Ниточки

Каземару снова хмурился. Его взгляд был полон недовольства и настороженной усталости. — Как ты будешь это объяснять, ока-сама? — тихо спросил он, и от этого еле слышного голоса по коже Ай искушающе побрел табун мурашек. — Я повиновался тебе с того самого мига, как сделал первый вдох. Вся моя жизнь была направлена на то, чтобы ты мной гордилась. И я не понимаю, что я сделал, в чем мое прегрешение, если даже сейчас ты отвергаешь меня и делаешь больно не только мне, но и моим родным. Ай косо посмотрела на Айоши. Тот еще сидел, прочно утвердившись на коленях, непоколебимый и бесстрастный, точно идол, достойный поклонения, и слушал сына. Каземару стоял перед ними на коленях, его лицо почти скрывала отросшая челка, и Ай без боли и сожаления в сердце понимала, что она вообще по нему не скучала. Она даже не помнила, сколько времени не видела его дома. — О чем ты говоришь, Каземару? — сухо уточнила Ай, хотя, конечно, она прекрасно это понимала и без подробностей. — О существе, — отчеканил безжизненный голос из-под отросшей челки, — о дефектной Учиха, которая живет на границе между Конохой и нашим кварталом. Мой сын разговаривал с ней. Он ее видел, ока-сама? Ай безразлично пожала плечами. — И что? Если она может рожать, ее ведь придется забирать в квартал. Она не должна нас бояться. — Да? — прошипел Каземару. Его плечи мелко задрожали, и он, вскинув голову, вдруг крикнул Ай в лицо: — Так неужели же ради этого позорного эксперимента ты готова осквернить нашу семью, ока-сама? Мы даже не знаем, кто ее отец! Мы не знаем, чего можно от нее ждать! Рожденная в порочной связи, втайне, как позор, она позором и останется и запятнает каждого, кто… Ай не понадобилось даже пальцем шевелить. Звонкая пощечина прошила пустой холодный зал, и взволнованный голос Каземару мигом умолк. Он поник, держась за щеку и опустив голову, замерший и явно потрясенный. Айоши стоял перед ним, и его рука все еще тяжело нависала у Каземару над макушкой. Ай молча присмотрелась к мужу. Его угрюмое лицо было черным, как грозовая туча, в глазах бушевали яростные молнии. — Не смей говорить такие вещи матери, — отчеканил Айоши, — или тебе не дорог твой язык? Каземару хмуро молчал, поджимая губы и не отрывая взгляда от пола. Ай величественно встала, расправляя тяжелые складки накидки. Тусклый свет светильников умирал по углам комнаты. — Будь почтителен, Каземару, — проронила она, шагая к дверям, — и не решай то, что не по силам твоему уму.

* * *

— Оба-сан. — Ты все же подслушивал, Учиха Мамору. — Простите, оба-сан. Мальчик покорно и заученно опустился на колени там же, где и стоял — в своем неумелом укрытии среди теней на углу широкого коридора. Ай мысленно вздохнула и провела ладонью по лбу. Кажется, в возрасте Мамору она и другие Учиха уже убивали Сенджу. Если бы они захотели замаскироваться, то сделали бы это куда лучше. Нынешняя молодежь, как Ай повторяла из года в год, все — абсолютно все — делала хуже предыдущих поколений. Они вырождались на глазах. Мир, к которому хотел привести их Мадара-сама, рушился, потому что они не были его достойны. Ай остановилась — совсем близко с дрожащим на коленях мальчиком. За надежными дверями зала вполголоса разговаривали Айоши и Каземару, и Мамору наверняка пришел подслушать из страха за отца. Гнев бабушки и дедушки его нисколько не испугал. Уже тогда Ай должна была бы насторожиться и задуматься, к чему приведет такое своеволие, чем опасна подобная непочтительность, но в те далекие годы она лишь порадовалась преданности своего внука. — Пойдем, — сказала Ай и тронула ребенка за плечо. — Пойдем отсюда. Мамору молчаливо поднялся на ноги и побрел за ней. Ай отвела его в свою комнату — подальше от холодного зала за тяжелыми дверями и от комнаты матери Мамору. Та была слишком уж чувствительной для куноичи. Первенца она баловала чрезмерно, и Ай ей без устали выговаривала — да только без толку. В комнате, где они остановились, стоял крохотный алтарь, осененный благовониями и каменными табличками. Над алтарем красновато-оранжевыми отблесками разливался таинственный свет. — Бабушка… — Скажи мне честно, Мамору, — перебила его Ай, — зачем ты ходил в тот дом? Мамору опустил голову и сжал губы. На его лице появилось то самое упрямое выражение, которое Ай потом от души возненавидела. — Просто, — уклончиво пробормотал Мамору, — мне просто было… интересно. Ай развернулась и положила руки к Мамору на плечи. Он застыл, его шея дернулась, и она в тусклом сиянии свечей заметила трепет жилки под тонкой детской кожей, судорожный вдох и дрожь нижней губы. — Посмотри на меня, Учиха Мамору. Мамору медленно поднял голову. Его остекленевшие глаза смотрели на Ай в упор. — Бабушка, я просто… — Сколько раз ты туда уже ходил? — Я не… — Отвечай честно, Учиха Мамору, и тогда я тебя не ударю. Мамору опять отвел глаза и обреченно выдохнул. — Три. — Зачем? Губы Мамору дрожали. Ай напряженно и мрачно сновала взглядом по его лицу, искала следы слез, хоть какие-то намеки на слезы, но их не было. Его губы дрожали и бледнели от волнения — но он не боялся ни ее, ни отца. Даже тогда. — Мне было… Мне просто было интересно, зачем ты туда ходишь, что в ней такого особенного, ты почему к ней… она… ну что в ней такого? Я пошел… пошел, заглянул… а она там одна, и ладно бы просто одна, но она же… бабушка… понимаешь… у нее нет никого, совсем никого, и ладно бы… Но ведь все ее ненавидят. Все гонят, если она подходит, обзываются… Почему? Почему они так делают? Я с ней разговаривал… вот как с тобой говорил, она дура, дура набитая, но не плохая… нельзя ей все это… говорит вот так, в лицо… и в спину… и вообще… Ай крепче сжала плечи внука и шумно выдохнула. — Такова ее судьба, Мамору. У каждого из нас свой груз. Каждый из нас идет по своему пути. — Но… но она же не виноватая… она же ни в чем не виновата, за что ее так… — Для ненависти не надо причин, — тихо сказала Ай. — На ней лежит позор за поступок ее родителей, и она будет искуплять их вину, пока жива сама. Она не выбирала этого пути, но кто из нас выбирал? Пока ты живешь, тебе постоянно будет больно. Боль — это доказательство жизни. Мамору устало отвернул голову. — И как сделать, чтобы… чтобы все было по-другому? Ай только покачала головой. Как и все дети, он порой был непереносимо наивен. — Никак. Просто больше не ходи в тот дом и не общайся с той девочкой. Это ничего не изменит. Даже сделает хуже — тебе. — Но почему тебе можно? — Я приглядываю за ней, — Ай встряхнула внука за плечи и медленно выпустила. — Чтобы, несмотря на все это, она выросла сильной куноичи и сделала то, чего от нее ждут все. Тени лежали на лице Мамору, не по-детски серьезном и усталом сейчас. — А если… если она не захочет быть куноичи? Холодный ветерок ворвался в дверь и колыхнул пламя свечей. Ветерок отрезал Ай от Мамору, и Мамору отшатнулся в самый темный и дальний угол. Там он и сел, обхватив колени руками и мрачно сверкая на Ай напряженными глазами. В этих глазах был лихорадочный — даже полубезумный — блеск. И Ай понимала, как наливается трепетом и тяжестью ее сердце, когда она видит в этих глазах долгожданный узор — пусть и повод для его появления казался совершенно бестолковым. — У нее нет такого варианта, — отчеканила Ай. — Ты, я, твой отец, твой дядя, твой дедушка — мы рождены в клане Учиха. Мы воины. Наше додзюцу даровано нам не для того, чтобы мы растрачивали его попусту. Слишком многие желают иметь то, что нам достается по праву рождения. И, чтобы защитить свое право на счастье, мы не можем не знаться с оружием. — Так… наше счастье… в том, чтобы убивать других? — уточнил Мамору. Ай царственно пожала плечами. — Не только наше. Поэтому никогда не переведутся те, кого нужно будет уничтожать. Поэтому мы никогда не будем в безопасности. Поэтому мы всегда должны держаться вместе. И поэтому, Мамору Учиха, не навлекай позора на своего отца. Не ходи больше к этой девочке. Мамору подскочил и уперся кулаками в пол. — Но она там совсем одна! Я же ничего не делаю, я ей помочь… я помочь пытаюсь, я хочу… — Учиха Мамору, — предостерегла его низким голосом Ай, и он медленно съежился. — Здесь ты ничего не можешь изменить. Судьба этого существа — в моих руках и ничьих больше. Никто больше не коснется ее позора, и никто не направит ее лучше меня. Ты меня понимаешь? Мамору молчал. Ай повторила — чуть громче и мрачнее: — Ты понимаешь меня, Мамору Учиха? — Да, — почти неслышно прошелестел ребенок на полу в ответ, и Ай отпустила его — пусть и неохотно, потому что тогда ей слишком сильно хотелось верить, будто она способна создать из этих маленьких существ то, что ей понадобится. Но они выходили из-под контроля, они рушили ее правила и жили по-своему, совсем не думая о том, что это навлечет на них самих. Они уходили от нее — и Ай не могла не задаваться вопросом, отчего. Ведь она дала им знания, кров, пищу, она была для них наставником и голосом совести, она воспитывала обоих в духе клана, воины которого не знали клейма гнусности и позора. Они уходили — потому что новому поколению нужен был новый путь. Так же, как Ай и Айоши он был нужен много лет назад. Но их этот путь не привел ни к чему хорошему. И Ай замирала, представляя, куда могут забрести эти неопытные, безответственные, безголовые и безнравственные существа, которым никак не приживалось все то, что им давала. Конечно, над этим нечего было и раздумывать. И Мамору, и позорное существо ждали муки и гибель. Она снова смотрела, как рушатся ее опоры. В этом перековерканном и залитом кровью мире она ничего не могла изменить.