Ниточки

Утро обещало выдаться погожим. Ай знала об этом, потому что ноги у неё впервые за долгое время не отзывались даже фантомной болью. Она могла радостно ходить по улице и по дому, как будто бы болезнь не подтачивала её, как предательский червь, изнутри, разъедая кости, и, собственно, весь свой день она посвятила активной деятельности. Ай давно уже не выходила из квартала, и теперь деревня показалась ей незнакомой, чужой, как будто бы все жилые дома и все лавчонки, магазинчики и храмы неожиданно в корне переменились. В принципе, можно было сказать, что это было так. Ай не видела Коноху в течение нескольких месяцев. Учиха, как она считала, безопаснее было держаться друг за друга в стенах квартала, где на них никто не мог напасть; к тому же, она никогда не признала бы даже перед самой собой, что попросту боится выходить в деревню. Здесь заправляли Сенджу, это был мир, в котором Сенджу одержали победу, а Учиха ненавидели глядеть на торжество соперников, особенно если те попирали их раздавленные черепа. «Кто-то говорит, что Учиха живут на крови и ярости, — сердито думала Ай, относительно бодро ковыляя по улочкам. Сегодня она чувствовала себя так хорошо, что даже не ощущала необходимости в клюке, на которую можно было бы опереться, и у неё даже не расплывалась картинка перед глазами, как это с нею иногда случалось по утрам. — Но ведь на самом деле именно Сенджу упивались битвой, мы… мы всего лишь защищались, а удовольствие от битвы мы получали лишь постольку, поскольку кровопролитие удовлетворяло жажду мести. Желание отомстить за близкого и воздать его убийце по заслугам даже боги признают благородным, отчего же тогда нас выставили мерзавцами, сумасшедшими, помешанными на расчленении и вредительстве?» Ай подняла голову. Яркие солнечные лучи ровно ложились на мостовую, и в их загадочном золотистом сиянии головы Хокаге, выбитые в скале, казались монолитными, суровыми, овеянными мистическим фимиамом. Где-то вдалеке слышался звонкий детский смех: несколько ребят носилось друг за другом по небольшой площади у оружейной, разбрасываясь войлочными шариками и опрокидывая шайки с водой. Беременная женщина, нагруженная кадками яблок, которые она несла работающему мужу, качала головой и восклицала полным отчаяния голосом: — Ками-сама, и как вы прикажете мне всё это убрать? Хотару… Ёмицу! Ёмицу, ты же старше, прекрати дурачиться… Дети не слышали и продолжали звонко вопить от счастья, хотя, судя по их размерам, они уже давно вышли из того возраста, когда можно было безнаказанно творить глупости и выглядеть такими радостными… такими беззаботными. «Времена изменились», — сказала Ай себе и вонзила полный ненависти взгляд в суровое, гладкое каменное лицо Тобирамы Сенджу. Нидайме Хокаге высокомерно смотрел на неё с крутой скалы, и, конечно же, ему не было дела до какой-то жалкой старухи, букашки, которая боролась с ним, пока он был жив, но ничего не сумела бы сделать с ним в посмертии. Тобирама Сенджу был для неё теперь недосягаем, и даже не верилось, что прежде, в невозвратимо далёкие времена, она могла бросаться на него, кромсать его плоть, жечь его огненными техниками, видеть его кровь и падать на землю оглушённой его мощными ударами. Тобирама Сенджу был теперь героем, спасителем Конохи, Хокаге, ревнителем нового миропорядка, в котором нашлось место для всех… кроме Учиха и тех, кто ещё желал оставаться Учихам преданным. Но сколько таких осталось? «История написана победителями для того, чтобы их почитали и боялись проигравшие, — желчно подумала Ай и пошла дальше. У неё не было никакой конкретной цели, она двигалась, чтобы не стоять чёрным мрачным столбом у радостных жителей Конохи на пути. — Поэтому Учихи в мировой истории — сумасшедшие психи, Мадара-сама — предатель и неуравновешенный лидер, не знающий, чего он хотел, и никто понятия не имеет, что именно он и заложил первый камень в основание этой треклятой деревни, что именно он дал ей имя, что он хотел её возвести не меньше, а то и больше, чем Хаширама Сенджу!.. Но люди не проводят различия между белым, чёрным и серым. Они признают только дихотомичный мир; всё, что лежит за гранью «друг-враг», им понять не дано. Вот и получается, что Учихи — враги, Сенджу — герои, а все, кто помнит, что на самом деле мы жили иначе, что мы сами подчас не понимали, кто перед нами стоит, постепенно стирается из общечеловеческой памяти. Так пишется история, так создаются мифы и легенды. Совсем скоро эпоха Сенгоку Джидай тоже окончательно уйдёт в прошлое — вот умрут только последние, кто её застал, — и тогда… Тогда, наверное, ни у кого уже не останется причин держать нас здесь. К чему тратить деньги и время на зверя в клетке: вдруг он сшибёт замок, сломает прутья и вырвется на волю? Почему бы не заколоть, не застрелить этого зверя, не распороть ему брюхо и тоже не стать героями? Так мыслит современная Коноха. И мне страшно… Страшно, что я не смогу предотвратить трагедию. Я чувствую далёкий запах пепла в воздухе. Кровавая вонь щекочет мой нос. Я слышу по ночам крики умирающих и снова и снова вижу картины, потрясшие меня когда-то, и мой шаринган просыпается сам по себе, как будто по встроенному сигналу тревоги, и шепчет, кричит, воет: «Беги, Ай! Спасайся, Ай! Дерись, Ай! Тут слишком опасно». Но я не вижу, где именно притаился враг. Это не та война, когда я могла чётко определить, кто и откуда на меня нападёт. Это война иная: подковерная, женская, скрытная, и мне вдвойне противно, что этой войной развлекаются многие мужчины. Я должна действовать, пока у меня ещё осталось время. Я многое не сумела изменить, предотвратить, исправить, но уж самого страшного я точно не допущу. Я — Ай из клана Учиха… Мадара-сама говорил со мной, а не со старейшинами, не с родителями и предками Фугаку, когда уходил из деревни. Мадара-сама завещал мне, а не кому-то другому, оставаться достойной его дела. И если я действительно достойна, если Мадара-сама был прав, то я не прекращу бороться, даже если у меня совсем откажут ноги. Пусть я не смогу ходить, пусть я не сумею сражаться как куноичи, у меня всё ещё есть язык и ум. Раз это — сражение без оружия, я покажу, что могу кусаться и без зубов». Ай решительно встряхнулась и направилась по узкой боковой улочке, осенённой десятками пышных диковатого вида кустов. Она шла к дому старейшин клана Горо — одного из самых крохотных и самых амбициозных в Конохе, и она знала, что её там уже ждут.

***

Раннее весеннее утро обещало быть погожим. Ай и Айоши всегда просыпались до рассвета: такую привычку они заимели не благодаря нудным нравоучениям Изуны-сана, который требовал от них неугасающей бдительности и готовности начать работу на подворье раньше всех, но из-за дурацких выходок Акио-сана, самого младшего из сыновей Нетсу, младшего брата Таджимы-самы. Нетсу заимел большое влияние в клане после того, как Таджима-сама совсем перестал покидать подворье. Он обитал на верхних этажах дома, в закрытых комнатах, к которым Ай и Айоши было запрещено даже приближаться. По правде говоря, они не имели доступа к этажам выше второго, где располагался зал собраний малого круга совета; по большей же части они возились внизу: на кухне, в кладовых и оружейных, и выгнать их оттуда не было никакой возможности, поскольку спали они по милости Изуны тоже там. Входить в чужие комнаты им настрого запрещалось, но Акио-сан имел полное право вбегать к ним, когда они ещё спали, и красть подушки либо оглушительно орать над самым ухом: — Подъём, лодыри! Пора отрабатывать свой хлеб! Как Ай и Айоши ни старались бы, у них ещё ни разу не получилось проучить сорванца. Акио был достаточно слаб в тайдзюцу, но маскирующим ниндзюцу он владел на поразительном уровне; вдобавок, бегал он тоже быстро. — Не обращайте на его выходки внимания, — устало советовал Изуна, — вы ниндзя, вам положено быть бесстрастными и знать цену терпения. — Но если он нас бесит, Изуна-сан, что… — Терпите. — Но ведь он тоже шиноби, почему… — Я не могу на него повлиять. Ай и Айоши пришлось убедиться: над Акио-саном действительно не был властен даже старший кузен. Как Изуна-сан объяснил, у сына его дяди было лишь три командира: отец, Таджима-сама и учитель. Да, Акио-сан, как представитель клановой верхушки, тренировался с личным сенсеем, прошедшим огонь, воду и медные трубы, и не уставал напоминать ребятам, что его и их разделяет разница в происхождении, что им попросту повезло попасть на подворье. Особенно несносным Акио стал, когда Таджима-сама совсем слёг: он мог не бояться гнева главы клана и носиться по коридорам, как неуправляемый ребёнок. По большей части Акио искал себе противника по силам: старшие братья были сильнее него и быстро выигрывали, младшие, напротив, сдавались чересчур быстро, а Ай и Айоши он считал слишком глупыми, недостойными спарринга, что ребят только устраивало. Сегодняшний день начался даже слишком шумно. Акио ворвался в спальню Ай и Айоши, словно преследуемый дикий зверь, и с порога заголосил безумным яростным голосом: — Вставайте! Чего разлеглись, кого вы ждёте?! Вставайте, вставайте, тупицы, такое… такое пропустите! — Что? — простонала Ай, приподнимая голову над подушкой. Всю ночь она провела на ногах, оттачивая искусство мечевого боя в паре с Койцу, старшим сыном Нетсу-сана, и сомкнула веки лишь незадолго до рассвета. На соседней постели шевельнулся Айоши. Растрёпанная голова, качаясь, как заклинаемая змея, приподнялась над смятой подушкой. — Пошёл прочь! У тебя мозгов хоть немножко есть? И он с размаху швырнул в Акио подушкой. Акио резво включил шаринган и увернулся: у него пробудились уже две томоэ, он наловчился управляться со своим додзюцу и проявлять ловкость даже там, где, казалось, у него это никак не получилось бы. Гибкий, как водные струи, неуловимый, как шёпот ветра, Акио был самым проворным из всех Учиха на подворье — если не считать Мадары и Изуны, но Мадару и Изуну даже не причисляли к подворью, они стояли выше, точно идолы, которым требовалось возносить восторженные молитвы. — Идиоты! — разбушевался Акио. — Какого чёрта вы тут до сих пор отлёживаете задницы; вы, что, не слышали, что в деревню приехала… — тут голос Акио спустился до благоговейного шёпота, прерываемого громким дыханием, — сама… сама принцесса? — Принцесса? — воскликнула Ай и приподнялась на локтях. — Да плевал я на принцессу, и на королеву, и на богов, дайте мне поспать, нелюди! — завозмущался Айоши. — Изуна-сан не приказывал будить меня… — Я приказываю, — из голоса Акио исчезла наигранная весёлость, и он упёр руки в бока, наслаждаясь своей властью. — Я требую, чтобы вы двое выползли из кроватей и помогли организовать торжественный приём для невесты Мадары-сана. После такого заявления, хотя им уже и доводилось слышать похожие речи от Изуны, оба проснулись сразу. Ай подскочила на постели, запуталась в одеяле и не упала наземь снова только потому, что её спасла блестящая реакция куноичи. Айоши, ругаясь и проклиная любовь, семью, брачные союзы и прочие выдумки старейшин, поднялся следом. Сбросив с плеч лёгкое покрывало, он быстро просунул голову в ворот майки и влез в просторные рабочие штаны, в то время как Ай уже сражалась со своими сандалиями. Акио стоял в дверях и радостно ухмылялся: несомненно, он чувствовал себя равным по положению Таджиме-сану, когда отдавал приказы ученикам его сына. На самом деле, Ай и Айоши действительно должны были повиноваться Акио, как бы это ни было им неприятно, и вообще всем на подворье. Они были воспитанниками Изуны, в которых весь совет распознал скрытый потенциал, но к подворью они не имели никакого отношения и воспринимались здесь как слабое звено, как всем подчиняющаяся скотина, лишь по непонятной насмешке судьбы наделённая умением разговаривать, драться и немного соображать. — Она уже приехала? — возбуждённо забормотала Ай. — Это и правда Хьюга? Как её зовут? Где её свита? — Сколько человек с ней сейчас? — спрашивал Айоши, и его глаза светились таким же азартом. — А она хоть красивая? Хьюга, Хьюга ведь? Акио скис и отступил. — Нет, ещё только едет, — пробубнил он, — и это точно Хьюга, я видел дядино письмо к её отцу. Не знаю я, как её звать, да и дело мне до какой-то бабы… — Это не баба! — возмутилась Ай. — Это невеста Мадары-сана! Акио скорчил презрительную мину. — Да вот в том и дело, что пока только невеста. Кто там уверен, что сумеет Мадару-сана силком женить, а? Хочу я посмотреть на этого глупца! Ай и Айоши обменялись встревоженными взглядами и ничего не сказали. Пытаться подчинить Мадару: силой ли, уговорами — было бесполезно, как они успели убедиться, слушая рассказы его сподвижников и Изуны-сана, который чрезвычайно любил обсуждать все успехи и планы старшего брата, что не запрещено было разглашать. Акио нетерпеливо постучал сандалией по полу, и они выбежали из спальни, пихая друг друга локтями и в шутку переругиваясь. Хотя им явно не следовало проявлять бурный восторг и слишком усердствовать в украшении поселения, совет старейшин счёл нужным выгнать из дома всех жителей подворья, дабы те выстроились двумя шеренгами от ворот деревни до ворот, за которыми ждали Таджима-сан, Изуна-сан, Нетсу-сан и Мадара-сама. Эти четверо скрывались за тонкой бамбуковой перегородкой, которую установили на входе; вплотную к перегородке, точно мрачные и решительные стражи, стояли несколько молодых Учиха из самых близких к главной ветви семей. Ай сразу почувствовала, как её настроение из восторженно-возбуждённого стало мрачным и беспокойным. Она побрела вдоль молчаливых рядов воинов-Учиха, стараясь ни с кем не встречаться взглядами и производить как можно меньше шума; даже присутствие рядом Айоши не вселяло в неё никакой уверенности. Акио тоже шёл рядом: его место располагалось у входных ворот, и ему неистово махала какая-то женщина с нарядным полотнищем, на котором свивал и развивал серебряные кольца прекрасный дракон. В рядах ждущих Ай заметила также и своих родителей и брата: те стояли почти у выхода, почтительно потупившись. Только мать заметила её и радостно улыбнулась; Ай неловко мигнула в ответ и заторопилась дальше: она не была уверена, что имеет право заговаривать. Мимо них быстро прошелестел полами кимоно Изуна; он под руку тащил упирающегося Мадару обратно за загородку и терпеливо бормотал: — Аники, ты ведь знаешь, что это необходимо… — Ты серьёзно хочешь, чтобы я сидел там, как истукан, два с половиной часа? — бушевал Мадара. Его глаза нехорошо сверкали. — Я даже не знаю, что мне говорить! — Мы будем говорить за тебя, — успокаивал брата Изуна, — просто представь, что ты — товар на лавке, и веди себя соответственно. Смуглые щёки Мадары заалелись; Ай даже показалось, что у него из ушей, спрятанных под тяжёлыми прядями растрёпанных чёрных волос, повалили клубы пара. Кстати, с безумной причёской Мадары старухи из совета старейшин попытались сделать хотя бы что-то, лишь бы чужая принцесса не сочла потенциального жениха неряхой. Правда, все попытки зачесать длинные волосы и хотя бы перехватить их тугой резинкой увенчались плачевным результатом: теперь Мадара напоминал насквозь промокшего помоечного кота. — Я не товар, — прорычал Мадара, — я могу хоть завтра напасть на этих Хьюг и раскатать их в лепёшку… к чему унижать себя гнусным торгом? — Мадара! — Изуна устало закатил глаза. — Прошу тебя, аники, просто делай то, чего от тебя ожидает отец. — Ото… — И не спорь со мной, аники. Нам нужны не рабы, а союзники, запомни. Ай встревоженно поглядела на Айоши, но тот, казалось, не расслышал ни слова из разговора братьев. Изуна утащил Мадару за перегородку, и всё там стихло: только четыре чёрные тени легли на тонкую светлую стенку, застывшие в ожидании. Ай торопливо юркнула на своё место в ряду ждущих; Айоши присоседился рядом, и они замерли, высоко подняв подбородки, зажмурившись под яркими лучами солнца, прижав руки к бокам и соприкасаясь выступающими косточками запястья. Было так тихо, что, казалось, она слышала, как на землю оседает потревоженная золотистая пыль. Туманное марево плавало высоко в небе, по синему крутому куполу. А затем воздух оглушил яростный рёв труб. Трубы вздымались высоко к небу, гудели, будто бы призывая на бой, и их шум только нарастал, гремел в ушах, в крови, отдавался в волосах — повсюду. Ай поморщилась; почти было вскинула ладони к лицу и закрылась от грохота, но Айоши больно ущипнул её, и она замерла. Крохотный Акио, еле видный с её позиции, развернул приветственное полотнище, и двое молодых Учиха одновременно потянули в стороны тяжёлые створки ворот, впуская процессию Хьюга в деревню. Принцесса ехала в носилках, окружённая шестью носильщиками, которые тащили её паланкин на плечах, и двадцатью Хьюга разной степени вооружённости, рассредоточившимися кругом неё. Лидер процессии был высокий, светлоглазый шатен с величественной выправкой и в боевых доспехах; в руках он нёс громадных размеров свиток с клановой печатью. По бокам и в арьергарде вышагивали другие воины, а между ними шли, помахивая веерами и внимательно осматриваясь, девушки, женщины, старухи клана Хьюга, все с тёмными волосами и бесцветными, точно мёртвыми, глазами. Принцесса неподвижно сидела в своём паланкине; её бледное, точно фарфоровое, неживое лицо светилось под солнечными лучами, пустые глаза: не серые и не белые — глядели прямо перед собой. Она, казалось, даже не видела Учиха, которые пристально таращились на неё из своих рядов, и её ничто не интересовало, ничто не нарушало мертвенного покоя её точёных черт. — Ай, — горячо зашептал ей на ухо Айоши, — мне кажется, что они не поладят. — Им придётся, — также шёпотом ответила Ай. Её сердце будто рвалось на части, когда она смотрела на бамбуковую загородку, за которой полыхало пламя Учихи Мадары — разве должен был такой человек, весь охваченный внутренним огнём, отдавать себя этой холодной, как будто вытесанной из ледяной глыбы, безучастной женщине, пусть её шею, руки и грудь и увешивали толстые нитки украшений, пусть она и несла в своей крови сокровенный секрет бьякугана, пусть она и была старшей дочерью главы мощного клана ниндзя? Ай знала ответ: конечно же, не стоило, и принцесса Хьюга едва ли радовалась своей участи. Но за неё и за Мадару всё уже решили старейшины, и старейшин, конечно, не волновало, как эти двое станут уживаться друг с другом.