Ниточки

— Хаширама, — по слогам пропечатал Мадара, и воздух кругом него словно раскалился. Десятки окутанных пламенем невидимых яростных стрел целились в Хашираму и его жалких союзников. За спиной Хаширамы медленно осыпалось в объятия огня умирающее здание и отчаянно ревела покинутая корова на развороченных улицах. Ай предусмотрительно отползла назад. По дороге она подцепила кончиком пальца ремень одного из своих Учиха. Учиха лежал лицом в пыль, из его носа слабо текла кровь, глаза были закрыты, но дыхание угадывалось — угадалось — когда Ай аккуратно приложила ладонь к его губам и почувствовала жаркую влагу на коже. — Я не хочу с тобой сражаться, — серьезно сказал Хаширама. — Пожалуйста, уходи. Здесь у тебя нет преимущества. Губы Мадары разъехались в зловещей ухмылке, и его энергия забурлила и закипела, вдавливая Ай и всех Учиха в землю. Ай задохнулась и обхватила себя за плечи, выронив ремень бессознательного парня из своего отряда. — Нет преимущества? — с кажущимся спокойствием повторил Мадара и хмыкнул. — Да ладно? Мы взяли этот город! Эти люди, валяющиеся на улицах в облаках крови, убиты нами. Убиты потому, что ты не смог их защитить, Хаширама! И кто же тогда, — добавил он полным яда голосом, — теперь побеждает? Ай осторожно приподняла голову. Ее люди отползали и ковыляли прочь от Мадары, они сжимались, закрывались, щурили глаза и наспех закрывались всем, чем можно было прикрыться. Одним глазом Ай заметила, как маленький Учиха из ее отряда поднимает тяжелое тело мертвого Акимичи и закатывает его на штабель погибших Яманака, а сам прижимается к земле и накрывает затылок сцепленными руками. — Я не хочу битвы, — продолжал Хаширама, — и никогда ее не хотел. Что заставляет нас сражаться друг с другом, Мадара? Неужели эта ненависть, в которой нас обоих воспитывали, толкает тебя на бессмысленные битвы? — Битва никогда не бывает бессмысленной, — отчеканил Мадара, — это битва за выживание, за ресурсы и хорошую жизнь, и ты это знаешь, Хаширама. Иначе как бы ты тогда стал во главе своего клана? Лицо Хаширамы дрогнуло. — Глава клана не должен стремиться к одному лишь кровопролитию, — негромко проговорил он и сжал печать крепче, — поэтому я веду Сенджу за собой. Чтобы больше на них никто не нападал! — И поэтому твои слова бессмысленны, Хаширама! — выкрикнул Мадара. — Потому что ваше процветание означает мучения и смерть для моих людей. А я тоже хочу для своего клана процветания и лучшей жизни. И все время выходит так, что вы встаете у нас на пути! Мой клан не знает слова «отступление». Если нам что-то мешает… если кто-то причиняет нам боль, мы уничтожим это, даже если бы это было больно и тяжело для нас самих! Ай застыла, и в это мгновение то, что окружало ее, врезалось в память и запечатлелось в ней навеки, словно оттиск древнего и давно умершего папоротника на дряхлом камне. После этого — хотя тогда ей не верилось, — из долгой и полной событий жизни она многое вынесла и сохранила в памяти, но ничто не оставило такого глубокого отпечатка, как этот разговор — короткий и бесконечный, спор, который начался задолго до ее появление (безмолвным и никому не нужным свидетелем), как лишенный влажности раздирающий грудь воздух, как две мрачные фигуры двух великих воинов, которым куда лучше было бы родиться в одном клане, чтобы привести мир к великим переменам. Им куда лучше было бы родиться близнецами — они и были как близнецы, две стороны одного человека. Нет, куда лучше им и было бы родиться одним человеком — тогда они наконец-то были бы целостными, их наконец-то ничего не мучило бы — вопросы, на которые они не знали и не могли найти правильных ответов, — они наконец-то смогли бы жить так, чтобы не пришлось умирать другим. Ай говорила себе, что в судьбу верить не стоит, но сейчас понимала — как никогда остро и мучительно понимала, — понимала, знала, что судьба существовала и что боги смеялись над ними. Ведь эти великие воины, которым лучше было бы не рождаться по отдельности, появились на свет во враждующих кланах, и, как бы им ни хотелось договориться и понять друг друга, между ними были навалены вонючие тяжелые трупы, между ними полыхали безумные кострища пожарища, между ними лились потоки крови и стояли умершие топкие озера крови, они разрушали кварталы и целые здания, и эти завалы было не преодолеть посуху и не пересечь вплавь. Они стояли по разные стороны пропасти — и сами делали её лишь глубже и шире. — Все эти слова о мире — это только слова, — прогрохотал над головой Ай, словно голос бога, выносящего обвинительный вердикт, голос Мадары. — А на деле это приводит лишь к битвам и потерям. Глаза Хаширамы были темными и полными горечи, как стоячие озера. — Мадара, я слышал о том, что стало с твоей женой. Но мы… Мадара резко отмахнулся, и Ай вздрогнула, когда уловила в этом жесте куда больше мрачности и сдержанной злости, чем ей хотелось бы увидеть. Два великих воина стояли лицом к лицу, и она вела про себя обратный отсчет: она знала, что вот-вот начнется новая битва. — Да, — спокойно и устало согласился Мадара, — но этого было не избежать. Как не избежать и того, что происходит сейчас, потому что мне нужен этот город и не нужны угрозы для моего клана. А тебе не нужны Учиха под боком, и… — Хаширама! Ай среагировала прежде, чем успела подумать. Алая молния, сверкнувшая в воздухе, обрушилась на её клинок и проворно отскочила в сторону. Ай так и осталась перед лидером своего клана — как было положено, хотя ногу она вряд ли смогла бы разогнуть, не приложив серьезных усилий. Перед глазами у Ай не осталось Хаширамы Сенджу, кучи стенающих юных воинов и медленно догорающих крыш зданий. Ай смотрела на невысокую молодую женщину с тяжелыми алыми волосами, аккуратно собранными в сложную прическу. Женщина стояла, настороженно сложив печати, и кончики ее пальцев предостерегающе светились зеленоватым светом — как спокойная гладь убийственной топи. — Мито, — скосил на нее глаз Хаширама, и Ай вдруг вспомнила, что он тоже здесь. — Все в порядке. Не вмешивайся. Мито Узумаки даже не посмотрела в его сторону. Она не сводила мрачного, давящего злого взгляда с Ай, как будто ее одну здесь и воспринимала как угрозу. — Учиха, — негромко посоветовала Мито, — ты не справишься со мной. Отойди с моего пути. — Я не уйду, — напряженно ответила Ай, — пока ты не отойдешь от лидера моего клана, Узумаки. А потом я найду и убью тебя. — Нет! — скомандовал Хаширама, и Мито и Ай покачнулись, когда учуяли в его голосе эту сминающую, как жернова обезумевшей мельницы, силу. — Никто никого убивать не будет. Я запрещаю разжигать эту войну и дальше! Мадара, — он порывисто повернул голову, — уходи, забирай своих людей и уходи, иначе мне придется вас прогнать. Мадара подбоченился. Если Хаширама Сенджу хотел его утихомирить, он добился совершенно противоположного эффекта. Мадара Учиха ненавидел, когда ему приказывали. И ненавидел, когда его способности принижали и пытались указать ему на его место. — Вот, значит, как, Хаширама… В глазах Хаширамы сверкнуло беспокойство. Он поспешно выбросил руку в сторону Мито, которая как будто слилась со своим местом. — Мито, скорее уходи! — Подожди, ведь ты же… — Мито, немедленно! Мадара решительно поднял голову, и Ай по его глазам поняла, что он уже не остановится. Глаза Мадары Учиха были алыми и безумными, и эти глаза Ай не видела раньше никогда, ни у одного Учиха. И это оковало ее невидимыми оковами, ледяными и тяжелыми. Ай не посмела двинуться, когда они бросились друг на друга, когда подул порыв сухого яростного ветра, похожего на рой взбудораженных пчел, и ее, Мито, мертвых и живых, осколки камня, пуки еще тлеющей соломы, обломки мебели и клубы пыли швырнуло назад, а потом подхватило и раскрутило в воздухе, точно на каруселях. Ай не мучила боль тела — она привыкла получать удары и защищаться так, чтобы не погибнуть. Ай зацепилась за огромную балку, сползла ниже в кучу хрустящего мусора и сбрызнутых кровью костей и протерла глаза. Глаза немыслимо саднило. Мадара и Хаширама уже сражались далеко впереди, от каждого их удара летели искры, и Ай даже не стала пытаться приблизиться. Из кучи мусора впереди неожиданно высунулась рука. Ай отскочила и по привычке опустила руку на пояс — но ничего не нащупала. Мощный воздушный удар и карусели между небом и землей ее дезориентировали и обезоружили. У нее не осталось ни куная, ни меча, ни даже связки сюрикенов. Когда Мито Узумаки расшвыряла камни и выскочила на изрытую воронками и прокаленную землю, Ай не стала нападать. Мито тоже. Она повернулась туда, где уничтожали город, который был им обоим так нужен, великие воины, и прошептала: — Что же они… — Что же они творят? — тихо сказала Ай и приблизилась сзади. Мито Узумаки вздрогнула, и ее пальцы невольно сложились в печати. Но тут же расслабились, а ее руки обвисли вдоль тела, когда Ай прошла мимо нее, вспрыгнула на гребень из битых кирпичей — наверное, остатки несущей стены какого-то важного здания — и осмотрела поле битвы. Далеко впереди сражались Мадара Учиха и Хаширама Сенджу, и люди разбегались от них, как обычно, потому что они не щадили и не замечали никого, стоило им сойтись в драке. А там, где они прошли, оставался глубокий след из обломков и осколков строений, вещей, фрагменты людских тел и туш животных, и над всем этим беспорядочным месивом торжественно танцевал, оседая по кругу, тяжелый серый пепел. Ай приложила руку к глазам: их невыносимо жгло. Кругом не было ни единого живого: только она и потрясенная Мито, белая накидка которой стала серовато-черной от пыли и сажи. Роскошные волосы Мито размотались из сложной прически, они свисали вдоль ее лица, бледного, вытянутого и потрясенного. Ай вдруг подумала, что, наверное, Мито впервые сталкивалась с Мадарой Учихой. Сама Ай не испытывала никакого ужаса: только знакомое и уже в какой-то степени необходимое опустошение, которое разверзалось внутри нее, точно пустыня стоило ей осмотреться толком и понять, что из всего ее отряда правда не осталось никого — как обычно. Что сказал бы учитель Изуна, узнав об этом? Наверное, она все-таки справилась со своим заданием, поэтому учитель Изуна не был бы ей недоволен. Но Ай казалось, что в этом сражении она все-таки проиграла — и именно потому, что осталась в нем всего одна. Наверное, командир должен был покончить с собой, раз уж у него не выходило уберечь тех, кого поручили под его покровительство — но у Ай не поднималась рука. Вероятно, в этом и была всегда ее проблема: она прожила так долго не благодаря своей силе и умениям. Она прожила так долго не потому, что умела угадать, куда не стоит соваться. Она прожила потому, что ей никак не хватало смелости смириться со своим позором и умереть, как сделал бы на ее месте любой храбрый воин. Поэтому Учиха Ай не была храбрым воином. И ненавидела себя за это. Шорох позади воскресил в Ай намеки на жизнь. Мито Узумаки стояла в паре шагов позади нее, все еще настороженно сжимая печать, и смотрела далеко вперед, на дерущихся Учиха и Сенджу, на две части одного зачем-то рассеченного воина, которые снова и снова сражались, хотя и знали, что никогда не сумеют убить друг друга. Ай посмотрела на Мито, Мито посмотрела на нее — и исторгла из груди такой тяжелый вздох, словно на ее сердце отчаянно нажимали тяжелым шипастым прессом. Это был единственный раз, когда Ай отпустила врага — и ни разу с тех пор не подумала, что это было неправильно.