Ниточки

Принцесса Хьюга была больна, и говорили даже, что она не переживёт трудных родов. Но она выжила. Хотя едва ли можно было сказать, что она живёт. Это было избитым сравнением: говорить, что она существует, — но она и вправду только существовала, потому что в глазах у неё не осталось искры, в движениях — хоть какого-то воодушевления и энергии. Она вообще мало двигалась. По большей части принцесса Хьюга спала, отвернувшись от преданной служанки и приставленных женщин Учиха, или сидела, откинув голову к стене и глядя в никуда пустыми глазами. Ай всегда считала, что у Хьюг бестолковые и бессмысленные глаза, как у слепых, а принцесса ещё и ослепла на самом деле — на один глаз, и Ай узнала об этом ночью, когда случайно подслушала разговор Акай и служанки принцессы. — Это не наша вина! — твердила Ко с убеждённостью фанатички. — Химе была совершенно здорова, когда прибыла в вашу деревню… — Мы выставили чёткие требования, — процедила Акай таким суровым голосом, какого Ай ещё никогда от неё не слышала. — И то, что химе ослепла, ставит под удар ваш клан, но не нашу семью. Мы выдвинули простое условие: чтобы ваша девушка родила нашему наследнику сына в кратчайшие сроки. Но вы, видимо, не уважаете соглашения с Учиха, раз прислали нам слабую здоровьем химе, которая даже не смогла выносить дитя нашего клана! — Этот ребёнок был бы и дитя нашего клана! — полушёпотом возмутилась Ко. Говорить в полную силу ни она, ни Акай не отваживались: за занавеской чутко спала химе. — И, раз уж речь зашла об его смерти, Акай-сама, может, вы проясните, каким именно образом это произошло? Ребёнок был жив, он дышал и кричал, когда я взяла его на руки так же, как восемнадцать лет назад взяла на руки его мать! А через несколько секунд он уже был мёртв, и ваша подопечная Ай… При звуке своего имени Ай неловко дёрнулась и тут же заткнула себе рот рукой. К счастью, она не успела произнести ни звука, а Акай и Ко были слишком заняты своим спором, чтобы обратить на Ай внимание. — Вы пытаетесь возложить вину на нас? — грозно поинтересовалась Акай. — Ребёнок умер, потому что был нежизнеспособен, а почему он был нежизнеспособен, вопрос к его матери! — Я не позволю допрашивать мою химе, пока она ещё так слаба! — огрызнулась Ко. — Вы можете убить меня на месте, Акай-сама, но только после этого вы и сможете подойти к моей принцессе. Вы ведь тоже, в конце концов, женщина, пусть вы никогда и не знали женского счастья, но вы должны понимать, насколько это тяжело: понести, родить и узнать, что ребёнок умер! Нет горя большего, чем потеря ребёнка! А эти роды дались химе очень тяжело. Она должна оправиться, прежде чем ваши порядки призовут её к ответу за… то, что произошло, — тут голос Ко упал, словно она растратила все свои силы. Ай слушала очень чутко, поэтому легко уловила, как Акай поднялась с колен и встревоженно стала расхаживать по комнате. Наконец, Акай остановилась и негромко произнесла: — Химе должна попытаться снова. — Что? — вскрикнула Ко. — Не сейчас! — Она попытается, — жёстко оборвала служанку Акай, — как только Мадара-сан решит, что пришло время. — Это бесчеловечно! — воскликнула Ко и тоже вскочила. — Химе — принцесса своего клана и, хотя вы, Учиха, по-видимому, не желаете этого признавать, принцесса и вашего клана, с ней нельзя обращаться как с вещью!.. — В клане Учиха нет принцесс, — процедила Акай, — и нет принцев. В отличие от Хьюга, стремящихся к пустой роскоши, Учиха желают воинской славы, чести, доблести и силы, поэтому Учиха не знают жалости ни к кому. Мы живём в трудные времена, когда клану, как никогда, нужна юная кровь, поэтому женщины вкладываются в общее дело по мере сил и рожают! И никто не спрашивает у них, устали они или нет… Наступило короткое молчание. Затем Ко негромко и горестно, но с непередаваемым ядом в голосе спросила: — Тогда почему же я не вижу ваших детей, мужа, вашего тяжелого чрева, госпожа? Акай выругалась, и Ай услышала громкий шлепок, вслед за которым раздался глухой стук. — Знай своё место, — холодно сказала Акай, — мне всё равно, Хьюга ты, служанка Хьюга или ещё кто-то. В следующий раз я просто убью тебя. Тебе ничего не понять о нашем клане. После этого ночного разговора Ай задумалась, понимает ли она хоть что-то о тех, кого считала единственными близкими людьми в мире. Она никогда не считала близкими свою семью. От семьи Ай отняли уже давно, да и прежде она не бывала с родственниками особенно нежна. Все Учиха, которых она встречала в пределах поселения, были для неё семьёй, одинаково близкими по крови, хотя она понятия не имела, кем эти люди ей приходятся. В клане было немало ветвей, которые состояли из отдельных семей, больших и маленьких, но некоторые ветви связывали друг с другом лишь происхождение от Индры-самы и шаринган. Поэтому Учиха разрешалось вступать в брак между собой только после встречи у главы клана, который определял степень их родства и выдавал специальное разрешение. Но сейчас Таджима-сама был серьёзно болен, поэтому вопросами бракосочетания занимался Мадара. В теории. На самом же деле Мадара, как и прежде, пропадал за пределами поселения. Говаривали, что он готовится к новой стычке с Сенджу или Узумаки. Оба эти клана были сильным противниками, поэтому деревня нуждалась в укреплениях, в рассылке разведчиков, в надёжных каналах связи и наиболее полных и точных сведениях. Дела же мирные легли на плечи Изуны. Большую часть времени он проводил на дворе Учиха и по традиции «представлял» отца. Больного Таджиму-саму окружили бесчисленные братья, которым не терпелось сказать своё слово на совете старейшин и убедить выбрать именно себя преемником вождя. Но вождь пока ещё был жив. Правда, скорее всего, уже все понимали, что жив он только «пока», хотя об этом никогда не говорилось открыто. Наутро после разговора между Акай и Ко, когда Ай решилась всё же сходить на двор и попытаться поговорить с Изуной-самой, тяжёлое, гнетущее ожидание довлело над всей деревней. Даже те, кому ничего и не полагалось знать, стояли со смурными лицами. Женщины не пели весёлых песен, пока таскали бельё и ребятишек, дети постарше уходили играть подальше от оживлённых дорог и площадей. Хмурые стражники в полном вооружении ходили взад-вперёд у укреплений, переглядывались, пересвистывались, напряжённо смотрели на далёкие хоромы главы клана и словно ждали сигнала — но хоромы молчали. Только ещё более толстая, чем обычно, змея охраны окружала их. Ай в эти несколько дней не спалось. После того, как она опустила печать на тело дефектного младенца, она забилась в угол и долго сидела там, не зная, закончила ли дело. У неё дрожали руки. Никогда ещё она не чувствовала себя настолько беспомощной и неправой. «Хоть бы он умер», — взмолилась Ай, с трудом поднявшись и неловко выпрямившись. Младенец молча лежал на столе, всё так же вяло разбросав руки и ноги, и Ай смотрела на него с замиранием сердца. Упрямое и холодное чувство долга напоминало ей, что она обязана будет закончить дело, если окажется, что печать не сработала или она промахнулась, и в то же самое время Ай с ужасом осознавала, что не сумеет поднять на это беспомощное и ничтожное существо руку снова. Ведь она должна была бы защищать этого младенца, если бы только он родился немного более… удачным. Ай хрипло вздохнула. Не имело смысла стоять и ждать, Акай всё равно не посмела бы убить младенца, и она об этом знала. Ай на цыпочках подошла к столу, аккуратно взялась за него кончиками пальцев и наклонилась. Дефектный ребёнок лежал в прежней позе, его глаза были закрыты, а нижняя челюсть отвисла. Крохотная грудь не поднималась и не опускалась, он вообще не двигался. Ай аккуратно поднесла трясущийся палец к его сморщенному личику, скользнула ниже и прижала подушечку к шее. Никакой пульсации. Кожа ребёнка была ещё тепловатой, мягкой, но не живой, и это ощущалось так отчётливо, что волосы вставали дыбом. Ай не испытывала такого ужаса и трепета ни перед одной своей жертвой. И она долго ещё стояла над этим младенцем, ничего не понимая и не в силах понять. Затем, также на цыпочках, вошла Акай и трусливо осмотрелась. Она быстро приблизилась к Ай и взглянула на младенца через её плечо. — Изуна жесток, — сказала Акай и подняла младенца со стола. — А ты должна молчать обо всём, что здесь происходило! Ай нашла в себе силы только лишь на слабый и безвольный кивок. Её сил не хватило противиться приказу Изуны, и теперь она, опять же, шла к нему, потому что только Изуна и мог объяснить ей, что делать дальше. На дворе Ай встретили нелюбезным равнодушием. Она сразу же обратила внимание на поразительную слепоту других Учиха ко всему, что творилось кругом их маленького замкнутого мирка. Для Учиха это было нетипично. Они росли шиноби, воинами, они постоянно воевали и должны были быть готовы в любой момент отразить вероломный удар. Но на этот раз все сновали кругом, натыкаясь друг на друга, а в хлевах ревела некормленая скотина, и никому не было до нее дела. Женщины бессмысленно взмахивали тряпьем и с испуганной растерянностью смотрели то друг на друга, то на верхний этаж дома главы клана. Мужчины то хватались за оружие, то тоже смотрели на этот дом. Их туда как будто тянуло, но никто не осмеливался приблизиться к входу. Ай также заметила, что охранников у дверей стало больше. «Что-то произошло, — подумала Ай, и её сердце кольнула тревога. — Таджима-сама?..» Это было бы вполне ожидаемо и закономерно, тем не менее, Ай вдруг преисполнилась огненной решимости и стала прокладывать путь сквозь толпу, как её ни пытались бы затереть обратно. Голос здравого смысла подсказывал ей, что к Изуне её не пропустят, тем не менее, она должна была его увидеть. Стража попыталась остановить её, но Ай активировала шаринган и заявила: — Я ученица Изуны-самы. Я хочу видеть своего учителя! У меня доклад о принцессе Хьюга! Это было самонадеянной ложью. Никакого доклада о принцессе Ай сделать не могла, да Изуна этого и не требовал. Но своей цели: впечатлить стражу — она достигла, и её пропустили. Ай решительно вошла, и её тут же перехватила Акай. За спиной у Акай царствовал настоящий бедлам. В отличие от двора, который волновался смутно и с некой ленцой, здесь люди дали выход своим чувствам. Они носились из стороны в сторону, заламывали руки и едва ли не визжали. Особенно усердствовали женщины. Они рвали на себе волосы, выли и раскачивались из стороны в сторону, точно грозящие кобры. По их одежде Ай сразу поняла, что это плакальщицы. — Акай-сан, — быстро сказала Ай, — Таджима-сама… Акай сверкнула на неё глазами и ударила по плечу. — Именно! — каркнула она. — Меня вызвали сюда, и принцесса Хьюга осталась без присмотра. Ступай к ней, немедленно! — Акай-сан, я хотела… Акай злобно сощурилась, и её холодные пальцы встряхнули Ай за воротник. — Ты чего-то хочешь, Ай Учиха? Этот вопрос прозвучал настолько грозно, что Ай не осмелилась давать утвердительный ответ. Акай взмахнула ей, точно игрушкой, и выпустила. Ай шумно шлёпнулась на ровные доски. Акай сверкнула на неё прищуренными глазами. — Ни у одного из нас нет своей воли и желания и не может быть, пока мы не упрочим свою славу сильнейшей из семей ниндзя! — отчеканила Акай. — Поэтому, Ай, бросай свои глупые поиски. Изуна не ответит тебе на вопросы, которые ты хочешь задать. Я знаю своего брата лучше, чем ты. Он убивал многих, сильнее, чем ты себе представить можешь, младше, чем ты, уже будучи юношей, но никогда его рука не опускалась на младенца, которого только извлекли из материнского чрева. Это он всегда делал руками других. Ты стала орудием своего учителя, это и есть предназначение всякого в семье Учиха. Вот и все ответы, которые тебе сейчас необходимы. Поднимайся и ступай к принцессе Хьюга. Пока она всё ещё часть нашей семьи, поэтому ты должна охранять её. Всё ясно? Ай пару раз моргнула. Каждое слово Акай-сан было жестоким, и оно, как клеймо, впечатывалось в её сердце. Акай грозно свела брови, нетерпеливо ожидая ответа, и Ай поспешила успокоить её: — Да, Акай-сан! Да! Я вас поняла! Ай стремительно подпрыгнула, выпрямилась и выскочила из дома. Весть о кончине Таджимы-самы стремительно разносилась по владениям Учиха, и паника и растерянность раскатывались, как грозные рокочущие волны, по округе. Ай мчалась прочь, и ни в одном из множества лиц, которые поворачивались к ней, она не находила ни уверенности, ни спокойствия. Учиха твердили, что не зависят от своего лидера и что каждый в их семействе сам способен решить, чем ему заниматься дальше, если вдруг он останется последним выжившим в клане. Тем не менее, истина обнажилась, стоило умереть Таджиме-саме. Он возглавлял Учиха бессменно более двадцати лет и прославился как безжалостный, решительный и умелый шиноби. Именно о нём с благоговением и ужасом перешёптывались охочие до сплетен юноши, обсуждая великие свершения прошлого. Говаривали, когда Таджиме-саме было тринадцать лет, он схлестнулся в битве с самым умелым из всех воинов Сенджу, с двоюродным братом нынешнего главы этого клана, Буцумы. Разъяренные шиноби сражались четверо суток, и четверо суток противник Таджимы-самы пытался бежать от него, но Таджима настигал его снова и снова и вынуждал сражаться. Наконец, Сенджу, истощённый и униженный, пал к ногам соперника, а Таджима-сама отсёк ему голову и забрал запечатанное в свитке тело. Эту голову он выставил на всеобщее обозрение и послал людей торговаться с кланом Сенджу за тело и честь павшего шиноби. Сенджу прислали нескольких своих мудрейших людей для переговоров, и Таджима-сама, воспользовавшись растерянностью противника, захватил делегатов в плен и казнил и их. Так Таджиме-саме удалось посеять растерянность и страх в рядах Сенджу. Учиха устроили набег на деморализованное поселение. В тот день многие пали жертвами их ненависти и воли к победе, много строений было сожжено, много невинных не сумели допроситься пощады. Благодаря этому Учиха удалось прогнать Сенджу от своих границ на десять лет. Но именно благодаря этому также во главе клана Сенджу оказался юный Буцума, горевший стремлением отомстить. У него были личные причины: из шести погибших делегатов трое были его ближайшими родственниками. Ай в те времена ещё не было на свете, но эту историю, как и все Учиха, она знала хорошо. Сказание о подвигах усопшего главы многому научило Ай. Во-первых, она поняла, как должен действовать истинный шиноби, если желает добиться своей цели. Ради этого не страшны были ни предательство, ни обман, ни жестокость. Во-вторых, ей стало ясно, что бить врага нужно именно тогда, когда он растерян. Любезничанье и фальшивые попытки быть честными помогали только умереть. И, в-третьих, Ай стало понятно — но только сегодня, — что, когда происходит падение титана, крушение легенды, это вызывает такую мощную бурю, что становится трудно удержаться на ногах. Становится трудно вернуться к прежней жизни.

***

— Мы все слишком привыкли к Таджиме-саме, чтобы легко научиться обходиться без него, — уронила старая Ай, не отводя взгляда от окна. Тяжелые мысли угнетали её. Она никак не могла перестать думать о своих внуках. Миюки, Мэзэо и Тоши были ещё слишком молоды и ничего подобного в своей жизни не переживали. Они привыкли к бессменному Фугаку и такому же бессменному Сандайме, бессмертной и бессменной была для них и бабушка Ай. Они не представляли себе, что когда-то — и Ай тщилась надеяться, что всё-таки не слишком давно — были такие времена, когда не существовало ни Листа, ни хрупкого перемирия, ни альянса кланов. Были времена, когда каждый выступал сам за себя. В эти времена единственной опорой и поддержкой была семья. Семьи объединялись в кланы, а кланы возглавляли его лидер и ближайшие сподвижники. Они и определяли врагов. На их руках была кровь дефектного младенца, это они насильно женили Мадару и сделали его несчастным. Ай говорила себе об этом постоянно. Она не уставала убеждать себя в этом, пока сама не поверила. Самоубеждение всегда работало отлично. Ай, в конце концов, была Учиха. И она знала, хотя не рассказывала об этом внукам, нескольких Учиха, которые, вконец обезумев, однажды попытались применить свои иллюзии к самим же себе. Они слишком жаждали спокойствия и стабильности для мира, терзаемого бесконечными склоками, сражениями и возмущениями. Они надеялись, что хотя бы внутри иллюзии смогут создать для себя тот порядок, который хотели, искали и пытались построить в реальной жизни. Ай слышала еще в глубоком детстве, как однажды, во времена героев, когда шиноби по силе равнялись полубогам, жили в клане Учиха девушка и юноша со смертоносно сильными глазами, которые, однако, они не хотели использовать для того, чтобы уничтожать Сенджу и всех прочих своих врагов. Эти Учиха противостояли клану, сколько хватало сил, и, наконец, столкнувшись с угрозой изгнания, предпочли погрузить друг друга в вечную иллюзию, где им удалось бы спрятаться от вызовов реальности. Иллюзия оказалась слишком мощной, и оба погибли. Но они умерли счастливыми, и многие девочки постарше, которые слышали эту легенду вместе с Ай, посчитали, что это очень романтично. В комнату тогда заглянул Изуна-сан и сухо фыркнул: — Это было предательством клана. Ай пришлось с ним согласиться. В конце концов, это был Изуна-сан, ее учитель. Она привыкла соглашаться со всем, что он говорил, потому что к этому, и ни к чему иному, её приучили. Теперь Ай это, как и многое другое в её жизни, казалось нерациональной глупостью. Когда Изуна погиб, Ай осталась в мире без ориентиров. Кому она должна была верить? на кого надеяться? Кто мог бы дать ей простые, чёткие и понятные инструкции, чтобы запустить бесконечный цикл убийств, что она вершила своими руками, не испытывая мук совести? Только Изуна-сан — но его не было рядом. Вместо Изуны был Мадара, и Ай решила устремиться к нему, прихватив за собой такого же растерянного и одинокого Айоши. Поначалу они даже не замечали, что ничего не значат для Мадары-самы. Мадара-сама был для них Изуной, поэтому они согласны были выполнять его требования и служить ему верой и правдой. А потом и Мадара струсил и предал их. Только его соблазнила не девушка, увлекающая за собой в мир мечты. Он сам придумал себе вещи, которых в реальной жизни не бывает, и возгордился настолько, что решил воплотить их в жизнь. Поэтому Мадара обернулся против клана, против своих самых преданных сподвижников. Он бросил и предал их всех, и Ай и Айоши опять остались одни. Теперь они уже не могли искать себе старшего товарища. Неожиданно народилось новое, смелое, дерзкое, но совсем не опытное поколение. Учить нужно было их. Время Ай и Айоши ходить в учениках истекло. Теперь они сами стали учителями, хотя и не представляли, кого, чему и как они могут обучить. — Мадара-сама совершил ошибку, — сказала Ай через несколько дней после того, как Мадара их оставил, и подала Айоши руку. — Но мы продолжаем жить. Стало быть, мы должны жить по тем ориентирам, которые он давал нам прежде. Прежние ориентиры — правильные. Айоши посмотрел на нее и вздохнул. — Откуда у тебя столько уверенности? — спросил он. — Потому что, пока Мадара-сама не изменился, мы всегда выигрывали, — ответила Ай. Победа любой ценой — вот что стало для нее самым главным. И нынешняя Ай, глядя на то, как ее внуки, усвоившие эту философию, растут и выходят в мир, невольно холодела, когда понимала, что теперь, старая и больная, она имеет куда больше шансов пережить этих детей, чем ещё несколько лет назад. — Ты понимаешь меня, Мамору? — спросила она. — Да, — сухо и коротко ответил тот. Но Ай, пристально взглянув ему в ничего не выражающие глаза, поняла, что, конечно же, Мамору ей солгал. Он никогда не понимал ни слова из того, что она говорила.