Ниточки

Миюки сбросила сумку со своими вещами у входа. Ай давно перестала ей за это выговаривать. Она просто повернулась на звук и сухо поинтересовалась: — Ну и? Что на этот раз? — Ведь ты все знаешь, бабушка, — безжизненным тоном пробормотала Миюки, — зачем мне вообще тебе что-то рассказывать… Ай пожала плечами. Во мраке, обступившем их обеих, в злобной безжалостной пасти, перемоловшей не одно поколение до них, шаги Миюки слышались четко. Она отчаялась, но не теряла решимости. — Кругом меня с некоторых пор — один мрак, но мрак, обволакивающий твой рассудок, куда плотнее этого, — задумчиво сказала Ай. — Ты хотя бы сама понимаешь, куда ты идешь теперь? — Понимать? — фыркнула Миюки и обрушилась напротив. Она шумно фыркнула носом. — А ты сама понимаешь, бабушка? Зачем ты об этом спрашиваешь? Я могу только знать, куда я иду, а зачем — это неважно. Я не задаю вопросов. — Двадцать лет назад, когда напротив меня сидела другая такая же, как ты, я спросила ее о том же самом, и она ответила так же, как и ты. «Я могу только знать, куда я иду, а зачем — это неважно». Я много раз ей говорила, что безразличие — высшая добродетель, и она приняла за безразличие свое поверхностное отчаяние. Миюки яростно стукнула кулаком по полу между ними. Ай не шелохнулась, хотя сердцебиение Миюки мгновенно ускорилось, а ее ногти заскрежетали по доскам. — Да что ты вообще об отчаянии знаешь, бабушка? Что ты вообще об АНБУ знаешь? Тебе легко рассуждать из дома! Тебе легко… — Не суди, — оборвала ее Ай, — о том, легко мне или трудно. Ты понятия не имеешь о том, через что прошли в свое время мы. И все же не отчаялись. Если ты провалишься во мрак, Миюки, ты кончишь так же, как твоя капитан. Не вздумай сходить с ума. Ты мне еще понадобишься. — Не буду, — прошипела Миюки. — Что ты говоришь? — Не буду я твоим орудием. Хватит с меня. Ты говорила, что я должна уйти в АНБУ ради Тоши, а Тоши нас предал! Ты говорила, что мы сможем всех образумить, а они чуть из деревни не ушли! Ты говорила, что мы убьем Мамору и очистимся, а капитан фарс из этого какой-то устроила, и все нас теперь ненавидят! Ты хоть где-то… хоть когда-то… угадывала? Ты вообще умеешь строить планы? Или тебе нравится помыкать нами и издеваться?! Ты нам мстишь за то, что вы построили этот гнилой мир, в котором мы сейчас живем?! Сидя под шквалом злобных обвинений внучки, Ай не двигалась, и это наверняка еще пуще разжигало в ней отчаяние и ненависть. Миюки раскачивалась напротив так, словно ей равно хотелось вскочить и убежать и ударить Ай, убить ее, уничтожить их всех — запятнанный, источенный гнилью изнутри клан, наделавший столько ошибок. Но Миюки так ничего и не сделала. Ай дождалась, когда последний вопль угаснет под потолками. Миюки тяжело дышала, поникнув напротив. Ай сурово сказала ей: — Ты, видимо, ничему не учишься на опыте и ошибках других, Учиха Миюки. Разве я тебе не сказала, к чему приводит отчаяние? Отчаяние — это удел слабых, а слабые гибнут. И самые слабые поэтому сильнее всех цепляются за существование, оттого гибель и пугает их и толкает на безумства, как твоего продажного брата… Я не считаю его казнь фарсом, те, кто думает иначе, показывают свое истинное лицо. Шиноби должен бояться только позора, такого, как тот, которому подвергли его. Шиноби не должен бояться битвы, потери друзей и потери самого себя. У нас никогда, от самого рождения и до смерти, нет, не было и не будет выбора, мы не можем бросить оружие и остановиться, или мы опозорим себя. Позор хуже смерти! Хватит уже хныкать и повзрослей, Учиха Миюки! Если ты живешь в мире, в котором нужно драться, чтобы жить — тогда дерись! Дерись и не забивай себе голову воздушными замками, забудь о мечте, в этом мире ей нет места. А если товарищи, друзья, любовь и надежды мешают тебе выживать, избавься от них! Избавься и ненавидь этот гнилой мир со мной вместе, раз тебе так хочется, но делай то, что должно, пока тебе хватает сил! Иначе цена тебе ниже, чем обоим твоим подлым братьям, чем последнему калеке в канаве. — Я не буду это слушать! — взбесилась Миюки. — Ты ничего не понимаешь! Тебе легко… тебе легко все это говорить! Тебе легко всеми нами жертвовать, потому что тебе никогда ни до кого из нас не было дела! Ты даже рада, что Тоши нас предал! Ты рада, что мой капитан мертва! Ты радуешься, когда нам больно! Ты не планы строишь… тебе не нужно ничего исправлять… ты знаешь… — голос Миюки дрогнул, и она опять заскребла пол ногтями, — ты знаешь, что, как ни крутись, ничего не поменяется… Ты не борешься с болью… ты с ней объединилась… и ты мучишь всех, потому что только это ты и можешь… только над этим властна… Ай молча выслушала горестные упреки. Она не стала задерживать Миюки, когда та поднялась и снова прошлепала к выходу. В конце концов, во многом эта глупая сломленная девочка была права. Кто ее сломал? Кто заставил ее нести это бремя? Ай не стала бы отрицать своей вины. И не стала бы говорить, что хочет повернуть время вспять и все исправить. Она сожалела лишь о том, что поначалу была с Миюки такой мягкой. Эту плаксу нужно было дрессировать отдельно и жестко, из нее нужно было выколачивать ее слабость и запуганность. Ай не считала это нужным, пока у нее был гений. Мэзэо. Это он должен был обрести мангеке шаринган и исполнить ее планы. Но великое додзюцу досталось своевольной, наглой, павшей духом девчонке. Ай отправляла ее в отряд Рики, надеясь, что ее строптивое существо выколотит из девчонки все ненужные чувства и научит брать себя в руки. А эти две неудачницы вцепились друг в друга и обливали одна вторую слезами. Ай громко фыркнула. Как же это было отвратительно. Как же она устала от людской тупости. — Прежде, чем ты уйдешь, — сказала Ай, — я добавлю кое-что. Это ты должна услышать. — Мне все равно! — рявкнула Миюки, но по колебанию воздуха Ай поняла, что та повернулась. — То, что ты сейчас испытываешь, нормально. Твои глаза изменились. За силу приходится платить, Учиха Миюки, и твое отчаяние и ускользающий свет — твоя расплата за наш дар и наше проклятие. — Это не мои глаза! — рявкнула Миюки. — Хватит списывать все на них! Мне наплевать на них! Я ненавижу их! — Да, разумеется, ты будешь их ненавидеть. Те немногие гении, которые обладали таким же мощным шаринганом, порой рассказывали мне, как были бы счастливы не иметь его вовсе, — спокойно признала Ай. — И все они говорили примерно то же самое. Все они доказывали, что их отчаяние, ненависть, тревога и ярость — это их чувства. Что они над ними властны. Миюки снова развернулась к выходу. — Я вообще тебя не слушаю! — Но это все — просто иллюзии. Нет у тебя власти ни над чем в этом мире. Даже над самой собой. Поэтому ненавидь, сокрушайся, мсти, огорчайся, плачь — но не забывай о том, ради чего ты дерешься, и тогда твое отчаяние станет для тебя силой. Только это очень опасный путь. Рано или поздно ты озлобишься настолько, что реальность и мрачные фантазии сольются перед тобой, ты перестанешь различать своих и чужих и либо погрузишься в безумие, либо ошибешься и умрешь. Угадаешь, как умерла твой капитан? — Мой капитан умерла как человек, а не как мясо для ваших идиотских целей, — отчеканила Миюки. — Мой капитан умерла, чтобы защитить Акаи-тайчо, чтобы помочь мне, Какаши и всей деревне. Чтобы помочь даже вам… хотя никто из вас никогда этого не признает. Миюки развернулась и, подцепив тяжелую сумку, вышла из дома. И больше она туда живой не вернулась.

* * *

Ай доверили ответственное задание. Тайомару подошел поздравить ее, как только закончилось собрание, и представил Ай своего младшего брата Хикари. Мальчик был нескладным, с огромной головой и руками, смешно длинными ногами и коротким туловищем — чем-то он походил на голенастого подрастающего цыпленка. Тайомару заверил, что это невразумительное создание уже ловко обращается с оружием и побывало в трех боях. — В пяти, нии-сан, — обиженно поправил Тайомару маленький Хикари, — тебя тогда не было, ты в крепость ездил, а я в набеге был и еще в обороне участвовал. — Молоток, сопляк, — похвалил брата Тайомару с неожиданной грубостью и замялся. — Эм… госпожа Ай… я был бы только счастлив и благодарен, если бы столь опытная и умелая куноичи, как вы, взяли моего брата в свой отряд. Он не будет вам обузой и помехой. Он обучен сражаться и противостоять допросам. Более того, даже если он будет схвачен, он не позволит себя пытать. Хикари с готовностью раскрыл рот и высунул язык. — Если схватят, — доверительно сообщил он Ай, — я во-от тут щеку прокушу. Там яд. Сразу подействует! Ай осуждающе поглядела на Тайомару. — Я горжусь своим братом, госпожа Ай, — безэмоционально произнес он. — Вы можете провести Хикари тренировку, чтобы оценить его уровень сил, госпожа Ай. Он сильнее многих своих ровесников. — Вы хоть понимаете, куда меня отправляют, уважаемый Тайомару? — едва сдерживаясь, поинтересовалась Ай. — Я отправляюсь убить или задержать Мито Узумаки. Мой бой — не то место, где молодые могут набираться опыта. Тайомару поджал губы и крепче стиснул плечо брата. Тот смотрел на Ай во все глаза, и ей оставалось лишь удивляться, почему он так рвется в сражение, которое не принесло бы ему боевой славы. — Даже если я там умру, — негромко сказал Хикари, — то я умру под началом госпожи Ай, а госпожа Ай приложит все усилия, чтобы даже такая незначительная мелочь, как я, сумел принести свою часть пользы общему делу. Я не ребенок, нуждающийся в поддержке и защите, госпожа Ай. В этом году мне будет одиннадцать. Я взрослый воин. Вам не стоит переживать о том, что я не сумею защитить себя. Ай в этом году официально стала взрослой. Для нее одиннадцать лет Хикари были мелочью, не стоящей внимания. Да и сам Хикари — нескладный, идеалистичный — внимания не стоил. Лишь его брат продолжал настаивать. Тайомару Учиха уходил с Мадарой-самой и остальными, но в этот бой взяли не всех его родственников. Поэтому Тайомару приложил все усилия, чтобы затолкать брата хотя в какое-нибудь сражение, и Тайомару не отставал, пока не дошел до учителя Изуны, составлявшего списки, и не уговорил его отпустить одиннадцатилетнего Хикари с Ай. Потому что только в боях они находили смысл жизни.