Ниточки

Ай смотрела в небо. Мир менялся стремительно. Она видела падение таких мощных кланов, что сама удивлялась, почему они были сокрушены, а маленькая и ничтожная, по сравнению с ними, девица-Учиха — она — нет. Менялись поколения, поселения, мода, кодекс чести, природа — одно небо оставалось неизменным, и это даровало Ай несравненный покой. — Быть главой семьи тяжело, Мамору, я знаю, — медленно сказала она. — И я знаю, что ты совершенно точно не справляешься. Мамору, сидевший напротив, был бесстрастен и молчалив. Он не удосужился даже украдкой посмотреть на старуху. Если бы Ай была помоложе и поздоровее, она, конечно, разозлилась бы на этого недотёпу, но сейчас Мамору вызывал в ней чувство куда страшнее злости. Она испытывала к Мамору презрение. — Воин, которого презирают, хуже воина, которого убили, — эхом повторила она суровые слова Изуны, навеки угнездившиеся в памяти. — Почему я презираю тебя, Мамору? Юноша напротив молчал. Ай тоже выдерживала паузу, но не потому, что хотела расколоть и унизить внука. Она сама с большим интересом ответила бы на собственный вопрос, если бы только знала ответ, а ответа не было. Точнее, был, но Ай отвергала его. Мамору мог быть слабаком, подверженным влиянию Конохи, но он не был слаб. Никто в её семье, кроме несчастного Тоши, не уродился слабым, иначе они давно уже были бы искалечены или убиты. Да, в мире многое менялось: пейзаж, мода, кодекс чести, поколения, — но непреложные законы, по которым жили шиноби, невозможно было переписать. — Полагаю, вы обвиняете меня в том, что я не смог воспитать Тоши хорошим шиноби, не исполнил свои обязанности старшего брата, — наконец, отозвался Мамору. Холодная вежливость его тона нисколько не задела Ай. За годы, что она простояла во главе этого семейства, которое создала сама, она привыкла к почтительности со стороны других. Она могла разозлиться даже на Фугаку, если бы тот допустил фамильярность, но Фугаку, хвала Ками, хватало ума так не поступать. — Мы потеряли одного из членов нашего клана, — тихо сказала Ай. — Нашей семьи, что, вероятно, для тебя важнее, хотя ты не должен разделять клан и семью. — Я не могу иначе. — Значит, ты должен научиться. Учиха, не знающий своих корней, погибает. Мамору вскинул взгляд и тихо сказал: — Это не так. — Да, погибают и те, кто слаб, — тихо произнесла Ай. — Но я не взвешиваю этих двух зол. Мамору, кажется, я нашла ответ на свой вопрос. Ты вызываешь во мне презрение потому, что отказываешься принять неизбежное. Ты отказываешься от собственной сущности и бежишь от меня куда-то. Но я хочу помочь тебе, Мамору. — Я справлюсь сам, — тихо произнёс он, — я нашёл свой путь ниндзя и буду следовать ему во что бы то ни стало. Ай изогнула бровь. — «Во что бы то ни стало» означает, что ты будешь им следовать даже вопреки нашим интересам? Мамору сжал кулаки и спрятал от Ай взгляд. Хотя её зрение было уже далеко не таким острым, как раньше, она легко рассмотрела на его лице все признаки сомнений и внутренней борьбы. Иногда сомнения посещали и Ай, и это были настолько страшные минуты, что она старалась ответить на свои вопросы как можно скорее. Она выросла в те времена, когда каждый миг промедления мог оказаться роковым. Ай медленно сложила руки на коленях и ответила за Мамору: — Очевидно, что да. И каков твой путь ниндзя, Мамору? Кому ты еще об этом расскажешь, кроме меня? — Я хочу служить Конохе, — сказал Мамору, — и всем её жителям. — Несмотря на всё то, чему я тебя учила и чему ты сам стал свидетелем? Между ними была пустота, холодная и непреодолимая, и Ай казалось, что она смотрит не на своего внука и даже не на Учиху. Так не мог говорить представитель её гордого клана, сражающийся до конца и даже перед лицом смерти преданный семье. И Ай, хотя ненавидела сомнения, поневоле начинала спрашивать себя, когда, что и как она сделала неправильно, раз в итоге получила такого внука, как Мамору. — Я не становился свидетелем жестокости Конохи к Учиха, — чуть слышно прошелестел Мамору бледными губами. — Я был свидетелем того, как Коноха и Учиха сражались бок о бок. Все те нынешние предрассудки в отношении друг друга, о которых говорите мне вы, клан, деревня — это пережитки прошлого. Я хочу избавиться от них. Я хочу, чтобы это противостояние наконец-то прекратилось… Ай сухо фыркнула. — Ищи хоть сотню лет, Мамору Учиха, — подчеркнув слово «Учиха», сказала Ай, — но ты не найдешь другой такой, что желала бы этого сильнее меня. Однако ты молод и легко забываешься. Ты готов на мир и ради этого положишь честь, достоинство и воинское мужество Учиха к ногам Конохи. Так поступать нельзя. Не так сдаются после столь долгого противостояния. — Я не хочу сдаваться. Я хочу прийти к компромиссу. — Ты не знаешь, как заставить противника поверить, что это компромисс, — произнесла Ай. — Если Учиха и вольются в Коноху, то на своих правах, и, конечно, мы не отринем памяти предков, которую у нас так стремятся отнять. — Наши предки общие, мы живем в одной… — Неправда, — процедила его Ай, и Мамору наконец-то вскинул голову. Она не могла не признать, что с нетерпением ждала, когда же он на неё посмотрит. — Я уже рассказывала тебе, что Учиха никогда не смешивали своей крови с чужой. Мы и не можем поступать так безрассудно. Наше достояние — это наше проклятие, которое можем нести лишь мы и никто иной больше. Передавать столь тяжкое бремя человеку со стороны — жестоко. Поэтому наши предки и предки Конохи никогда не будут общими, более того, наши предки враждовали, и было это даже не столь давно, раз уж на свете сохранились немногие старики, которые об этом помнят. Пока не умрут последние, на ком сказалось эхо тех страшных сшибок, Мамору, между нами не может быть никакой дружбы и никакого компромисса. — Но всё меняется, — тихо произнёс Мамору, — я готов трудиться во имя будущего мира. Вот мой путь шиноби, и я не согласен с тем, что меня следует презирать за мой осознанный выбор. Ай покачала головой. — Всё изменится, но не при твоей жизни, — произнесла она, — а потому будь реалистом, внук мой. Кругом тебя течёт настоящая жизнь, а не та, о которой ты читал в лживых книгах, написанных по приказу самодовольного Тобирамы Сенджу. Эта реальная жизнь требует от тебя реальных действий, а не подвигов, о которых твердят сказания, не мечтаний, которые ничего не дают, кроме разочарования. Ты — член клана Учиха, и ты — член моей семьи, самый старший из всех, кто остался у меня. А я не молода, Мамору, и ты знаешь, что я уже давно болею. Мои ноги больны, в моих глазах гаснет свет, я ослабеваю день ото дня, Мамору, и мне нужен достойный преемник. Но разве я могу сделать им тебя, зная теперь, к чему ты будешь стремиться? — Неужели вы против мира? — тихо вопросил Мамору, и Ай не сдержала грустной усмешки. Этот вопрос она слышала не только от Мамору, не один раз, и снова и снова ей приходилось отвечать на него искренне, хотя она и знала, что ей не поверят. — Нет. Но я против унижений. Мамору, конечно, с присущей юности пылкой тугоухостью расслышал её неправильно.

***

Таджима Учиха умер на рассвете. Ай не пустили обмывать тело, её даже не поставили в первых рядах тех, кто следовал за гробом. Всё поселение замерло в тревожном напряжений. Каждый раз, когда приходилось менять главу клана, происходили большие перемены, ведь в такое неспокойное время у каждого был свой взгляд на жизнь, а глава клана обладал и силами, и властью для того, чтобы заставлять целое огромное семейство поступать по своей воле. Однако Ай попала на большое собрание всех взрослых и дееспособных Учиха, которое провели вечером того же дня, когда Таджима-сама умер. Ай скромно хотела сесть за спиной у Изуны, как его ученица, но Изуна кивком показал ей на место по левую руку от себя. По правую руку от неё сидел загорелый и обветренный ниндзя в плаще — Айоши. Он вернулся с миссии, где ему не приходилось убивать младенцев, и Ай ему, конечно же, завидовала. Вне всяких сомнений, Айоши стал сильнее за то время, пока его не было, а Ай даже не побывала ни на одной тренировке со своим учителем. Она вообще практически не тренировалась, потому что всё её свободное время занимала расхворавшаяся принцесса Хьюга. Принцессу рвало, у неё опухали ноги, болела голова, она чувствовала себя хуже и хуже с каждым новым днём и всё чаще говорила, что умирает. Верная служанка уже бросила все попытки утешить свою госпожу, ведь отрицать очевидное было невозможно. Принцесса Хьюга не выстояла перед чудовищным плодом, который всё равно оказался уродцем и искалечил её зазря. Многие чакроканалы принцессы были разорваны в лохмотья и не подлежали восстановлению. Роды её так измучили, что восстановиться самостоятельно она не могла, а лекарства не помогали. Ай считала, что принцесса скоро умрёт, и не корила себя за то, что ждала этого. В конце концов, вряд ли уже и сама принцесса, измученная бесконечными болями, так сильно хотела жить. В просторном зале собраний ярко горели лампады. Учиха в одинаковых свободных траурных одеждах сидели на татами и смотрели на место Таджимы-самы. Теперь там сидел Мадара. Его буйные волосы наконец-то были подвязаны и расчёсаны, и он выглядел не таким уж диким и безумным, когда смотрел на клан. Хотя Таджима-сама умер только сегодня, и его тело ещё лежало где-то наверху, Ай не заметила на лице Мадары никаких признаков растерянности или скорби. Мадара, напротив, выглядел, как человек, устоявший перед тяжёлым жизненным ударом и готовый к ещё более жестокому и мощному. — Итак, — сказал Мадара низким и суровым голосом, — сегодня мой отец умер. — Примите наши соболезнования, — забормотали с разных концов круга. — Клан не может оставаться без руководства, — продолжал Мадара, — я — старший сын своего отца, и вы много раз видели меня в бою, знаете, какими силами я обладаю. Согласны и готовы ли вы принять моё руководство и подчиняться мне так, как вы подчинялись моему отцу? Наступила короткая пауза. Ай осмотрелась. С мрачными лицами сидели на своих татами младшие братья Таджимы-самы. Они глядели на Мадару коршунами, хмурились и быстро опускали взгляды. Они стояли близко к браздам правления, так близко, что захватывало дух и одновременно с этим становилось страшно. И они были умелыми шиноби — только в подметки не годились старшему брату и, тем более, Мадаре. Одно появление Мадары на поле боя вселяло в Сенджу и их союзников такой ужас, что прочь бежали не только хлипкие юнцы. Если Мадара вёл Учиха в бой, как правило, они выигрывали. Если только на пути у них не оказывался Хаширама Сенджу. Ай стиснула зубы. До сих пор не было известно, кто из них двоих сильнее. Мадара и Хаширама в каждой битве старались встретиться, а все прочие — убраться у них с дороги. В их сражениях было много битв вничью, порой один побеждал другого, но ни у кого не было решающего перевеса. И Учиха, и Сенджу не переставали гадать: у Мадары было много возможностей убить Хашираму в сражении, а у Хаширамы — уничтожить Мадару. Однако ни тот, ни другой этим ни разу не воспользовались. Айоши спустил капюшон и посмотрел на Изуну. Теперь, когда Мадара уже уселся на место отца, Изуна взял на себя право разрешать и запрещать говорить остальным членам клана. Изуна величаво махнул рукой: — Разрешаю тебе высказаться, Айоши. Айоши поднялся и посмотрел прямо на Мадару с холодной и уверенной решимостью. Казалось, его, как скалу, что выдерживает удары ураганного ветра, ничто не может сдвинуть с места. — Как нас может вести человек, уступающий в силе главе нашего основного врага? — звонко и уверенно поинтересовался Айоши. — Совсем недавно я вернулся из странствий. Я обошёл много земель, подвластных другим поселениям ниндзя, и я многое слышал и видел в этих скитаниях. Главой клана Сенджу стал Хаширама! Учиха снова обеспокоенно зашептались. Ай сидела ровно, выпрямив спину, и молча смотрела на Изуну. Тот тоже не изменился в лице, но ему Айоши, конечно же, наверняка рассказал обо всём заранее. — Только Мадара-доно способен противостоять этому монстру, — продолжал Айоши, — и не только противостоять, а и повергнуть его, чтобы навсегда закончить распри между нашими кланами и прославить Учиха как клан, ни разу не потерпевший поражения! Поэтому я говорю, что я буду служить Мадаре-доно так же преданно и верно, как служил его отцу. Примите мою клятву, Мадара-доно! — и с этим восклицанием он пылко повернулся к татами, на котором сидел спокойный и сосредоточенный Мадара. Ай, хотя ей и не разрешали, поднялась следом. — Примите и мою верность, Мадара-доно, — добавила она, — верность ученицы вашего брата, той, кого ваш отец в своей милости принял в дом на правах члена семьи! Это решило все. Учиха поднимались следом за Ай и Айоши, кланялись татами Мадары и клялись в верности и покорности. Мадара ничем не отвечал на эти клятвы и даже не улыбался, но его глаза, холодные и черные, как бездна, сияли яростным удовлетворением. Сейчас, хотя его волосы и были собраны, хотя он облачился в траурные одежды, он всё же излучал такую бешеную опасность и силу, что Ай сама собой склонялась в низком поклоне и испытывала бурное восхищение. Ай уже давно поклялась себе, что везде последует за Мадарой-самой, но в тот день это решение стало окончательным. И это стало также решением, которое определило всю её дальнейшую жизнь. Даже если бы она тогда знала, что ей предстоит пройти, каковы будут искушения и соблазны, одолевающие её верность, она не изменила бы себе. И даже сейчас, иссохшая и старая, она была этим горда — тем, что сохранила беззаветную преданность. В отличие от всего остального клана.