Ниточки

Прежде, чем Ай и Казеко подняли руку на клан Учиха, Тайомару попросил Ай об одом очень важном одолжении. — Не ходите к центру, — сказал он, — не пускайте туда мою Казеко, уважаемая госпожа Ай. Пусть… займется тем, что будет полегче. — Так ли вы уверены, что ей будет легко убивать беззащитных? — спокойно спросила Ай, и Тайомару ответил: — Возможно, что да. Казеко тряслась и побледнела. Она и Ай вышли из своего закутка к догорающему закатному солнцу, и Ай вобрала в легкие воздуха. Сейчас он был ей необходим, как пловцу — перед погружением на большую глубину. Она не собиралась выдыхать, пока не закончит здесь со всем. Огромный донжон был виден даже отсюда. Черный остов, похожий на обгоревший указательный палец, пронзал небо, и даже с такого большого расстояния Ай хорошо были видны часовые, расставленные на скате. И она видела, как горят окна — на всех этажах, перетекающих один в другой. Казеко тоже втянула воздух носом и запустила обе руки в карманы. Она сгорбилась так, словно ей было очень холодно, и выглядела до крайности жалко. Ай не смотрела на нее — все ее существо было заполнено угрюмым донжоном, на котором вдруг появилась легкая маленькая фигурка, которую она, скорее, угадала, чем увидела, и протрубила сигнал. От этого хриплого рева у Ай заложило уши. Он не походил на зов ни одного из боевых музыкальных инструментов, с которыми Учиха шли в бой, там, на крыше донжона, точно орало взбешенное полоумное чудовище. И мурашки бежали по коже не из-за того, что оно орало слишком громко или страшно, а из-за того, что далекие, трескучие, неуловимые нотки его голоса были слишком знакомы — только она не понимала, о чем именно они напоминают. Казалось, что мелкая тревожная рябь пробежалась по камням мостовой, взметнув ей волосы и ударив в лицо незримым кулаком. Ай отшатнулась и врезалась в Казеко. Казеко испуганно пискнула и начала бормотать под нос молитвы вперемежку с ругательствами. Хриплый рев стих. Ай встряхнула головой: мысли спутались и помутнели, как стекло, на которое слишком долго дышат в морозный день. Учиха Казеко все еще стояла рядом, тяжело дыша, растрепавшиеся пряди прилипли к ее бледному лицу. Ай протянула руку и схватила Казеко за локоть. Она сжимала так крепко, что под пальцами у нее перекатывались хрупкие косточки, но Казеко даже не пискнула. Она послушно бросилась за Ай к извилистым маленьким улицам крепости, к домам, в которых растревоженно загорелся свет. «Не думай ни о чем, — спокойно сказала себе Ай и выхватила из ножен короткий клинок. — Ты должна будешь ударить первой, потому что Казеко не сможет. Если ты засомневаешься, она тебя предаст, и тебе придется убить еще и ее». Когда Ай и Казеко выбежали на улицу, в доме напротив их распахнулась дверь. За порог выскочил грузный мужчина с заспанными глазами, кругом его головы стояли торчком черные волосы, а в глазах сверкал шаринган. В руке у него раскачивался, точно танцуя безумную пляску на раскаленных угольях, тяжелый фонарь. — Что такое? — ахнул мужчина и нервно осмотрелся. За спиной у него боязливо мыкалась жена, на ней был длинный ночной халат. Взгляд мужчины остановился на Ай и Казеко, и его брови взметнулись. — Уважаемая госпожа Ай! Что происходит? Кто-то… Ай повернулась и легко оттолкнулась от земли. Она легко взмахнула мечом — это было проще всего, она делала это уже сотни раз. Голова мужчины покатилась по ступеням, прямо к ногам Казеко. Тело вяло споткнулось, опрокидываясь на спину, и густой фонтан крови из его шеи выстрелил прямо в лицо перепуганной женщины. Она не успела даже пискнуть, не успела ничего понять, когда Ай в развороте снесла голову и ей. Две головы медленно катились к ногам неподвижной Казеко, а кругом них распахивались одна за другой двери, и люди выскакивали из домов. Факелы и фонари вспыхивали, будто огни в пасти безумного демона, и они мельтешили перед глазами, сливаясь в хоровод, хотя и Казеко, и Ай стояли на месте. — Госпожа Ай! Уважаемая госпожа Ай! Что случилось? — Ками-сама! — завизжала одна из женщин, и в дрожащем пятне фонарного света оказалась отсеченная голова хозяина. Она лежала, щекой и виском упираясь в мостовую, открытые глаза с бесстрастным равнодушием слепого глядели в темноту. Шея была перерублена четко, точно и быстро, одним хлестким ударом, и там, где лезвие впилось в кожу, пристыли к ней смерзшиеся от крови темные волосы. Голова весело, как мячик, который упустили, играя, дети, перекатывалась со скулы на висок. — А-а-а! — заорала одна из женщин и упала в обморок. — Кто это сделал? — На нас кто-то напал? Госпожа Ай! Уважаемая госпожа Ай! Из глубин дома раздался пронзительный детский всхлип. Ай повернулась и прошлась между рек крови, которые лились из поверженных тел. Со стены сползали, слабо отсвечивая в болезненном сиянии фонаря, багровые ручейки. Под ногой Ай хрустнули преступно гибкие пальцы мертвой женщины, и она вышла на порог. Казеко Учиха стояла лицом к жителям, которые высыпали друг за другом, словно безмозглые насекомые, и в ужасе замирали, как пришитые, на своих местах. Их лица были полны ужаса, отчаяния, растерянности и неверия. Над головами у них снова заревел призывный хриплый вопль монстра, и небо померкло совсем. — Госпожа Ай! — снова подал голос кто-то. — Что… что это значит? Кто-то… ворвался в крепость? В голосе звенела не надежда — уверенность. Ай подняла глаза на бестолкового мальчишку, который с глупостью барана перед убоем плелся к ней, с пустыми руками, растрепанный со сна, с бессмысленно распахнутым воротом халата на груди — и пожалела о том, что этот парнишка, как ни смотри на него, все-таки вырос достаточно большим для того, чтобы сражаться и все понимать. Раз он этого не делал — он был виноват сам. Ай посмотрела на Казеко, потом — на парня. Местные замерли в ужасе. В расширенных глазах блестели огни фонарного света, тревога и глупая надежда — и они знали, предчувствовали, могли бы понять, что Ай с окровавленным клинком и Казеко Учиха, перед которой валялись две отрубленные головы, не несут им ни спасения, ни хотя бы помощи. Но они стояли и молча ждали. — Учиха Казеко, — чуждым голосом приказала Ай. Сейчас этот голос прозвучал так твердо, словно не она стояла сейчас перед столпотворением бестолковых мирных, а учитель Изуна, который снова — в который раз — совершал бесчестие чужими руками. Казеко вздрогнула, и резкий свист пронзил пустоту на улице. Юноша в распахнутом халате еще недолго плелся, едва отталкиваясь от земли носками, а потом схватился за грудь, коротко охнул и завалился набок. Казеко выпрямилась, и из ее широкого рукава выползло стальное лезвие. Ай сложила печать. — Катон, — скомандовала она, — Огненный шар… Местные вздрогнули. У кого-то с плеч свалился ребенок, женщины в ужасе кинулись друг к другу в объятия. — Мятеж! — загремели густые голоса. — Они нас предали! «Не позволяй себе остановиться, — мерно считая удары сердца, Ай бежала навстречу местным, и ее руки ловко и быстро складывали печати, которые ее приучали направлять на врага. — Не позволяй себе задуматься. Это гнилье должно быть вычищено. Сорняки выпалывают, чтобы они не повредили здоровым растениям. Если так приказывает Мадара-сама, я должна повиноваться». Яркий язык пламени лизнул строй из мужчин, и от мужчин остались головешки. Прогорклый, настойчивый, пугающий запах окутал улицу, и у одного из домов вспыхнула соломенная крыша. Казеко вдруг тенью бросилась к Ай за спину, и Ай вздрогнула, когда техника Суитона Казеко отбила атаку одного из местных. Прочь бежали потрясенные старухи, на плечах у них болтались дети, они сшибались друг с другом и падали, и под грохот и треск пламени печальным аккомпанементом трещали кости, которые гибли под тяжестью тел. — Пощадите! Ай не замедлилась. Клинок проткнул насквозь горло юной женщины с выпирающим животом, и она осела, беспомощно свесив руки, между телами убитых родственников, пока из ее горла толчками выстреливала кровь. Резкий запах будоражил Ай нервы. Этот запах был знакомым, но никогда еще он не чудился более мерзким и страшным. Он был связан с чем-то, что лежало дальше и глубже ее прошлого, что роднило их всех со зверьми. Ай сложила печати снова, и бегущая долговязая старуха с торбой ступила прямо в стену необузданного пламени. Старуха издала лишь пронзительный визг и вспыхнула, будто лучинка. На мостовую посыпался пепел и белые, твердые, неподатливые кусочки костей. От огня стало так жарко, что у Ай сбилось дыхание, а пот, бежавший по лбу, угодил в глаза. Сердце билось в ее груди куда быстрее, чем в битве, оно словно хотелось настучаться на всю оставшуюся жизнь — сколько бы ей ни было отведено. — Учиха Ай! Ай-доно! Прошу, пощадите… за что… «Не слушай их, — Ай догнала старуху, которой только сегодня советовала отдохнуть хорошенько, и четким ударом в затылок опрокинула ее лицом вниз. Теперь у старухи на отдых была целая вечность: в череп вдавило волосы, кожу и кости, кости растрескались, и наружу брызнула кровь и пузырящаяся жидкость. — Не останавливайся. Здесь еще много людей». Они метались, как добыча в силках, и выли пронзительными, пугающими голосами. Мужчины, женщины и дети, они стонали, стенали, заламывали руки и плакали, и от их визга у Ай громко начинали стучать где-то в животе неугомонные яростные кузнецы — они снова и снова били по своим треклятым наковальням так, словно хотели бы, чтобы Ай взорвалась изнутри. В сгустившейся ночи ярко и весело полыхала соломенная крыша одного из домов и вспыхивали чьи-то беспорядочные техники: Учиха пытались пробить барьеры Ай и сбежать. Казеко швырнула в крыши огромным сюрикеном. Он описал торжественный круг, рассекая тяжелое ночное покрывало, звезды и подкрашенные синеватым облака, точно вальяжная птица. Сюрикен собрал достойный урожай: с крыш обрушились дергающиеся ноги, а за ними — и тело. Прямо к луне подлетело рядом, вращаясь и кружась, что-то бугристое, похожее на мячик. В умирающем свете Ай увидела голову, с которой начисто было стесано лицо: ошметки носа кренились на левую сторону лица так, словно вот-вот оторвутся, и из провала, который еще недавно был ртом, и из этого уродливого остатка носа, и вообще отовсюду, казалось, бежала кровь. — Госпожа Ай! Ай отлетела назад. Странная боль загорелась у нее в животе, когда ее отбросило к соломенной крыше, на которой танцевал пожар. Она легко перекувыркнулась в воздухе и опустилась на мостовую. Казеко обернулась и глухо бросила: — Госпожа Ай, вам нужна моя помощь? Лицо Казеко было бесстрастным и бледным, словно она тоже уже давно умерла. Ай остановила глаза на своем сопернике. В отличие от несчастных, затравленных жителей, которые метались среди пожарища и кричали, этот стоял непоколебимо. Шафрановый свет от пожарища высвечивал в его глазах на грязном от пыли и крови лице слезы. — Госпожа Ай, — прошептал он — но Ай его отчего-то услышала, — зачем? Ай едва шевельнула губами. Куда проще ей было бы его убить, но она отчего-то попыталась оправдаться. И ее голос зазвучал так, словно она ни с кем не разговаривала уже много лет. — Как вам понять наши причины, Аомару-сан? — каркнула она и обхватила его тело пламенной удавкой. Аомару зашипел, и от его тела повалил пар. Ай метнулась к нему, замахнулась клинком — и разрубила пополам полено. Настоящий Аомару мягко приземлился позади. — Зачем вы это делаете?! Его голос дрожал и булькал, точно его пытались утопить, а он упрямо всплывал снова и снова. Ай опять развернулась, уклоняясь от удара, и взмыла высоко в воздух. Огненный шар Аомару испарил огромный квадрат мостовой под ее ногами. С высоты прыжка Ай уловила смутные темные фигурки у стены пожара, оцепление кругом донжона и быструю, легкую тень Казеко, которая металась у их границ с огромным сюрикеном за спиной. — Вам не понять наши причины! — заорала Ай. Аомару выдержал и этот удар, хотя его ноги провалились глубоко в мостовую. Он прогнулся назад, толкнул Ай одной рукой в спину, и она перелетела через него — снова к той соломенной крыше. Теперь она замедлилась с трудом. Аомару летел на нее, сверкая шаринганом, и в его безумных глазах отражалась стена изголодавшегося огня и чья-то коленопреклоненная фигура, которая медленно ползла к земле с клинка Учиха Казеко. Тело Ай подпрыгнуло и глухо стукнулось головой о старую балку, когда клинок Аомару погрузился в ее плечо. Так он и застыл, едва ли не падая на нее, огромная тень, в которой не было силы. Слезы лились по его лицу. — Зачем… — повторил он и встряхнул клинком. Далекая, точно чужая, боль лениво прокатилась по телу Ай. — Зачем вы это делаете! Его взлохмаченные волосы падали на глаза, и на красной радужке зарождалась третья запятая. К пальцам Ай вернулся отголосок чувствительности. — Вам не понять, — отчеканила она и бросилась навстречу, — наших причин. Таков… был наш приказ. Клинок Аомару пригвоздил Ай к старой балке, и яростная искра с крыши впечаталась в ее спину. Между пальцами Ай был зажат маленький кинжал — его она и воткнула в сияющий яростью алый глаз Аомару-сана, рванула так, что застонала лопатка, по лицу и по горлу. Тело Аомару-сана хлюпнуло и застонало, когда Ай выхватила кинжал и рукоятью оттолкнула его от себя. Он завалился на спину и затих, и Ай застыла тоже, у балки, к которой ее прибило лезвие. Боль была все такой же глухой и далекой, а сознание — ясным, как никогда. — Я все, — мертвым тоном доложилась Учиха Казеко и проковыляла мимо Ай. Ее плащ и ботинки были все в крови, и от угла глаза к горлу тянулся свежий широкий порез. Казеко посмотрела на Ай остекленевшими алыми глазами, и Ай повернула голову к ней. Долго и молча они смотрели друг на друга, пока Казеко не расплакалась первая и не вырвала из плеча Ай клинок поверженного Аомару. — Я вас ненавижу, — прошептала Казеко и выронила клинок. Она оттащила Ай за собой и бросила у крыльца, рядом с которым валялись две отсеченные головы — мужская и женская. За спинами у них с сердитым треском обрушилась соломенная крыша, и пожар, как диковинный цветок, распустился во внутренних комнатах. Ай повернула голову к Казеко и сухо похмыкала. Она не ерзала и не беспокоилась, пока Казеко с шипением останавливала ей кровь, потому что больно было по-прежнему кому-то другому — вовсе не ей. — Что ж, — сказала Ай, — меня это ни капли не волнует.

* * *

Еще до того, как над выморочной крепостью поднялось солнце, из тайных ворот выбрались три груженые повозки. — Руку, Ай-доно? — учтиво осведомился Тайомару и оттопырил в сторону локоть. — Вы должны поправляться быстрее. Ай молча отвернулась — к своей огромной повозке с крытым верхом, в которой под толстым слоем рогожи тряслись двадцать пять детей из вырезанной крепости. Когда Ай вошла, блестящие глаза, полные ужаса и слез, уставились на нее. Дети были грязными, нечесаными, некормлеными и немного побитыми: у некоторых остались ожоги, у других — ссадины и царапины. Но все они сидели тихо и не смели пошевелиться — еще и потому, что у них, у двадцати пяти хилых тел, были одна цепь на всех. — Поехали быстрее, — бросила Ай себе за спину напоследок и опустила край рогожи. В противоположном углу повозки трепетали двадцать пять забитых детей. Они так и оставались в своих никудышных тряпках, в прорехах, крови, копоти и грязи, на коленях у них стояли миски. Самая старшая на вид девочка держала на руках притихший забитый сверток из грязных пеленок. — Мразь! — вдруг крикнул один из мальчиков, который сидел ближе всех к выходу. Его глаза вспыхнули остервенелой ненавистью, он выгнулся, как змея перед броском, и смачно плюнул. Ай легко уклонилась от плевка, и мальчик закричал снова: — Мразь! Мразь, мразь, мразь, чтоб ты сдохла!.. Ай только вздохнула. Сил гневаться у нее не было. Сил не было даже на раздражение. Она медленно вынула из ножен на поясе кинжал, подошла к мальчику и грубо схватила его волосы. Он зажмурился от боли, и его соседи затравленно ахнули. Дети сжались, как замерзающие котята, и даже мальчик застыл. На его грязной шее справа упрямо колотилась непокорная жилка — билась, будто птица в силках. Она завораживала и притягивала, и Ай вдруг показалось, что на всем свете остались только она сама и эта жилка. — Мра… Пальцы налились силой, и из глаз мальчика закапали слезы. Ай еще дальше запрокинула его голову, пока не услышала предостерегающий хруст — только тогда остановилась. — Ты жив потому, что ты не создавал настоящее, за которое приходится расплачиваться, — сухо отчеканила она. — Ты жив потому, что я даю тебе шанс выжить. Так что живи! Строй будущее, в котором Учиха не будут наказывать сами себя! Будущее, в котором умирать будут Сенджу и Узумаки, а не мы! И дорожи языком, не то вмиг его потеряешь. Она резко чиркнула мальчика кинжалом по щеке и снова отошла в свой угол. Глухо заскрипели колеса, повозка подпрыгнула — и все дети вместе с ней, — и они медленно отвалились от выморочной крепости, с урожаем жертв и разрухой за спиной. Крепость уже должны были занять преданные отряды Мадары-самы. Им оставалось лишь отчитаться и верить, что они действительно поступили правильно. Двадцать пять детей в грязных одеждах смотрели на Ай, как на сытого хищника, не отводя глаз.