Ниточки

Утро было еще совсем ранним и прохладным, едва пробивались между зубцами угрюмых сторожевых башен неуверенные блики солнца. Солнце еще стряхивало с себя дрему, но воины клана Учиха не спали. По периметру крепости обходили часовые, и тяжелую влажную пелену разморенности разрывали грубые переклички. В воздухе захлопали крыльями призывные животные. Свитки с донесениями, поручениями и отчетами перелетали из одного конца крепости в другой. Мирные раскрывали ворота и деловито тащили телеги с товарами и едой. Кто-то громко и нескладно свистел, а вторили ему протяжные ругательства и вопли: — Да заткнись уже! — Эй, эй! Вышибите кто-нибудь этому свистуну зубы! Рассвистелся! Ай уже не спала. Она сидела на пике башни, и отсюда вся непритязательная и незамысловатая жизнь местных была ей видна, как пикирующему с высоты недосягаемого неба ястребу. Отсюда люди были совсем мелкими и ничтожными — не слабее и не важнее муравьев. Как же легко и свободно она могла бы раздавить их, всего лишь раз сжав в затвердевшем кулаке! И это не вызвало бы у нее никаких сожалений. Ай повернулась на свист ветра и легкое хлопанье пол одежды еще до того, как Тайомару Учиха взобрался на крышу следом за ней и замер у самого скоса, словно искушая ее, чтобы она его столкнула. Ай только наградила его усталым взглядом. — Рассвет нового дня всегда завораживает, — поэтическим тоном сообщил ей Тайомару Учиха и коротко зыркнул на горизонт. Его кайма была беспокойно-оранжевого цвета. Ничего хорошего это не сулило еще с седых древних времен. — Не знала, что вы любитель природы, уважаемый Тайомару, — спокойно сказала Ай и уставилась на местных внизу. Кучка женщин собралась между внутренними воротами и оживленно спорила — словно птицы чирикали в клетке. У одной на руках надрывался плачем ребенок. — Я был бы рад сказать, что я люблю природу, но, увы, я равнодушен ко всему, что не полезно для клана, — фыркнул Тайомару Учиха. — Хотя когда-то, признаться, Ай-доно, мне нравились переливы утренних песен наших женщин, нравилось, как пахнет скошенная трава, я любил смотреть на небо и следить, как облака перетекают друг в друга, пока знакомый узор не превратится в неузнаваемую морду чудовища и не растает в вышине. Один мудрый человек, что ныне лежит в земле, говорил мне, будто так же преображаются с годами наши души. Уговаривал меня обдумать свое решение: биться до конца жизни и в битве погибнуть. Говорил, что битвы ожесточают душу воина, если между ними нет перерывов. Ай косо посмотрела на Тайомару. Такая разговорчивость была для него удивительна, особенно сейчас, когда Ай смотрела на бушующих внизу женщин, на руках у одной из которых заходился ревом ребенок, и прикидывала, сколько еще времени им всем там осталось. «Ну и зачем ты утешаешь его, бестолковая? — хотелось ей крикнуть в затылок той самой безалаберной матери. — Лучше обними его покрепче, снеси к себе домой и подсыпь пощедрее отраву в его молоко. Тогда он умрет тихо у тебя на руках, как будто забудется сном, и он не увидит и не услышит всего того, через что придется пройти тебе и твоему мужу. Обними же его покрепче и убей сама, пока его не отняли другие!» Но вслух Ай сказала другое. — А вы делали перерывы между битвами, уважаемый Тайомару? Он прищурил глаза и всмотрелся в беспокойную кайму на горизонте. День медленной, тяжеловесной поступью вкатывался в их жизнь, и последний день старой крепости Учиха озаряли багровые отблески. — Нет, — наконец, сказал Тайомару и улыбнулся вежливой и пустой улыбкой. — Ожесточено ли мое сердце? Да, госпожа Ай, потому что сегодня вечером мы уничтожим этих людей. Ай передернула плечами: казалось, по коже под воротником пробежался паук. Глупая женщина с орущим ребенком наконец-то догадалась закутать его покрепче и отнести куда-то за ворота. Наверняка она пошла качать его колыбель и утешать разными глупостями, которые никогда не имели смысла, а сейчас — уж тем более. — Вот как, — проронила Ай. — Вы как будто не удивляетесь, — заметил Тайомару. — Вас Мадара-доно предупредил отдельно? — Что? — Ай только фыркнула. — Нет, мне не пишет даже мой учитель. Я была готова к этому с самого начала. Тайомару Учиха вдруг сделал к ней несколько шагов и, выставив вперед одну ногу, уперся в нее локтем. — Сколько бессмыслицы кипит и бушует там внизу, и всем, кто в ней варится, кажется, будто это и есть настоящая жизнь, — задумчиво обронил он и тяжело вздохнул. — А с высоты этой крыши любые местные пересуды, заботы и чаяния кажутся слабее и бесполезнее перышка. Насколько же легко будет его смять? — Как и любую мелочь, — отрезала Ай, — а вещи имеют свойство казаться мелкими с высоты, Тайомару-доно. Когда вы подадите сигнал? — За час до захода солнца, — вздохнул Тайомару. — Я связывался с Мадарой-самой. Мадара-сама высказался четко и бескомпромиссно: убить всех, кроме главы крепости. Его мы должны доставить на подворье, и честь конвоировать его я не желаю предоставлять вам. Тайомару протягивал ей маленький тонкий свиток, уже распечатанный и раскатанный так, чтобы она могла видеть послание внутри. Ай быстро обошла взглядом крупные, вдавленные буквы, вылетавшие из-под резкой и тяжелой руки Мадары-самы, и прикрыла глаза. Девушки на подворье любили судачить, что по-настоящему любящая женщина может уловить от послания следы чакры своего возлюбленного «Но все это ерунда», — лениво отчеканила про себя Ай. — Я не считаю честью конвоировать продажного, — отмахнулась она от письма Тайомару. — Будь по-вашему. У меня лишь один вопрос. — Какой? — Что мы сделаем с местными детьми? Тайомару повернулся к ней лицом и вдруг сел, скрестив ноги. Выражение его лица было задумчивым и почти что печальным. — А что нам с ними делать? — тихо спросил он. — Как бы поступили вы, госпожа Ай? — Какое значение могут иметь мои желания, когда вы получили приказ от Мадары-самы? — строптиво фыркнула Ай. — Именно поэтому я хочу, чтобы вы все-таки прочитали это письмо. Ай медленно вынула письмо из рук Тайомару. Там, где его пальцы касались послания, оно было чуть теплым — и противно влажноватым. Ай пропустила большую часть письма — она даже не присматривалась к этим буквам, один вид которых вызывал внутри нечто, похожее на тоскливый рев и скрежетание невидимых когтей, — и сразу же скакнула к последней приписке, которая выделялась, горела, жгла, точно клеймо — преступника. Потому что эти строки были выведены рукой учителя Изуны, почерк которого она знала лучше, чем почерк Мадары-самы, потому что учитель вспоминал о ней несравненно чаще, пусть ей это было и не по нутру.

Ай Учиха, судьба всех детей в этой крепости — в твоих руках.

Ай едва сдержалась, чтобы не смять письмо, а еще больше сил ей понадобилось, чтобы не сконцентрировать тут же всю чакру и не спалить его, Тайомару, всю эту дрянную крепость и учителя-манипулятора — с ней вместе. Тайомару Учиха протягивал ей это гнилое, оскверненное послание с видом подчиненного, гордого своим безупречным начальством, и Ай должна была ответить так, чтобы не вызвать у него подозрений. Многие годы спустя того утра Ай однажды приснился учитель Изуна. Он стоял, обратив к ней бледное лицо с забинтованными глазами, и спрашивал: «Теперь ты довольна? Теперь я искупил свой грех?» Но она не могла ответить ему на этот вопрос, ведь он ее уже не услышал бы, и потому еще, разумеется, что великий воин Изуна Учиха должен был просить прощения не у нее, а у тех, кому давно были безразличны его запоздалые терзания. А многие годы до этого сна Ай ненавидела его за то, что он убивал самых беззащитных и продолжал это делать — всегда чужими руками.

* * *

Ай хотела просидеть на крыше донжона весь день и дождаться на ней условного часа, но Тайомару Учиха ей этого не позволил. — Я вынужден попросить вас об активном содействии, уважаемая госпожа Ай, — непреклонно отпечатал он и поманил Ай за собой к самому скату крыши, — поскольку нам предстоит много работы, я разбил отряд по парам и тройкам. Вы очень сильная и опытная куноичи, поэтому я взял на себя смелость распределить вас в пару с моей Казеко. Слово «моя» прозвучало как свист кинжала перед ударом в шею. Ай сосредоточила все усилия на том, чтобы не поморщиться. — Казеко восхищается вами, — спокойно продолжал Тайомару Учиха, словно не замечая судорожных подергиваний на лице Ай, — и она, бесспорно, сделает все, что вы ей прикажете. Прошу вас, сделайте так, чтобы она ничего не испортила и не портила в дальнейшем. — Предлагаете мне наложить на нее гендзюцу? — сухо осведомилась Ай. — Если бы это было надежнее простого человеческого разговора, думаю, я бы склонялся к этому варианту, — бесстыдно согласился Тайомару Учиха, и на этом они расстались. У Ай гудела голова, хотя день еще толком не начался. Казалось, что все местные, бредущие мимо с улыбками во все лицо, со смехом на губах и искрами в глазах, проносятся далеко под колеблющейся толщей воды, а она даже сейчас смотрит на них сверху и видит, как их черепа раскраиваются, медленно и плавно, будто их разрезают, как пачку листов бумаги, брызжет кровь и потоки их мыслей. Ай шла бесцельно, не чувствуя под ногами земли. Фигуры людей вокруг подергивались, будто пятна масла на воде. Она протерлась плечом о большой шест, на который наваливалась крыша грандиозной палатки с сувенирами, и кто-то подхватил ее под локоть, хотя она даже не падала. Ай тут же вырвала локоть. — Прошу меня простить, Ай-доно! — испуганно воскликнула женщина с короткими седыми волосами. Она тоже отпрыгнула на шаг и согнулась в поклоне. — Я что-то запереживала, чтобы вы не поранились ненароком! После всего, что вы для моего внука сделали, я уж и не знаю, как отплачивать за такое великодушие! Ай остановила взгляд за плечом наивной старухи и фыркнула. — Поверь, в этом нет нужды. Старуха приподняла голову и настороженно заглянула Ай в глаза. Ай постаралась отвернуться, но тут же заметила за порогом лавки толпу мальчишек. Они стояли, опираясь на плечи друг друга, и тыкали в нее пальцами тайком, когда думали, будто она не видит. На такую мелочь пришлось бы подыскивать доспехи, если бы они жили рядом с подворьем, и едва ли им в этих доспехах было бы удобно. Ай развернулась к старухе спиной и вобрала в грудь освежающий воздух. День казался бесконечной пыткой, изощренной мукой, которую не сумел бы изобрести даже талантливый палач. Она размеренным шагом миновала кучку мальчишек и вдруг остановилась. Старая женщина на пороге все еще сгибалась в поклоне. — Бабушка, — сказала Ай ровно, — отдохните. И ушла, не задумываясь над тем, насколько странными могли бы показаться ее слова. Она ходила темными и малолюдными переулками, но жители крепости, словно на них снизошло знамение, что сегодня они все умрут, выползли на улицы и оживились. Они и впрямь будто ловили последние минуты жизни, которые им оставались, и Ай некуда было от них деться. Ее повсюду узнавали, к ней тянули руки и ей кланялись, а от восхищенного шепота, цедящего ее имя, уже начинало тошнить. Имя, которое она носила, никогда не казалось Ай чем-то, что могло бы быть ее гордостью, а после этого дня она надолго возненавидела его. Простое сочетание букв, всего две, мгновенно вызывало давно пережитое из памяти: ярко светящиеся улицы крепости, по которым носятся обреченные, не знающие этого смертники, и сонм голосов, кричащих на все лады: — Ай-доно! — Приветствую Ай-доно! — Спасибо, что вы так выручили нашего мальца, вовек не забудем, Ай-доно! — Ай-доно, я бы хотел стать вашим учеником, если позволят, ведь вы же ученица господина Изуны, вам же дозволят?.. Я многое умею… столько всего умею, Ай-доно, столькому на границе научился!.. Это я буду вас защищать, Ай-доно, ну а потом, Ай-доно… Ай вырвалась из круговерти голосов и движений лишь к середине дня. Ей уже чудилось, будто с тех пор, как она сюда приехала, миновало не менее двадцати лет, и тело, прежде гибкое и ловкое, сильное и уверенное, настолько ослабело, что не принесло бы проку в новом сражении. Точнее, в резне. Ай устало завалилась за угол старого амбара, и там, в тени от двух мрачноватых опорных балок, увидела Учиха Казеко. Казеко сидела, подобрав к груди ноги, и тупо смотрела в землю под своими ногами. Тени от уходящих ввысь балок ложились на ее голову, точно сюрикен в бреющем полете. Кругом никого не было, и после шума на улицах эта тишина казалась Ай звенящей. Она почему-то на цыпочках приблизилась и воровато огляделась. Слева от амбара улочка изгибалась, расширялась и выливалась на площадь крепости, там и гулял развеселившийся народ. Но их смеха и голосов Ай почему-то не слышала — только равномерный перестук крови в ушах. Она села рядом с Казеко, не спросив разрешения, но та даже не шелохнулась. Она лишь медленно повернула голову, выпростав из складок плаща нос, и угрюмо спросила у Ай: — Почему мы обязаны это делать? Ай пожала плечами. — Нам приказано. — И вам не кажется, что это неправильно, Ай-доно? — простонала Казеко в плащ и поежилась. — Неужто вы и вправду никогда не сомневаетесь в приказах, что вам отдают… как мне и говорили? — Кто говорил? — тут же насторожилась Ай, и Учиха Казеко пожала плечами. — Какая разница. Я хотела сблизиться с вами. Хотела узнать, насколько свободны те Учиха, что знают вкус власти, но, как оказывается, они ничем не отличаются от нас. Где же тогда хоть какая-то свобода? Есть ли она вообще? Ай закусила губу и тяжело вздохнула. Вопросы Учиха Казеко были для нее слишком сложными даже много лет спустя, потому что правильных ответов на них, скорее всего, не существовало. — А что ты хочешь делать с этой свободой, Учиха Казеко? — спросила Ай негромко. — Мы рождаемся в клане и по его же воле умираем. Если бы клан исторг тебя прочь, разве ты придумала бы, что делать? Разве мы можем жить сами по себе? Казеко Учиха молчала. Ай смотрела в небо, по которому медленно ковыляли тяжелеющие облака. Ветер принес прохладу и пучок листьев. Приближался назначенный час, и у Ай что-то тяжелело и каменело в груди, как будто готовясь спрятаться в латы, отстраниться от мира и сбросить себя груз ответственности за свои дела. — Мы не умеем, — подытожила Ай, — поэтому, когда клан решает уничтожить отмершую ветвь, то на пользу самой ветви. Без общего древа она все равно лишь придаток, который был бы обречен на мучительную смерть. Мы не такие, как Сенджу. Мы убиваем этих людей не потому, что хотим сделать им больно. Мы убиваем их потому, что выхода лучше все равно нет. — Кто… так сказал? — прошептала Казеко напряженным голосом. — Кто это определяет? Почему я должна верить в это? — Если не веришь, — спокойно сказала Ай и поднесла пальцы в печати к носу, — вставай и умри с ними вместе. Казеко не шелохнулась. Ай смерила ее долгим взглядом и фыркнула. Тень, окружавшая их, темнела и холодела, и время бежало куда быстрее, как будто само торопилось, чтобы они уже всех убили и это кончилось. Учиха Казеко, обхватив колени, молчала и смотрела в землю под своими ногами, как и недавно, но ее глаза были полны ожесточенного, бессильного гнева и отчаяния — что-то похожее Ай увидела однажды в глазах Сенджу, которого она швырнула, умирающего, в лицо его сестре и потом убила ее, пока он еще был жив и смотрел на них с земли. Ай сидела, напрягшись и ожидая удара — но Казеко так и не стронулась с места. — Вот и все, — сказала Ай, наконец, и силком вздернула тело на ноги. Небо медленно синело вдалеке. — Если так тебе проще, Учиха Казеко, считай, что делаешь выбор между ними и собой. Если тебе это ближе. После этого Учиха Ай еще не раз встречалась с Учиха Казеко и знала больше, чем кто-либо, об ее горестях и бестолковой путанице ее жизни, но что именно выбрала Казеко в тот день и что заставило ее взять Ай за руку, поднимаясь и готовясь к резне, она не узнала никогда. Она и Казеко Учиха обе молчали о том дне в старой прогнившей крепости, как будто его никогда и не было в их жизни. Но он был, и Ай, и Казеко, наверняка, тоже, помнили его до холода в сердце и до лихорадочного стука в висках всю свою жизнь. То был день, когда клан Учиха под равнодушным огненным оком неба пожирал сам себя.