Ниточки

Существо было совсем маленьким, но уже уверенно переваливалось с одной несуразной ноги на другую и даже почти понятно разговаривало, когда впервые накликало себе на голову беду. Это случилось жарким, беспокойным грозовым летом, когда шиноби Ивагакуре и Сунагакуре то и дело попадались патрулям из Конохи, на границах страны Огня вспыхивали и стремительно угасали мелкие яростные бои, а Ай уже была бабушкой и знала, что совсем скоро станет ею опять. Её старшему внуку Мамору этим беспокойным летом было четыре года, существу — немногим больше. Ай не могла точно описать ни одного из них, даже если бы ее настоятельно попросили припомнить. Для Ай маленькие дети были на одно лицо: большеглазые, пухлощекие, чумазые и бесконечно любопытные, настырные и обременительные. Она терпеть не могла этот бессмысленный возраст — от нуля до пяти. В их времена в этом возрасте детям впервые давали в руки оружие, кто-то уже начинал им пользоваться — но в деревне Хаширамы Сенджу были иные порядки. Академия шиноби даже в такие трудные годы не принимала учеников младше четырех лет. Конечно же, Ай понимала, что ни один из благородных кланов Конохи не будет обращать на запрет внимание, если придется действительно тяжко — и она была права. Этим жарким и беспокойным грозовым летом многие способные мальчики из клана Хьюга, трое девочек-Яманак и целая свора непонятных и одинаковых Абураме, которым было не больше шести, столкнулись на воротах с диверсантами из Песка и, разумеется, погибли бы, если бы рядом не оказался её старший сын. — Едва спас, — сухо отчитался он матери потом, — и чему их только учат родители? Не понимают своих способностей, ничего не знают, но куда-то лезут, и даже не думают, к чему это может привести. Ай наградила сына неодобрительным взглядом, чтобы он заранее понял, о чем она заговорит, и попытался подготовиться. Но он опять посмотрел на нее этим убийственно упрямым раздражающим взглядом, за который Ай всегда хотелось задать ему взбучку, как подростку. На самом деле, когда Каземару ее перерос — а это случилось довольно скоро, — она бросила трепать мальчишку за уши. Отчасти, наверное, из уважения: все же Каземару быстро обрастал боевыми успехами, хоть и не такими, которыми могли бы гордиться давно ушедшие Учиха былых времен. — Мамору, — отчеканила Ай, — уже три. Он будет наследником, я должна буду понимать, на кого я могу опереться… — У тебя есть я, — тихо напомнил Каземару вдруг похолодевшим голосом, — и Момотару, ока-сама. А воспитать наследника себе на смену я сумею. — Шиноби умирают, — отчеканила Ай, — очень быстро и непредсказуемо, Каземару. Я не могу быть уверена, что мне и твоему отцу действительно наследуете вы с братом. Преемника нужно готовить с рождения. Он уже хорошо стоит на ногах и понимает практически все, что происходит. Он все равно столкнется с жестокостью и хаосом этого мира, и пусть уж лучше он будет к этому готов. Мамору оказался способным мальчиком. Во всяком случае, он точно был поспособнее своего отца и дяди, и это подселяло Ай в грудь какое-то странное, почти не распробованное за всю жизнь чувство надежды. У Мамору все получалось, и она должна была за ним присматривать в оба, чтобы ни отец с матерью, ни дядя с тетей, ни ровесники и прочие Учиха не испортили его, не вложили ему в голову разрушительные убеждения, которые, как черви, подточили бы его доблесть изнутри и породили бы в нем опасные сомнения. Ай едва подняла с колен трясущиеся руки. Свет угасал в ее глазах, гаснул с каждым днем, и у нее все меньше уверенности было в том, что она действительно хочет встречать этот мир лицом к лицу и видеть, как ничего не меняется. Возможно, это решение оставалось для нее единственным благородным, решением воина, которое выбрал бы человек, не ведающий колебаний и достойный того, чтобы подарить Учиха лучшую жизнь и открытое будущее. В конце концов, точно так же поступил когда-то учитель Изуна. Но у Ай не получалось верить в его благородство, потому что об учителе Изуне она знала достаточно — с той стороны, с какой его не видел почти никто. Едва ли учителю Изуне пришлось тогда чем-то пожертвовать. Умирающий и обреченный, он отдал глаза так же спокойно, как пошел бы за стол или в атаку, и Ай, как ни призывала его пример сейчас себе в помощь, не могла найти в нем ни капли достойного восхищения благородства. Отношения учителя Изуны и Мадары-самы всегда выходили за рамки обнимаемого человеческим пониманием, и их нельзя было мерить меркой простых и колеблющихся смертных. Да, учитель Изуна не сомневался бы и не раздумывал, а отдал бы глаза и наплевал на все, что случится потом — но Ай так не могла. Отдавать глаза и оставаться в этом мраке, переполненном вопросами, на которые она так и не смогла отыскать ответов — хотя бы нащупать, — было слишком страшно. Наверное, страх смерти не шел ни в какое сравнение с этим — ужасом перед неопределенностью, забытостью, ненужностью… Перед пустотой, которая поглотила и стерла бы их всех — только дай ей немного времени. Ай провела рукой по глазам и мучительно вздохнула. Она старалась. Она действительно старалась оградить Мамору от тлена Конохи, от разъедающих миазмов ее лицемерия, она старалась сделать своего внука мужественным и сильным воином, но вырастила лишь подготовленного шиноби-отступника, грязь на чести своего дома и позор его родителей. Когда она искала виноватых, куда проще было свалить все на существо и это жаркое, грозовое, мучительно непостижимое лето, но то лето миновало, существо служило Конохе, пусть Ай и не одобрила его решение, а её внук предпочел похоть и изгнание славе и уважению дома. Ай обвиняла существо и то самое лето — но всегда, даже в первую ночь после того, как Мамору оставил деревню, понимала, что дело было совсем не в этом. Некоторые плоды сгнивали, не созрев, и сваливались на землю уже источенными изнутри. Под красивой кожурой и нежно шелестящими листьями была отвратительная мягкая труха. Раздавить их каблуком — это было лучшим решением. С ее внуком — тоже.

* * *

Жарким грозовым летом того самого года, когда Мамору исполнилось четыре, секрет Ай впервые подвергся настоящей опасности. Существо сидело за стенами квартала и понемногу приходило в сознательный возраст. Ай запретила отдавать его в академию, хотя как-то к ней подкатилась с лестными уговорами старейшина Кохару, и запретила приводить к существу любых других учителей, кроме Учиха. Существо нужно было изолировать от внешнего мира, пока даже его дефектный мозг не справится с простыми истинами и не научится воспринимать Учиха как святыню и алтарь, на который не страшно положить жизнь. Только тогда Ай согласилась бы отпустить существо в люди. Пока было слишком рано. Всему, что существу необходимо было знать, Учиха могли обучить ее сами. Стихийные техники, контроль чакры, приемы тая и кендзюцу, умение обращаться с сюрикенами и ставить ловушки. Все это Ай отлично умела сама, ее навыки не раз обтачивались в бою. Существо перенимала ее умения легко и уверенно. Пожалуй, она прогрессировала даже быстрее, чем Мамору, и проблема существа была лишь в том, что она, в отличие от настоящего Учиха, никогда и ни за что не смогла бы пользоваться шаринганом. — Пока еще слишком рано что-то утверждать, Ай-сан, — не теряла надежд Хоно, — она еще совсем маленькая, у нее есть время. Может быть, у нее и выйдет… ну… я бы… — Что? — испепелила ее взглядом Ай. — Ты бы хотела? Как будто не знаешь, какова будет расплата… — Пока что мы не знаем… — жалко повторила Хоно и примолкла. Она такого не видела, а вот Ай — еще как. Учиха-полукровки редко бывали счастливы. Существо казалось почти таким же, как и они, но оно было другим. Это невозможно было изменить. У знакомого уединенного домишки торжественно и уныло молчала разморенная жарой деревня. От раскаленной земли слабо подскакивали облачка пыли, когда Ай шагала к воротам. Во дворе тоже никого не было: только слабо покачивались и бормотали низкорослые развесистые деревья. В густой тени валялись посреди поникшей травы несколько сюрикенов. Когда существо было совсем маленьким, у него было игрушки. Теперь их заменило оружие. — Я здесь, — известила Ай и распахнула калитку. — Рика! Рика, я… Сенсорное восприятие не могло ее не обмануть. Она действительно это почувствовала: существо на заднем дворе дома, где-то между качелями и мишенью для метания ножей и сюрикенов. И существо там было не одно. Ай тут же оттолкнулась от земли и решительно воспарила в воздух.

* * *

На заднем дворе почти не было тени. Здесь существо тренировалось, поэтому Ай выкорчевала все деревья и кустарники, разровняла землю и подняла забор повыше, чтобы никто не видел, чем они занимаются. Будь ее воля, она и вовсе положила бы над своим полигоном крышу, но это четко и ясно запретил Хирузен. — Мы тоже приглядываем за ней, Ай, — объяснил он решительным тоном, — не беспокойся, мои АНБУ не болтают зря. Ай пришлось смириться. АНБУ действительно не любили и не умели болтать — за то и ценились. Но существо заинтересовало не только их. В тихий жаркий дворик обособленного мрачного дома, окруженного высокими стенами и отгороженного от мира, проник маленький мальчик, и Ай узнала его еще до того, как увидела, как только уловила его чакру — но во всем убедилась лишь тогда, когда заметила спутанные темные вихры и обличительный клановый герб на спине. Ай застыла на крыше — угрюмая тень, невидимая детям внизу. Существо сидело на качелях и подпирало кулаком правую ноздрю. Из левой ноздри лилась кровь. — Эй, — зазвучал внизу голос Мамору, — не ной. — Не ною, — глухо отозвалось существо. — Ты… ноешь. Сидишь и ноешь, как будто не ты их всех разогнала. Дура. — Сам дурак! Существо соскочило с качели и сердито наставило на Мамору палец. Растрепавшиеся волосы лезли существу в глаза: Ай отстраненно задумалась, что существо надо бы подстричь. — Сам… дурак, — тяжело повторило существо. Ее грудь неровно вздымалась и опадала. — Разогнала… и разгоню… потому что камнями нечего кидаться! Подумаешь, мама, подумаешь, папа… да и кланы эти дурацкие… все равно что есть, что нет их, какая разница… Я на дураков не обижаюсь! Я… мне вообще на всех наплевать! Мне вообще никто не нужен! Мамору выдержал яростный запал девчонки, не дрогнув и не отступив ни на полшага, хотя она неожиданно подлетела к нему и едва ли не свалила с ног резким тычком в грудь. — И ты мне тоже не нужен! — голос существа был полон ярости и слез. — Ты зачем пришел — порадоваться? А не порадуешься… я плакать не буду… я тебе глаза выбью… и уши закручу… а плакать не буду, не буду, понял?! — Не плачь, — спокойно согласился Мамору, — будешь плакать — я тебе уши закручу. Дура. Ай все еще стояла на крыше — и смотрела сверху вниз на застывших друг против друга детей. — Попробуй… только, — жалко уронило существо и шмыгнуло носом. — Ты только попытайся, я тебе такое… так… — Плохо уши крутишь, — продолжал Мамору, безразлично перебивая ее, — здоровенная такая, а плохо крутишь. — Че… ты это издеваться удумал? Мамору равнодушно пожал плечами. — Я пойду сам покручу, — спокойно известил он существо и развернулся. — Я Учиха Мамору и уши точно лучше тебя крутить умею. Дура. — Сам ты… — И приду снова. А то сама даже на улицу нормально не выйдешь — все неприятности хватаешь. Ошеломленное существо не сказало больше не слова — только смотрело ошарашенными выпученными глазами, как Мамору неспешно выбирается со двора и запирает за собой калитку. Ай тоже смотрела сверху, с острого конька старой крыши, на своего маленького и неразумного внука и думала о том, какая суровая трепка ожидает его дома. Оставаться в своих мыслях у Ай не было желания: тогда она спросила бы себя, зачем вообще позволила соплякам поговорить. Существо, какой бы она ни выросла, так и осталась бы чужачкой, а клану Учиха нужны были сильные и непоколебимые шиноби. Наверное, существо несло свою вину в том, что Мамору оказался таким предателем, нестойким, неправильным — но виновато было не только одно оно. Самый тяжкий груз одинокая Ай несла на своих плечах в молчании, ведь эту тайну она не раскрыла бы никогда и никому. Из уважения к тому маленькому злобному существу, которое еще тогда столкнулось с жестокостью и непринятием мира, к ощетинившемуся комку яда и ругательств, которое еще тогда сообразило, что оно нигде не отыщет себе места, но выросло и вышло сражаться с опасностями, хотя Ай в жизни не стала бы им гордиться. Из уважения к женщине, которой это существо стало, к женщине, взвалившей на себя мрак и отчужденность и провалившейся во тьму. К женщине, которая не боялась терять и рисковать жизнью. Если даже эта женщина, что когда-то была жалким и бессильным существом на границе квартала Учиха, могла потерять и не сломаться, Ай было бы даже как-то стыдно колебаться и дальше. Старая Ай снова сжала слабеющие руки на коленях. — Спасибо, — сказала она, едва отрывая стонущее тело от татами, — Рика. Она приняла свое решение.