Ниточки

Ай знала, что Хьюги не оставят случившееся с принцессой без внимания. Изуна предупредил об этом Ай сразу. — Тебя вызовут для разбирательств, — сказал он и сжал её плечо. — К матери этой женщины. Ай всё ещё было слишком тяжело глядеть Изуне в лицо. Почему-то его касание было для неё неприятнее, чем прикосновение грязного копыта свиньи. Он не изменился ни на йоту. Он был всё тем же отважным, сильным и умным ниндзя, которому хотел подражать Айоши. Он был всё тем же могучим воином, на которого равнялись юноши их клана, имя которого вызывало дрожь в сердцах врагов. Он оставался тем же ловким и изящным красавцем, на которого засматривались девушки. Он был её учителем, наставником, почти семьей. И всё же сейчас не было человека на свете, что был бы неприятнее Ай, чем он. Встречая твёрдый взгляд темных глаз Изуны, Ай вспоминала не те редкие моменты, когда он бывал снисходителен и добр к ним с Айоши. Она не вспоминала его долгих речей о политических интригах и внутриклановой борьбе. К ней в голову не приходили легенды Учиха, которыми он делился с ними — избранными, своими учениками. Она и не думала припомнить хотя бы один из множества приемов и техник, что он им передал, дабы они стали сильнее и выжили. Нет, Ай вспоминала, как Изуна спокойно приказал ей убить младенца. Вспоминала, что он не пришёл к умирающей принцессе Хьюга на помощь. Изуна Учиха умел прославить своё имя геройствами. Но, если бы хоть кто-нибудь узнал, сколько чёрных грехов пятнает это славное имя, наверное, Изуна никогда не сумел бы отмыться от позора. Потому он и совершал эти грехи чужими руками. И наверняка не видел в этом ничего дурного. — Что мне говорить? Изуна пожал плечами. — То, что их хоть немного утешило бы, когда на их головы пало столько горя. Вчерашнее нападение не ограничилось только нашим поселением, Хьюги тоже пострадали. Это были Узумаки. Узумаки давно в союзе с Сенджу. Они разнесли бы поселение по камушку, если бы не аники. Разрывать союз сейчас невыгодно. Ай молча смотрела в пол под своими ногами. Голова у нее еще слегка кружилась. Изуна выгнал Айоши из комнаты и отослал любопытствующее потомство Нетсу-сана от дверей, накрепко их запер и перегородил дорогу к выходу. Казалось, что он пришёл не поговорить, как учитель с ученицей, а пытать, но для Ай его присутствие сейчас и было пыткой. Она никогда не сказала бы, что ей плохо рядом с учителем Изуной или что у неё есть право его обвинять. И всё же она была бы по-настоящему благодарна ему, если бы он дал ей время побыть одной. — Я просила прийти как можно скорее, — пробормотала Ай, — химе была женой Мадары-самы, от неё зависела судьба союза с Хьюгами, а он… — Не неси чушь, Ай Учиха, — голос Изуны зазвучал холодно, — аники сделал то, что был должен. Если бы перед тобой встал выбор: спасти Айоши или клан, ты выбрала бы его? — Я выбрала бы клан, — отчеканила Ай и опустила голову, — я всегда выбираю так, как вы меня научили. Ваши уроки не пропали втуне. Я живу потому, что вы взяли меня в свой дом и решили дать силу, и я никогда не посмею поставить ваше решение под сомнение. Я позволила себе лишнее, сенсей. Я приношу извинения. Я буду стараться, чтобы это не повторилось. Я буду сдержаннее. Краем глаза она заметила, что Изуна повернул голову в сторону, как будто и ему не хотелось на нее смотреть. — Старайся лучше, чтобы сразу замечать главное, — резко бросил он в пустоту, — союзу ничего не угрожает. — То есть, — Ай обхватила голову руками, — они согласны смириться с тем, что ребёнок Мадары-самы убил их принцессу? Они и другую дочь согласны так отдать? — Нет, но нам и не нужно, — отмахнулся Изуна, — раз с химе, прошедшей столько проверок, дочерью сильного клана, аники не смог завести сына, остается только выбрать из клановых девушек. Когда срок траура закончится, ты мне поможешь. В сердце Ай что-то неприятно шевельнулось, и она сжала кулаки, чтобы восстановить самообладание. — Но пока мы должны поговорить с Хьюгами. Мать принцессы хочет услышать, как умерла её дочь. Я не буду скрывать, она в ярости и скорбит, как скорбит и глава клана. Они многим обязаны Учиха, но я не хочу портить с ними отношения, пренебрегая их болью. Скажи им то, что они хотят услышать, и прояви себя достойно. Ты пойдёшь одна. К женщинам клана Хьюга не пускают мужчин, поэтому мне и Айоши с тобой нельзя. Ай это не особенно удивило. — Но мы проводим тебя, — продолжил Изуна. — Я отпущу тебя туда не как простую куноичи, а как своего ученика и представителя. Они должны будут учесть это и сдержаться. Тут Ай впервые отважилась на вопрос. — Учитель Изуна… — Да? — Почему именно я? Почему не Акай? Она знала ответ на этот вопрос задолго до того, как заметила мимолётный странный блеск в глазах своего непоколебимого наставника. — Потому что Акай-ане-сан погибла, — обронил Изуна и коротко вздохнул. В это мгновение Ай почти стало его жаль. Но вслух она сказала совсем другое. — Как? — Шла к вам на подмогу. Столкнулась с Узумаки. Хоронить будем завтра, — тихо сказал Изуна, словно вытаскивая из себя слова раскалёнными щипцами для пыток. — Ай Учиха, теперь послушай меня внимательно. Ай настороженно застыла, когда учитель опустил руку к ней на плечо и заглянул в глаза. Она понятия не имела, что происходит. Изуна-сенсей не любил такие нежности. Строго говоря, никто их в клане Учиха не любил. Ай едва ли могла вспомнить пару раз, когда мать прижала бы её к сердцу или отец потрепал по волосам. Дети Учиха росли в своём, особом, мире, мало связанном с миром старших, и приходили в него только для того, чтобы сразиться с Сенджу и почти наверняка погибнуть. Ай никогда не обвиняла родителей в том, что они были с ней так холодны — во всяком случае, она этого не помнила. Так было куда проще и легче жить. Почти посторонний ребёнок-воин, погибнув, не принёс бы так много боли осиротевшим родителям. И, когда учитель Изуна вдруг обратился к ней почти как к товарищу, Ай даже не возгордилась. Она по-настоящему растерялась и впервые осознала, что у Изуны тоже меняется выражение лица. Изуне Учихе дали учеников только потому, что он был сыном главы клана. Молодёжи нечего было и мечтать о том, чтобы кого-то наставлять. Право учительствовать имели лишь те, кому исполнилось тридцать пять. Старейшины говорили, что тридцать пять — благодатный возраст, когда успокаивается кровь и проясняется голова. Увы, мало кто доживал до таких лет. Почти все маленькие Учихи учились убивать у более опытных родственников и друзей — и повторяли за ними, чтобы выжить сами. Ай всегда считала, что ей повезло. У неё и у Айоши был не просто учитель, а младший брат легенды, один из сильнейших бойцов Учиха, которым восхищались все. Но это не меняло того жестокого факта, что Изуна Учиха был слишком молод, чтобы быть наставником. И всё же Ай ни разу не думала о нём как о старшем брате и вообще человеке. Изуна Учиха был символом, как и Мадара-сама. И символу полагалось распекать и избивать их с Айоши, учить новым техникам, учить беречь и понимать своё великое додзюцу, он должен был вести их за собой, не проверяя, плетутся ли они за ним. Он имел право на всё — кроме того, что сделал сейчас. Ведь она и Айоши прекрасно знали, что Изуна Учиха не особенно ими дорожил. Они были нужны ему, потому что были полезны клану и Мадаре. Если бы они погибли, Изуна нашёл и взял бы себе других учеников. В конце концов, Сенджу убивали слишком много Учиха, а Учиха убивали слишком много Сенджу. Изуна и Мадара были особенными ещё потому, что их невозможно было уничтожить. Поэтому они имели право ценить и беречь друг друга. Ведь для того, чтобы Мадара лишился Изуны, а Изуна — Мадары, мир должен был рухнуть. Но потерять Айоши и Ай было гораздо проще, а потому к ним не следовало привязываться. Всё равно им всем была одна дорога — в могилу. И Ай оставалось лишь делать всё возможное, чтобы оказаться там намного позже, увидев своими глазами, как рушится и гибнет ненавистный клан Сенджу. У Ай резко пересохло во рту. Памятуя, как разозлился Изуна на её непослушание и глупость, она покорно пробормотала: — Учитель, я вас слушаю. — Что для Учиха дороже всего? — спросил её Изуна. — Честь, — ответила Ай, и Изуна вздохнул. — Не говори так, Ай Учиха. Взгляни на меня. Ай упрямо смотрела Изуне за плечо. Его лицо расплывалось у неё перед глазами. — Ты опять мне не повинуешься, Ай? — Прошу простить меня, учитель. Я виновата. Она с трудом перевела взгляд на лицо Изуны. Она страшилась, что он активирует шаринган или начнёт отчитывать её, а то и вовсе задаст хорошую трёпку за дерзость, но этого так и не случилось. Изуна смотрел на неё без додзюцу, и ей сложно было понять, чего он от неё хочет. Его лицо всё ещё было непроницаемым. — Скажи, честно ли то, что я делаю? — тихо поинтересовался Изуна, и у Ай по коже побежали мурашки. — Я… я не имею права знать, учитель. Вы сами решаете, что правильно. — Правильно ли я поступаю с Мадарой? — продолжал спрашивать Изуна. Ай начинало казаться, что вопросы он задает вообще не ей. — Честны ли были мои приказы Акай-ане-сан? Ведь я и ты, Ай, мы оба воины, мы оба — члены клана Учиха. Мы убиваем в бою, мы убиваем врага, мы убиваем того, кто стоит у нас на пути. Ай заставила себя сказать то, что учитель, кажется, хотел услышать: — Этот ребёнок стоял у вас на пути. — Неправильно, — Изуна резко встряхнул ее за плечо, — я не настолько эгоистичен. Я задал тебе вопрос, Ай, и твой ответ заставил меня задуматься. Я как будто делаю что-то неправильно. — Вы всегда правы, учитель. Я виновата, что не усвоила урока. — Не всегда в невыученном уроке виноват ученик. Честь, ты говоришь, важнее всего для клана Учиха? Тогда, Ай Учиха, вставай и идём со мной. Ай оторопела. — Куда? У Изуны слабо дёргался глаз. Чем дольше она на него смотрела, тем больше он её пугал. Его лицо так и не поменяло выражения, но именно поэтому оно казалось страшным. Лицо учителя Изуны было как посмертная маска. Только его глаза сверлили Ай пугающим пристальным взором. — Прочь отсюда. Прочь из деревни, — сказал Изуна. — Мы оба запятнаны, Ай. Я заставил тебя убить ребёнка своего брата. Он стоял у меня на дороге, говоришь ты? Это так. Воины клана Учиха умеют убивать детей, которыми в нас швыряются Сенджу. Но ребёнок, надевший броню, становится взрослым. Ай не могла отвести глаз от застывшего лица Изуны. В особенности — от его медленно меняющихся глаз. — Это существо едва появилось на свет. И мы убили его. Мы запятнали честь нашего клана, Ай Учиха. Где нам ещё место, если не в аду? — В аду мы будем мучиться вместе, учитель, — сказала Ай. Изуна вдруг выпустил её плечо и откинулся назад. Ай так и сидела, пристыв к месту. — Верно, — фыркнул он. — Да, Ай Учиха, я ни о чем до сих пор не сожалел. Сожалею лишь сейчас. О том, что я уничтожил и буду уничтожать всё, что стоит на нашем пути. Если однажды я сам стану помехой — у меня не будет другого пути, кроме смерти, как не будет у тебя и у Айоши. Над всеми нами есть цель, которая всё оправдает, но это не поддержание чести. Какая честь осталась у клана, если я и ты убили сына главы Учиха? Была ли у нас вообще эта честь? Кто из нас знает, что это такое? Ай молчала, сжимая губы. Ни на один из вопросов Изуны, гулко отдававшихся под потолком, у неё не было ответа. И ей стало бы куда легче, если бы он перестал спрашивать. — Я знаю, что это, Ай Учиха. Слушай, что я говорю. — Изуна медленно выдохнул и пробормотал: — Честь определяет сила нашего клана. Всё то, что подвергает нас опасности, всё, что навлекает на нас насмешки, всё, что мешает нам на пути к силе и торжеству над Сенджу, должно быть уничтожено. Даже если это будет Учиха, даже если это будем мы сами, это должно умереть, чтобы жил клан. Ай собралась с духом. Чтобы задать этот вопрос, ей понадобилось чуть ли не больше смелости, чем та, с которой она собиралась на битву. — Учитель Изуна… — Да? — Что должно случиться, чтобы вы уничтожили меня и Айоши? Изуна вздохнул и поднялся. — Должно случиться то, на что вы не способны. Вы должны предать меня и Мадару. Но… — он поспешно отступил на несколько шагов, восстанавливая привычную отчужденную дистанцию, — этого никогда не произойдёт. Не думай, что ты мешок с мусором под нашими ногами, Ай Учиха. И не позволяй никому на подворье относиться к тебе как к мелкой рыбешке. Пусть они и братья и племянники моего отца, они ничто перед вами. Вы двое — наши руки и ноги, наши глаза и уши. Вы уже владеете силой, о которой им и мечтать нечего. Помни об этом и… — он осёкся, заметив, как неуверенно Ай, задыхаясь, тянет руку. — Что опять? Ай облизнула губы. Сердце колотилось где-то в висках. — Но что… если нас предаст Мадара-сама? Глаза Изуны угрожающе вспыхнули, и Ай заученно простерлась по полу. — Прошу простить меня, учитель! — Не задавай идиотских вопросов, — отчеканил Изуна неожиданно резким, давящим голосом у неё над головой. — Мадара — первый из всех Учиха. Мадара больший Учиха, чем кто бы то ни было из нас. Если он изберет иной путь, я пойду за ним. А если вы не пойдете за нами… то это вы нас предадите. — И вы, учитель… — Мне придётся это сделать, — отчеканил Изуна. Ай выпрямилась. — Но мы с Айоши всегда на вашей стороне. Если бы не вы, мы бы… — Я это знаю. Поэтому вы оба здесь. Поэтому вы делаете то, что я вам прикажу, как бы сложно это ни было. Вы хорошие ученики, Учиха Ай. Я могу вам верить. Но Ай всё ещё не была уверена, что доверяет Учихе Изуне и что хочет, чтобы он и дальше оставался её учителем, пока посланники клана: она, Изуна, несколько старейшин и Айоши — шли по длинной и пустынной улице к громадному дому, обнесённому высоким частоколом и окружённому толпой стражников с бьякуганом. Мадара-сама с ними не пошёл, но Ай и без рассказов Айоши о том, как они истребляли недобитых Узумаки на границе, понимала, что Мадары не будет. Это даже приносило ей облегчение. С Мадарой было спокойнее в бою, а не в обыденной жизни, в завихрении сложных расчётов, ожиданий, надежд и подозрений. Изуна здесь не терялся. Айоши же перед домом главы Хьюга совсем сник. — Удачи тебе, — прошептал он, когда стражники-Хьюги расступились и отворили перед Ай ворота. — Учитель… — Ай оглянулась на Изуну. Конечно, никто из мужчин не остался бы караулить её у ворот. Брата главы клана Учиха и его спутников вызывал глава Хьюга. Ай осталась в женском дворике одна. Когда ворота сомкнулись за её спиной, Ай попыталась восстановить дыхание. Тень укутала её, как плащ, и у неё тут же вспотели ладони. Она стояла сразу за частоколом, и перед ней простирался мощеный камнем сирый прямоугольник. Прямо на неё таращились задвинутые седзи. Крыльцо главной женщины в клане Хьюга было таким безыскусным и скромным, что глазу не за что было зацепиться, и оттого Ай нервничала ещё больше. Она сглотнула и решилась. По небу проползла туча. «Я должна, — сказала себе Ай и поплелась к крыльцу. — Я сделаю это». Навстречу ей выглянула девушка с аккуратно убранными в высокую причёску темными волосами и неживыми, белыми, точно незрячие, глазами. Девушка была в простеньком кимоно и тонких сандалиях. — Госпожа Ай, — сказала девушка взволнованно, — прошу, идёмте со мной. Мимэй-доно ожидает вас. На женской половине в доме Хьюга было просторно, светло и так тихо, будто тут никто никогда не жил. Навощенные полы блестели, и в них кверху ногами отражались Ай и половина тела служанки, почтительно замершей у самого входа. Ай неловко втиснулась впереди служанки и, едва та задвинула сёдзи за её спиной, замерла. «Спокойно, — скомандовала себе Ай. — Ты не боишься даже смерти. Что тебе сделает беспомощная женщина?» Ай отлично понимала, что никакая смерть не испугала бы её так, как госпожа Хьюга, ожидавшая в зале за следующими дверьми. По розоватым отблескам светильников, танцующих на тонкой перегородке, Ай пыталась понять, что её ждёт. Но гадать не имело смысла. Она уже пришла. — Мимэй-доно, — ровно произнесла служанка, раскрывая Ай дорогу в судилище, — госпожа Ай прибыла. — Благодарю, — отозвался бесстрастный голос из комнаты, — ты свободна. Можешь отдохнуть. Ай собрала волю и силу в кулак. Куда проще ей было смотреть на большой полукруглый зал, погружённый в тусклое искусственное сияние ламп, и на кучу подушек в самой середине, и на женщину, которая в одиночестве сидела на этих подушках, задумчиво сложив на коленях длинные широкие рукава, если ей казалось, что смотрит не она. «Ты пришла сюда как учитель Изуна, — напомнила себе Ай. — Ты не принадлежишь себе. Всё, что ты есть, и всё, что ты можешь — это то, что дал тебе учитель Изуна». Изуна точно не испугался бы какой-то хрупкой дамочки, на первый взгляд, не обладающей примечательной силой. Ай, позволив неуязвимому, бесстрашному и никогда не существовавшему учителю Изуне занять своё место, на безвольных ногах шагнула через порог и отвесила женщине в подушках глубокий поклон. — Приветствую вас, уважаемая Мимэй-доно, — сказала Ай. Внутренний Изуна выигрывал время, исподлобья наблюдая за женой главы Хьюга. Мимэй была совсем маленькой и тощей, точно недокормленная птичка. Густые волосы Мимэй, собранные в высокий пучок, обильно полила седина — издали казалось, будто голову жены Хьюга посыпали снегом. Её пальцы были хрупкими, как веточки иссохшего дерева, а губы — стянуты в едва различимую бледную ниточку. Зато глаза у неё были навыкате, и мерцали, как два угрюмых фонаря зимней ночью. Она чуть наклонила голову и положила одну руку поверх другой. Её богатые одежды шелестели, как змеи на песке, когда она двигалась. — Горька для меня эта встреча, Мимэй-доно, — продолжала Ай, — ибо я несу вам недобрые вести. — Встаньте, Ай Учиха, — потребовала тихим голосом женщина, и Ай споткнулась на середине речи. — Я уже давно не получаю от вашего клана добрых вестей. — В том нет нашей вины, Мимэй-доно, — отчеканила Ай и послушно поднялась. Жена Хьюга жестом указала ей на татами напротив, там Ай осторожно опустилась и выжидающе сложила руки на коленях. — Увы, мы живём в трудные времена. Сенджу не щадят Учиха, но и Учиха платят сторицей. Вы видели. — И именно Учиха кличут беды на головы стариков, лишая их детей, — тихо произнесла Мимэй, — я не знаю, как принято в вашем клане, мы жили замкнуто долгие годы, не интересуясь обычаями других. Но я знаю, что в любом мире, в любом веке матери больно терять ребёнка. Больно знать, что защита, которую мать хотела дать, обернулась для дочери пленом и гибелью. Ай промолчала. Внутренний Изуна вдруг умолк. Вероятно, он понятия не имел, как вести переговоры с осиротевшими женщинами. — Сенджу… — Госпожа Ай, — мягко перебила её Хьюга, — вы ещё очень молоды. Вы замужем? Ай ошеломленно покачала головой. — Есть ли у вас старшая сестра? Ай снова помотала головой. — Можете ли вы понять, что это такое — потерять человека, который был так близок, которому отдано сердце, чувства, мысли? Что ни было бы причиной, этой ране не зажить, — шептала Мимэй, и, хотя она говорила очень тихо, Ай в голову не приходило перебить её. — Где сейчас уважаемый Мадара Учиха? Почему великий воин не пришёл навестить скорбящую мать, что подарила ему жену, ушедшую безвременно? — Господин Мадара воюет… — О да, — скорбно улыбнулась Хьюга, — таковы мужчины. Они воюют всегда. Им не нужна причина. Но женщины, в отличие от них, знают цену человеческой жизни. Женщины мучаются и погибают, чтобы произвести на свет ребёнка, которого отберут сражаться мужчины. А если они не отберут ребёнка на войну, то поведут рожать других детей. Исход одинаков… нам возвращают в гробах наших любимых, мы льём слёзы и вопрошаем, чем прогневили богов, а мужчины идут убивать снова. Горькие речи госпожи Хьюга путали Ай. Всё это Изуна и Мадара наверняка в сердцах обозвали бы тоскливым нытьём, они были бы в ярости — но на татами сидели не они, а Ай Учиха, которая видела, как гаснет принцесса Хьюга, нося ребёнка, убивавшего её изнутри, Ай Учиха, которая убила дефектного младенца, Ай Учиха, которая ничем не помогла, только убивала. Её учили принимать ребёнка, но куда лучше у неё получалось уничтожать. — Увы, госпожа Мимэй, — сказала Ай и поклонилась, — такова наша женская доля. Мужчины умирают и убивают сами, а нам приходится скорбеть по убитым. Если бы не было женщин, таких, как вы, Мимэй-доно, во что бы мы превратились? — Кто бы стал спорить с судьбой, уважаемая Ай? — слабо фыркнула Хьюга. — Я не знаю. Я простая женщина, не обученная неуважению к вере и обычаям предков. Женщины моего рода — тростник. Они гнутся, но не ломаются. Нам не впервой терять, и я знаю, что вслед за первой дочерью могу лишиться и другой. Ай не успела открыть рта, как Мимэй-доно продолжила, и её голос окреп и зазвучал возмущённо и зло: — Но я не могу обвинять богов в том, что было отдано во власть человека. Я любила свою дочь, уважаемая Ай. Вам не понять этой любви, пока вы сами не станете матерью. Я сама выкормила её. Я помню, как она сказала своё первое слово. Помню, как она гуляла по моим комнатам и как я прятала её под полами одежды, когда однажды в нашу деревню вторглись озлобленные чужаки. Я помню её улыбку, смех и наивные мечты, которыми она делилась со мной. Она была хрупким цветком, который я взяла взамен за свою любовь к мужу, за свои надежды и долгие муки в родах. Она летала по женской половине, как невинная бабочка. Она была добра и милосердна даже к самым убогим. Я любила свою дочь, уважаемая Ай. — Мимэй-доно склонила голову и резко моргнула. — И я понимала, конечно же, что этот нежный цветок не выдержит суровых ветров реальной жизни. Я не могла держать дочь при себе вечно. Многие принцы, даймё и досточтимые шиноби желали её руки. Но мы боялись отдавать её так далеко. Мы боялись отдавать своё бесценное сокровище в руки мужчины, что не сумеет её защитить. И кто же, спросила я себя однажды, кто достоин руки моей дочери, если не юноша, которого зовут лучшим воином этого мира? Кто достоин её руки, если не сын многоуважаемого Таджимы Учихи, что ныне не с нами? Мы выбрали клан Учиха. И клан Учиха истерзал и разбил то, что было нам дорого. И наши сердца разодраны в клочья. В нём больше нет дружбы к клану Учиха. В нём больше нет понимания. Всё, что у нас осталось — наша исковерканная драгоценность и наше поруганное доверие. Слова госпожи Хьюги пригибали Ай к земле, разжигая ярость в сердце. Она с трудом сдерживала гнев. Снова и снова ей вспоминался Мадара-сама, обречённо бредущий во флигель принцессы. И снова и снова она слышала тот их разговор, что уловила тайком перед их свадьбой. Мадара Учиха не любил принцессу Хьюга. Но он никогда не хотел причинять ей боль нарочно. Хьюга отдали свою дочь сами. Они знали, что их ждёт. Разве не так? — Прошу прощения, Мимэй-доно, — отчеканила Ай и пронзила глупую женщину взглядом, — но я возражаю. Вы говорили, как тяжела великая женская доля. Мы рожаем в муках и страхе, и никто не может поручиться за то, что за счастье привести в наш сложный мир ребёнка мы не заплатим жизнью. Но всякая мать должна это понимать. Мадара-сама — лучший воин на этом свете, и, видят боги, он сделал всё, чтобы ваша дочь была в безопасности. Мадара-сама уважал вашу дочь и оберегал, как вы оберегали её. Этого требует наша честь. Но, Мимэй-доно, Мадара-сама, как я уже говорила, воин. И он не в силах был спасти вашу дочь от судьбы, которая не обходит стороной многих женщин. Мимэй-доно вздрогнула, и её глаза вдруг загорелись зловещим огнём. — Да, — её голос улетел под своды, затерялся между ними и утих. — Да, вы говорите правду, уважаемая Ай. Но Мадара-сама и все вы могли бы уберечь мою дочь… вы могли бы уберечь свою честь, если бы не забирали её из моего дома. Если бы вернули, какой взяли, узнав о своем проклятии. Ай закусила губу, и бесцветные глаза Мимэй торжествующе блеснули. Она походила на хищную птицу, пикирующую на беспомощную добычу. — Но вы не вернули мне мою дочь, хотя вы знали, что за рок довлеет над вами. Вы забрали мою дочь, отняли у нее юность, счастье, здоровье, а потом, словно этого оказалось мало… вы забрали её жизнь. Кто ответит за это, уважаемая Ай? Что мне делать теперь, когда у меня больше нет моей любимой дочери? — Женщины, уважаемая госпожа Мимэй, умирают в родах, — отрезала Ай. — В клане Учиха — тоже. Но наши враги говорят о каком-то проклятии, чтобы выставить нас зверьем, опорочить и унизить, а вы, госпожа Мимэй, верите их россказням… вы раните сердце Учиха. Прошу вас, госпожа Мимэй, не поддавайтесь на лживые измышления. — Увы, — Мимэй вдруг закопошилась среди подушек и поднялась. Ай невольно вздрогнула и отстранилась: она и не ожидала, что эта хрупкая женщина окажется настолько высокой. Длинные складки просторного одеяния ниспадали до пола. — Это не лживые измышления, уважаемая госпожа Ай. И, кажется, мне придётся позвать ещё одного человека. Ко! — она повернулась к дверям у себя за спиной и возвысила голос. — Проходи!