Ниточки

Цунаде Сенджу не хотела отдавать Учиха их дефектное существо. Она долго спорила, ругалась и обороняла люльку с младенцем, и поначалу старейшинам пришлось уйти. Но они вернулись, не успело сесть солнце, и теперь они принесли то, что не дало даже своенравной принцессе Сенджу упорствовать дальше. Старейшины Учиха ткнули Цунаде под нос длинный плотный свиток, на котором мелким почерком сандайме было впечатано в бумагу дозволение. Клан Учиха имел право забрать только родившееся существо и воспитывать его, как сочтёт нужным. Плечи Цунаде поникли, и она устало оглянулась на люльку. Дефектное существо плохо себя чувствовало и было очень слабым, поэтому его поместили вместе с ещё десятком таких же хилых младенцев в бокс с прозрачными стенами и белыми потолками и стенами — абсолютно стерильную светлую комнату, похожую на клетку. — Что вы будете с ней делать? — наконец, спросила Цунаде. Она смотрела на Ай, поэтому казалось, будто вопрос Цунаде задаёт только ей, хотя, конечно же, она говорила со всеми Учиха разом. А с Ай не спускала глаз, потому что именно её имя было проставлено в графе «опекун». Хирузену Сарутоби не очень понравилась идея Учиха. Но за последнюю войну Учиха отдали двадцать своих прекрасных шиноби в жернова войны, они многих потеряли калеками. Хирузен Сарутоби, помня о жертвах Учиха — и зная, что иначе они потребуют если не увеличить, то сохранить прежними выплаты кварталу, — скрепя сердце согласился. Теперь Хокаге как будто устранился от судьбы дефектного существа. Между ним и Учиха стояла лишь Цунаде Сенджу, но Цунаде не могла противоречить, если её учитель и глава деревни приказывал отступить. — Мы её заберём, — холодно сказала Ай, — ведь это ошибка нашего клана. Цунаде нахмурилась. — Я не считаю это ошибкой, — тихо сказала она. — В данном случае ваше мнение не имеет значения, тем более, что вы предвзяты, — отчеканила Ай. — Мы забираем её. Документы оформили быстро. На существо никто больше не претендовал, да и едва ли стал бы: оно дышало на ладан в своей уродливой тусклой люльке, безликой и мрачной, как и все казенное. — Осталось последнее поле, — напомнил над ухом Ай бесцветный женский голос. — Имя. Вы должны её как-нибудь назвать. Ай задумалась. Нет, она впала в ступор. Существо, сопевшее через коридор от неё, брак, ошибка — вот как это полагалось называть. Зачем ему было имя? В мире, куда Ай собиралась его забрать, оно всё равно никого не заинтересовало бы. И Ай на мгновение вздрогнула внутри, когда, занося руку над бумагами, поняла вполне, что существо из бокса — младенец, ребёнок, будущий воин, что оно не так уж и отличается от её собственных сыновей. Но эта мысль угасла стремительно. Существо не имело права носить фамилию Учиха, оно произошло от отца, не подумавшего о последствиях, и до конца коротенькой жизни было обречено мучиться из-за своей неполноценности. Да, оно никогда не стало бы частью Учиха, однако имя ему дать следовало. В конце концов, она же должна была как-то его называть. В середине необычно тихого туманного дня Рика без фамилии прибыла к стенам квартала Учиха.

* * *

Хьюга-доно был по-настоящему великодушным воином. Или, может быть, он просто был лицемерным политиком. Что бы им ни руководило, он, очевидно, не собирался оставаться без своих выгод. Хьюга-доно потерял дочь, но его союз с Учиха не распался. Два клана обратили хищные взгляды в сторону молодого и полного сил торгового города Танзаку, располагавшегося к северо-востоку от земель клана Хьюга. Танзаку не был городом шиноби. В Танзаку в основном жили обычные люди. Их ремеслом было не убийство, но торговля, и, как ни странно, они на этом разбогатели. Только, конечно же, Танзаку недолго радовался бы, если бы полагался на красноречие и дипломатическое искусство своих купцов. Совет вольного города пятнадцать лет назад обратился с предложением к тройке влиятельных и талантливых кланов, Яманака, Нара и Акимичи, и предложил свою свободу и часть прибыли в обмен на защиту от постоянных вторжений недружелюбных шиноби. Больше всего совет города Танзаку страшился шиноби из клана Хьюга. Хьюга славились как сильные, бесстрастные и безжалостные бойцы. Их трудно было спровоцировать, но, если они решались вступить в сражение, то шли до конца и не останавливались. Им были чужды милосердие, колебания и страх. В этом они походили на клан Учиха. Поэтому, наверное, они и заключили союз. Ай это не волновало. Ей вообще не полагалось думать, если учитель Изуна не приказывал. Тогда она считала, что лучше и впрямь делать так, как он говорит, и не спрашивать себя, насколько честные и достойные приказы он отдаёт. Оставалось совсем немного, всего капля времени, прежде чем Ай изменилась. Но это было необходимостью, потому что мир кругом тоже сломался и вынужден был подниматься из разрухи и пепла заново. В сезон нападения на Танзаку Ай было пятнадцать лет. Она считалась взрослой девушкой и могла бы выйти замуж. Девушек её возраста уже сватали, юноши возраста Айоши готовились подбирать невест. Сами Ай и Айоши готовились к вторжению в Танзаку. — После этого, — продолжал Айоши сосредоточенным тоном, — конечно же, я поеду погулять куда-нибудь по деревням и буду на спор переплывать реки. У учителя Изуны я уже отпросился. — Это опасный поход, — покачала головой Ай, — загадываешь наперёд. Айоши повернулся к ней и сердито оскалился. — Я не загадываю, а планирую! Ками-сама, почему даже столько лет спустя тебя всё равно нужно учить элементарщине? Как младенца какого. Ай пожала плечами. Все язвительные поддевки и подколки Айоши она давно научилась воспринимать как проявление беспокойства. Тем более, что он был прав — по-своему. Не дождавшись ответа, Айоши взмахнул руками и решительно заговорил: — Когда у тебя есть план, хоть какое-то представление о том, что там, дальше, что ждёт после битвы, ты не захочешь умирать. Когда ты знаешь, что у тебя ещё много дел и обязательств, то будешь выгрызать право выжить. Ты не поддашься растерянности и слабости. В жизни обязательно должна быть какая-нибудь цель, Ай, уж поверь, иначе быть тебе убитой — не в этом бою, так в следующем. Ай провела по Айоши взглядом и снова пожала плечами. Во многом он был куда опытнее неё, а уж в тайдзюцу она так и не сумела его превзойти, но иногда это ей чудилось, что глядит она на ничего не понимающего в жизни малыша. Ай много раз — и в этом году, и ещё на протяжении долгих следующих лет — вбивала ему в голову, что его убеждения — детская глупость, но Айоши отмахивался и стоял на своём. Поэтому, когда однажды он всё-таки не вернулся с задания, хотя пообещал Ай, что вечером они сядут поиграть в сёги, Ай с мрачной усталостью осознала, что в этом многолетнем споре она наконец-то вышла победительницей. Айоши вдруг прекратил суету и поднял нос к небу. С востока дул тёплый ветер и приносил свежий запах травы. — Скорее бы уже это кончилось, — сказал Айоши и вздохнул. Ай молча покосилась на него. — Вот это всё, — продолжил Айоши так, будто Ай ему ответила, и развёл руками. — Мы постоянно куда-то бежим, возводим укрепления, завоёвываем новые деревни, а потом приходят новые враги, хотя обычно это Сенджу или Узумаки, наши люди гибнут, какие-то деревни мы теряем, собираемся с силами, опять идём воевать… и так — от весны к весне. Ненавижу весну. — Я тоже, — сказала Ай и закрыла глаза. В теплое время года всегда было больше всего набегов, сражений и диверсий, весна и лето были кровавыми сезонами, когда Учиха почти всегда ходили в трауре. Ай доставляло злорадное утешение лишь одно: жизнь их врагов была практически такой же. — Но, — продолжил Айоши у неё над головой и, судя по бряцанью сумки, стал в ней копаться, — когда Мадара-сама укрепит наши рубежи, мы вздохнём нормально. Будем жить как люди. Всё, что нам сейчас мешает — это… — Сенджу, — закончила его мысль Ай, но Айоши, на удивление, не совсем с ней согласился. — Не просто Сенджу. Мадара-сама их бы давно в лепёшку раскатал, если бы не их лидер. По спине Ай прошёлся мертвящей волной холод. — Хаширама, — тихо сказала она и открыла глаза. Айоши взвесил в руке сумку и сел рядом. Пока учитель Изуна не нашёл их и не заставил тренироваться снова, они могли бы ничего и не делать, но, когда новый поход нависал над ними и тяжело, обречённо наваливался на головы, Ай не могла расслабиться. Куда легче ей было бы, если Мадара-сама уже отдал этот несчастный приказ о выступлении и они пошли бы на Танзаку. — Почему Мадара-сама не может его убить? — спросил Айоши, и Ай развела руками. — Почему каждое их сражение заканчивается не нормальными разборками, а болтовнёй? Ты же видела, как дерутся учитель Изуна и Тобирама Сенджу. Ай молча покачала головой. Каждая сшибка Учиха Изуны и Сенджу Тобирамы была как неостановимое бедствие. Там, где они сражались, рядом больше не было никого. Люди бежали от Изуны и Тобирамы, как бежали и от Мадары и Хаширамы, стоило им сойтись в битве. — Они не щадят друг друга, — продолжал Айоши рассудительным тоном, — строго говоря, оба живы просто потому, что им постоянно что-то мешает дойти до конца. Учиха Изуна и Сенджу Тобирама были заклятыми врагами. Если на поле боя был Изуна, Тобирама бросался искать его. Если Изуна узнавал, что Тобирама рядом, то сокрушал всё на своём пути, пока пробирался к нему. В этом бесконечном калейдоскопе драк верх одерживал то один, то другой, и обоим постоянно и несправедливо везло: всякий раз за мгновение до смертельного удара рядом оказывался Хаширама или Мадара и спасал брата. — Но Мадаре-саме и Хашираме Сенджу не мешает никто. Просто потому, что не может. Даже если бы их братья захотели их остановить, у них бы ничего не вышло, — Айоши покачал головой и вздохнул. — Почему они тянут кота за хвост? Ай поджала ноги под себя. Этим вопросом задавались не только они. Старейшины Учиха недобрыми взглядами сверлили Мадару-саму, шепотки переползали из одной комнаты в другую, на подворье вовсю сплетничали мальчишки и девчонки, выходцы из семей братьев Таджимы-доно. Все они задавали себе и друг другу один и тот же вопрос: почему Мадара Учиха до сих пор не принёс на подворье голову Хаширамы Сенджу? Но спросить об этом самого Мадару до сих пор не отважился никто. — Может быть, — предположила Ай, — может быть… они понимают, что смерть одного из них ничего не решит. Если кто-то убьёт Хашираму Сенджу, на его месте окажется Тобирама, и всё начнётся… — Не смеши меня! — фыркнул Айоши. — Тобирама Сенджу? Да он ничто перед Мадарой-самой! Наша единственная проблема — это Хаширама! Это от него надо избавиться. Он мешает всем нам. Равных ему нет во всём его клане. Если бы Мадара-сама просто убил его уже, наконец, Сенджу были бы обезглавлены! Мы распылили бы их в ничто! И мы наконец-то зажили бы нормально, без всего этого! Ай сжала руками грудь: определённо, ей не следовало злиться, ведь Айоши говорил правильные вещи, но в сердце у неё поднялся пожар, а в голове прозвучали горькие слова Мимэй-доно. — Что ты понимаешь! — заорала Ай и толкнула Айоши в грудь. — Как будто смысл нашей жизни — это искоренить Сенджу! Айоши закрылся рукой от нового толчка и тоже вскочил. Когда он пихнул её в плечо, Ай едва устояла на ногах. — А не так, что ли? — проревел Айоши. — Кто не даёт нам жить? Они и не дают! Если бы их не было… — Ну и что бы ты делал, если бы их не было? — ядовито хлестнула его вопросом Ай. — Хочешь сказать, ты бы женился, детей завёл, жил бы мирно? Ты не умеешь жить мирно, Айоши, никто из нас не умеет! Если бы мы и убили Хашираму Сенджу, всё равно бы ничего не изменилось! Мы просто стали бы воевать с кем-нибудь ещё, вот и всё! Вот и… всё! — Дура! — рявкнул Айоши. — Кто вбил эту белиберду тебе в башку? — Никто! — задыхаясь, отрезала Ай. — Ты сам не видишь? Посмотри на Хьюгу-доно, у него недавно умерла дочь, но для него траур на десятом месте… пока Мадара-сама помнит о том, что у него была жена-Хьюга, её отец этим пользуется! И мы идём на Танзаку, чтобы он не пошёл туда один, а потом — против нас, и Сенджу тут совершенно ни при чём! Айоши зарычал и бросился на неё. Ай рухнула в высокую влажную траву, и они покатились с откоса, цепляясь за камни и скользя по влажной земле. Ай отчаянно брыкалась и силилась скинуть Айоши с себя, Айоши трепал её за воротник и по ушам, как напроказничавшего ребёнка, и у Ай мир вертелся перед глазами, пока, наконец, они не врезались во что-то твёрдое и не остановились. Ай изловчилась и перекинула Айоши через себя. Он уныло шлёпнулся в траву и тут же вскочил на ноги. Между ними уходил в небо, одиноко глядя на звёзды, пустой флигель принцессы Хьюга. Пока Мадара-сама не вернулся из Танзаку, ему не начали искать невесту. Сначала они должны были дать Хьюге-доно его драгоценные земли и богатства и показать, как сильно скорбят по принцессе, имени которой наверняка не помнил уже ни один Учиха. А потом всё началось бы заново. Кажется, Айоши тоже это понял. Бросив угрюмый взгляд на флигель, он выпустил из рук пояс с оружием и отвернулся. Резкими, неуклюжими и злобными движениями Айоши стал стряхивать с одежды грязь. Ай не знала, нарочно ли он это делает, но при каждом его движении грязь летела ей в лицо. Она молча отошла в сторону и оттянула одежду. Как бы они оба ни старались, эту грязь им едва ли удалось бы стряхнуть руками. Было бы просто замечательно, если бы грязь другого толка — страшная внутренняя язва, разлагавшая Учиха изнутри, — тоже выводилась бы куском мыла и трудолюбивыми руками умелой прачки. Это было бы замечательно… …но невозможно. Хуже всего было то, что не только Ай, но и Айоши это тоже уяснил. И, видимо, уяснить ему это помогла она. Только Айоши, как и все мужчины, не понял самого главного, а потому и ошибался всю жизнь, до самой последней миссии в чужой и неприветливой деревне, потому что Айоши Учиха любил свой клан и был ему верен. Для него клан не мог совершать ошибок. Для него клан Учиха был единственным, кому следовало служить и оставаться верным. Когда Мадара-сама всё-таки их предал и ушёл из Конохи, Айоши остался не потому, что потерял к Мадаре-саме уважение или струсил. Айоши Учиха был верен клану, а не его лидеру. И так было всегда. Айоши Учиха не видел ошибок, которые Учиха плодили одну за другой на своём пути. Ай же была уверена, что ошибки легли в основание этого мира.