только хмыкнул: — Значит, дерись лучше. Ай заворчала, заскрежетала зубами и снова попыталась сбросить Айоши с себя, но тот держался крепко. — Помнишь, было дело, — настаивал он, — мы как раз учились комбинировать свои техники Пушки Пламени, ну было же дело, дура… я и сказал: вот, переезжаем завтра, Изуна-сан нам точно не даст в повозке ехать… а ты бормочешь: «Ага, ага, даст…» И мы на подзатыльник поспорили… — Я хотела сказать: «Не даст»! — возмущённо завопила Ай. — Ты меня слушаешь вообще хоть когда-то? — Да когда бы ты меня слушала? — огрызнулся Айоши. — Так что давай, подзатыльник ты всё равно проспорила, поворачивайся давай. — Не буду, — буркнула Ай, — это всё обман и провокация. — Я сказал тебе, чтобы ты повернулась. — Нет… Не-ет! Куда ты лезешь, убери свои руки, я тебе все кости перелома… а-ай! — Ну, вот и всё, — удовлетворённо заключил Айоши, вставая с распластанной по земле соперницы. — И чего ты орала-то так, я же легонько… — Катись ты со своим легонько, — Ай уже вскочила с земли и теперь деловито отряхивалась, по-звериному скаля зубы, — ничего, я тебе покажу… я тебе такое «легонько» покажу, как выиграю у тебя… — Ты выиграй сначала, — меланхолично предложил Изуна со своего места, и Айоши польщённо закивал. — Да! Это всё Изуна-сан верно говорит! Тренируйся лучше, глупая козявка, и продолжай мечтать, что ты меня когда-нибудь побьёшь, — Айоши весело показал Ай язык и направился прочь, к выросшим вдали теням повозок и снующих туда-сюда людей. Впрочем, далеко он не ушёл: Изуна вытянул руку и схватил его за воротник, подгребая к себе, точно кучу мусора. — Не стоит так торопиться, — губы Изуны приподнимала всё та же отстранённая усмешка, — ведь ты тоже пойдёшь пешком. С лица Айоши сразу схлынула вся радость. — Эт… это как, Изуна-сан? — икнул он. — Я же… я же только что… — Укрепишь ноги, — бросил Изуна без тени снисхождения и обратился к сердито ворчащей Ай, — а ты ещё будешь приседать на ходу, пока не сделаешь пятьсот приседаний, нормально не пойдёшь, Айоши проконтролирует. Это тебе наказание за твои постоянные проигрыши. — На прошлой неделе я его побила! — возмутилась Ай. — Пока у вас в спаррингах счет шесть-три, — безжалостно объявил Изуна, — твои враги не будут спрашивать, хочешь ли ты с ними сражаться, они нападут и попытаются убить тебя. Ты должна уметь защищаться и убивать сама. Такими наставлениями Изуна кормил их каждый день. Ай и Айоши всюду следовали за ним, как привязанные, и беспрекословно выполняли все его команды. К сожалению, у Изуны никогда не хватало времени на их полноценное обучение: как один самых сильных ниндзя-Учиха, он всегда был нарасхват. Собственный отец отсылал его то громить Сенджу, то спасаться от Сенджу, то искать союза с соседями, то подыскивать для Мадары невесту. Особенно активно Таджима стал сватать старшего сына, когда Учихи обосновались на новом месте. Растрёпанный, диковатого вида Мадара, никогда не обременявший себя приличиями, уже вошёл в возраст, когда юноши становились мужчинами, и он был наиболее вероятной политической жертвой, которую Таджима без колебания заложил бы в основу фундаментального союза с другими влиятельными кланами. Пока Мадаре не навязывали конкретных девушек: Таджима, Нетсу и старики из совета выбирали между Хьюга и Кагуя, а девушки-ирьёнины в это время беспощадно исследовали Мадару, как какого-то подопытного зверька, и толпами ходили сдавать отчёты на подворье. В это время Ай и Айоши превратились в какое-то подобие привратников: они зависели от каждого жителя подворья и были тут самыми юными, поэтому на них скидывали выполнение самых рутинных обязанностей, от которых кого угодно могло затошнить. — Скорее Ваш брат уже женился бы, что ли, Изуна-сан, — проворчал как-то Айоши, — я задолбался открывать двери всем этим послам и медикам… вот чего им надо от Мадары-сана, я не пойму? Этого, очевидно, не понимал и сам Мадара, иначе он не бегал бы по миссиям, почти не возвращаясь домой. В день, когда Айоши задал свой вопрос в последний раз, Мадара всё-таки вернулся: Ай видела издалека, как он, срывая окровавленный плащ, вошёл в дом с заднего хода, и побоялась проникнуть следом, даже чтобы забрать из своего закутка одеяло. После переезда Изуна позволил Ай и Айоши спать в доме, хотя холодно и не было, но они по-прежнему делили одну комнатёнку на двоих, правда, их это уже давно не смущало. Они привыкли друг к другу, как будто бы были братом и сестрой, и сейчас Айоши казался Ай куда ближе, чем её семья, ютившаяся где-то там, далеко-далеко, на просторах заново основанного лагеря. Она не видела ни мать, ни отца, ни братьев уже больше двух недель и нисколько по ним не скучала: хватало своих забот и треволнений. С севера поступали тревожные вести: кажется, Сенджу готовили новое нападение, и Учиха держали ухо востро, полируя клинки и оттачивая фирменные дзюцу. Изуна поднял голову и всмотрелся в небо. Сегодня не было видно ни луны, ни звёзд — только плотная серая пелена тяжёлых туч, лишь усиливающая чувство усталой обречённости, оторванности от целого мира, где всё идёт правильно — так, как надо, как должно идти. — От Мадары им нужно одно, — задумчиво протянул Изуна, — узнать, сможет ли он завести ребёнка с чужой принцессой. Айоши покраснел и нервно хихикнул. — Это… Изуна-сан… Вы простите, что я такой вопрос задаю, но всё-таки… он… он, что… — Заткнись ты! — прошипела Ай и попыталась треснуть Айоши по голове, но тот вовремя перехватил её руку и отшвырнул на пол. — Чего ты спрашиваешь всякие глупости?! — Нет, это не глупости, — Изуна растащил Ай и Айоши за воротники, как сцепившихся котят, даже не повернувшись к ним лицом и ничуть не напрягшись. — Учиха трудно получить живое потомство от чужаков, а те, кто выживает, зачастую бывают… дефектными. Либо они рождаются без шарингана, либо их шаринган медленно убивает их. У Айоши отвисла челюсть, и он прекратил брыкаться, пытаясь пнуть Ай в живот, а Ай оставила попытки вырвать Айоши клок волос. — То есть, Изуна-сан… — Да, Айоши. Это политическая необходимость, на которую господин отец идёт, чтобы усилить наши позиции. В свете последних новостей о сближении Хаширамы Сенджу и Мито Узумаки мы тоже должны предпринять кое-какие шаги. Если мы привяжем к себе, например, Хьюга, мы станем гораздо сильнее, нам будет уже не так тяжело убивать Сенджу, как это было раньше. Но… Ай грустно спросила: — За это придётся заплатить счастьем Мадары-сана? Изуна повернулся к ней и воодушевлённо улыбнулся. — Если понадобится, то и моим, и вашим. Мы можем переженить всех, кто связан с клановой верхушкой, на Хьюгах, но мы не имеем права смешивать кровь других наших воинов с их кровью, иначе случится большая беда. Такой секрет, как шаринган, мы не имеем права отдавать в ненадёжные руки, к тому же, мы не смеем осквернять себя проклятием полукровок. Нам не нужны слабые звенья. Хотя Изуна так и говорил, хотя он явно был против отцовского плана, через четыре дня в поселение Учиха всё-таки прибыла принцесса клана Хьюга — и всё изменилось, и всё стало не так, как было раньше.