Ниточки

За неделю до выступления Ай стала совершеннолетней. Она не собиралась никак праздновать этот день. Ай, взглянув в окно, заметила во дворе тонкую бледную фигурку, которая усердно месила кулаками старую сакуру. «Наверное, поэтому она никогда не цветет», — позволила себе иррациональную мысль Ай. Приглядевшись, она узнала Учиха Казеко, и ее посетило еще одно неразумное желание. Что-то бестолковое и бессмысленное, что не вытравили даже долгие тренировки и изматывающие бои, предложило Ай спуститься во двор и поговорить с Учиха Казеко о том, как девушкам их положения полагается переживать совершеннолетие. Ай не стала противиться мысли и, не особенно контролируя себя, спустилась во двор. Она просыпалась одной из первых в доме Мадары-самы, поэтому около старой сакуры никого не было, и она была уверена, что никто за ними не наблюдает. Ай остановилась у Казеко за спиной, скрестив руки на груди. Воздух был по-утреннему свеж, солнце едва выбиралось из-за горизонта. Учиха Казеко в простой белой накидке и безразмерных штанах усердно колотила сакуру кулаками и плакала. Ее плечи тряслись, и она часто промахивалась. Ай бесстрастно наблюдала за Казеко, самозабвенно крушившей сакуру. Казеко была разведчиком, от нее не требовалось виртуозного тайдзюцу или ниндзюцу. Она должна была уметь добывать секретную информацию и выворачиваться, если ее вдруг заставали врасплох. Поэтому ни один из ее ударов Ай не впечатлил. Когда Казеко в очередной раз всхлипнула и чуть не вышла из стойки, Ай потеряла терпение. — И что это за позорище? — сухо вопросила она. — Чем ты занимаешься, Учиха Казеко? Казеко повернулась так круто, что едва не упала. Ее нос и глаза опухли и были красными, но на лице было то самое мерзкое выражение, что Ай потом не раз и не два замечала на мордах жалких и не веривших в это букашек. — Доброе утро, Ай-доно, — стараясь сдержать гнусавость в голосе, протянула Учиха Казеко. — Я вышла… потренироваться. — Плохо тренируешься, — безжалостно сообщила идиотке Ай. — Что это за удар? Что это за стойка? Ты выглядишь позорнее детишек, которых впервые ставят в пару с бревном. Казеко нашла в себе силы оскорбленно вздернуть бровь. — Я не согласна, Ай-доно! Я позволила небрежность из-за расстроенных чу… — Ты куноичи, — обрубила Ай и нахмурилась. Казеко раздражала ее тем сильнее, чем дольше отпиралась от своей ничтожности. — О каких расстроенных чувствах ты можешь говорить? Такой, как ты, положено радоваться, что тебя не подвергли наказанию за малодушие и даже выдадут замуж. Казеко забыла, как шмыгать носом. Почти красный луч восходящего солнца упал между ней и Ай, и омерзительно распухшее лицо Казеко на мгновение оказалось в тени. — Откуда вы… — Я тоже достигла совершеннолетия, — строго известила Казеко Ай. Она удивлялась тому, откуда у нее берется нахальство и глупость разговаривать с существом, которое не могло принести ей никакой пользы. Но Ай не оставляла это бессмысленное занятие, потому что Учиха Казеко была единственной на подворье женщиной, к которой она могла бы выговориться. «Жалкая, — уничтожила себя приговором Ай, — раз рассчитываешь на жалкую». Но больше ей действительно не к кому было пойти. Айоши не мог понять, что ее волновало, не могла понять мать, что хуже всего, Ай сама не понимала, о чем хочет поговорить с Казеко, поэтому и начала разговор с упреков, надеясь, что нужные слова сами осенят ее. — Но я не собираюсь плакать, даже если меня решат отдать замуж, — объявила Ай. Она говорила так уверенно, как только могла, и теснила Казеко к старой высохшей сакуре, пока Казеко совсем не приклеилась к стволу, лишь бы у Казеко не мелькнуло и края сомнений, будто Ай может ошибаться или — что еще хуже — лгать. Казеко оказалась в тени. Она послушно согнула колени и едва ли не уселась между корней сакуры, вздыбившихся под землей. Она смотрела на Ай именно так, как Ай этого хотелось бы: с молчаливым ужасом и благоговением. Да. Так было правильно. Так должно было быть. — Конечно, госпожа Ай, — прошептала Казеко, — вас выдадут замуж за славного воина, вы будете с красивым и сильным, с тем, кого пожелаете сами… вам не понять… каково это, когда вас отрывают от дела, что вас кормило и было для вас смыслом жизни. Что такого мы сделали в этом городе? — вдруг вскрикнула она и бессильно сжала кулаки. — Что такого мы сделали, почему за это мы несем несоразмерное наказание? Ай снова перекрестила руки на груди. Так она словно воздвигала нерушимый барьер между собой и Казеко. «Я не такая, как она, — повторила про себя Ай. — Для меня совершеннолетие ничего не значит. В моей жизни ничего не изменится». Она могла сколько угодно повторить про себя эти слова и все равно не поверить. Ведь она уже отказалась от учителя Изуны. Авторитет и власть учителя больше не защищали ее. Теперь, если бы родителям Ай захотелось забрать ее с подворья и отдать замуж, им никто не стал бы мешать. И учитель Изуна оказался честным человеком хотя бы в том, что не подал ни единого повода злословить об их с ученицей разрыве. — Мы были недостаточно решительны, — отчеканила Ай. — Мы позволили себе слабость. Мы едва не испортили все планы Мадары-самы. Если мы не смогли оправдать возложенных на нас надежд, мы должны быть наказаны. Но считай, что это даже не наказание, а благодать, Учиха Казеко. Как совершенно негодную, тебя предпочли не убить, а направить на исполнение другой задачи, постарайся справиться с ней достойно. Роди клану Учиха воинов, более сильных и твердых духом, чем ты, и радуйся, что ты женщина, если боишься смерти, потому как, будь ты мужчиной, мы бы уже не разговаривали. Казеко обняла себя за плечи и простонала: — Но вам… и Тайомару-сану… дали шанс исправиться… А мне… ведь он… он некрасивый… и почти вдвое старше… и у него такой страшный взгляд, госпожа Ай, вы не представляете себе, насколько страшный! Я бы тоже хотела сражаться… — Не в моей власти решать твою судьбу, — обронила Ай, — радуйся тому, что тебе дали, несмотря на твою трусость. Она не стала говорить Учиха Казеко о том, что сама она и Учиха Тайомару вряд ли вернутся. Вряд ли кто-то хотел, чтобы они вернулись. Их отсылали под благовидным предлогом, позволяя напоследок увенчать себя славой и стереть былой позор. Ай тайком сжала кулак в широком рукаве. «Но я выживу, — упрямо отчеканила она про себя, — я переживу своего учителя, переживу Мадару-саму, переживу их всех, доживу до тех пор, когда сама смогу командовать ими, ломать и создавать их жизни, я встану на их место, а уже потом, когда это произойдет… тогда я позволю себе умереть». — А ты любить бы его хотела? — спросила Ай. Казеко недоуменно захлопала глазами. От крыш наползали тучи, и свежий утренний ветер стремительно холодал. — Любить и уважать, — прошептала она. — Знаете, я с самых юных лет добываю информацию. Эти умения я впитала с материнским молоком, ведь и моя мать занималась тем же, чем и я. Когда ее рассекретили и убили, мне было шесть лет, и я уже многому у нее научилась. В тот день, когда мою мать убили, я была на своем задании в многих днях пути от нее. В одном старом, далеком, никому не нужном городе, никто даже не понимает, почему его называют городом. Там я зашла на базар купить воды и случайно увидела прилавок с прекрасными книгами в блестящих обложках. Я не читала, что именно на них написано, а улучила минуту и сняла ту, что привлекла меня больше всего. И вот так, еще давно, в старых рассказах из этой манящей книги, я почерпнула слово «любовь», уважаемая госпожа Ай. Странно, что вы произносите его с таким презрением — именно вы из всех людей. Но я могу вас понять, ведь, видимо, вы такая же, как и я, только вам не повезло так, как мне в моем свободном ремесле. Понимаете, разведчики опасны тем, что иногда они могут узнать даже то, чего не следует. Мать, тетушки и мои наставницы никогда не говорили мне о любви, а любых влюбленных куноичи они покрывали позором и презрением. Они много раз говорили о том, что такое безрассудное поведение недостойно нашего клана и нашей профессии, но никогда не называли слова «любовь». Потому что, что происходило в жизнях этих девушек, казалась мне глупостью, придуманной для праздных богатых дочерей, которых мы охраняем и провожаем на свадьбу. Слово, которое я узнала из той книги, описывало не презренную слабость, не разврат и не безумие. Оно рассказывало об уважении, заботе, надежде друг на друга, о вере, о нежности… самым удивительным для меня было последнее. Я выбросила эту книгу, разозлившись, потому что в ней муж переносил жену на руках по дому от мелкого восторга. Мой отец никогда не носил мать на руках и не бывал восторженным. Когда мать погибла, он наказал мне превзойти ее, но ни разу не заплакал. Через полгода он женился, и моя мачеха сгорела, рожая мне мертвого брата. Отец об этом так и не узнал, потому что в тот день случился налет, и он, отражая нападение, геройски погиб. Как вы можете понять, госпожа Ай, у меня не было больше времени вдумываться, не обманывала ли эта книга и не глупо ли я поступила, украв ее. Я предпочла не терзаться и сразу выбросила книгу. Я долго потом о ней не вспоминала. Но однажды, когда меня отправили на разведку на юг, я видела, как молодой шиноби из клана Яманака столкнулся на фестивале с простой деревенской девушкой. Мне подумалось, что это легкая интрижка, то, что мужчины называют «упражнениями для здоровья», но я не увидела ничего плотского в их связи. Мне не нужно было следить за этим молодым шиноби, но я, закончив наблюдение за нашей целью, отправлялась искать его, я находила его и эту девушку, когда они вместе танцевали, любовались звездами, пели песни, плели венки и говорили, говорили… они столько говорили, уважаемая госпожа Ай! Я никогда не слышала, чтобы мужчина столько разговаривал с женщиной. Он не приказывал этой девушке, как мой отец — матери, он не смотрел на нее свысока, как уважаемый господин Тайомару, он смотрел на нее с восхищением и странной мягкостью, как и она — на него, и тогда я вспомнила ту самую книгу, все то, что видела в ней, и меня озарило… Это чудо, — прошептала Казеко и прижала руки к груди. — Тогда я и поняла, что, если любовь — не то, что я вижу между ними, значит, любовь и вправду выдумали. Я задержалась в этом городе еще на месяц, и каждый вечер я сопровождала их двоих, куда бы они ни отправились. Я видела, как молодой шиноби решился предложить свой кров и очаг простой деревенской девушке и как она согласилась. Молодой шиноби забрал ее к себе, и больше я их не видела. — Казеко тяжело вздохнула. — И, хоть это неправильно, я была бы счастлива, если бы он не погиб, а она не умерла родами, потому что их чувства стали для меня чистейшим кристаллом, в котором отразились все мои мечты и чаяния о мужчине. После того, как я увидела их двоих, я поняла, что не смогу выйти за того, кто не был бы похож на того шиноби. Казеко решительно сжала губы и вдруг медленно, словно ее кто-то гнул к земле, выпрямилась. С мгновение она и Ай смотрели друг другу в глаза, и Ай отвела взор первой. Странное волнение и непонимание охватили ее. «Что она несет? — в ужасе спросила себя Ай. — Нет, почему я ее слушаю?» Ай прокашлялась. Она тщетно пыталась взять себя в руки: голос, кажется, все равно бы дрогнул, если бы она попыталась заговорить. Она сделала медленный шаг назад. Все то, о чем говорила Казеко, было мечтой для праздных девушек из семей богатых дельцов — ее родные были правы. Мадара-сама не знал нежности, как не знал ее ни один из шиноби, которые не проигрывали и добивались истинной славы. Поэтому тот Яманака, которого она встретила в городе, растрачивая силы и время попусту, конечно же, погиб, а его вдове пришлось выйти за другого, или он умер уже вдовцом — в этом мире не существовало других вариантов. Ай поддела носком сандалии песок и бросила его Казеко в глаза. Казеко ошеломленно закрылась руками. Почему она раньше этого не сделала? Признавать правду было слишком страшно.

* * *

Миюки стояла на коленях в большом зале и хмуро смотрела на Ай исподлобья. Этот упрямый взгляд все больше и больше напоминал ей нахальное существо, но, зная, с кем Миюки проводит львиную долю времени, этому удивляться не стоило. Хотя глаз у Ай больше не было, ощущения от этого пронзающего злобного взгляда — что пятнадцать лет назад, что сейчас были одинаковы. — Теперь ты взрослая девушка, — отчеканила Ай, — и должна вести себя соответствующе. — В моем случае, — ядовито поинтересовалась Миюки, — это как? — Пореже появляйся дома, — проинструктировала ее Ай, — конечно, эти идиоты понимают, что твои глаза не передаются по наследству, но я уверена, что они глупо надеются, будто союз с тобой обеспечит их талантливыми детьми. Некоторые постараются дождаться, когда ты будешь дома, и придут с предложениями. — Я отправлю их десятой дорогой, — с затаенной враждебностью пробубнила Миюки, — никто из них мне не соперник. Ай пожала плечами. — Как знать? Да, твои глаза сильнее, чем у кого бы то ни было из них, но даже сейчас в клане есть достойные воины. Если они соберутся вместе и постараются добиться от тебя ответа силой — ты уверена, что сможешь противостоять им всем? — Да, — отчеканила Миюки. Ее одежда зашуршала, и она медленно поднялась. Жгучий взгляд соскользнул с Ай ввысь. — А ты беспокоишься зря, бабушка. Ты ведь сама знаешь, о ком мы говорим. Мы никогда не умели работать сообща. Ай застыла, сложив перед собой руки, и впервые не среагировала на грубость. Силы утекали из нее, казалось, уже не по дням, не по часам, а по минутам. Долг и гордость приказывали ей тоже подняться и дать нахальной внучке затрещину, но слабость и старость ласково нашептывали: «Какая тебе разница? Воспитывай или не воспитывай этих неблагодарных сопляков, они совершают одни и те же ошибки. Зачем утруждать себя и злиться? Все равно ничего не исправить». Ай с измученным вздохом согласилась. Воспитывать наглых сопляков всегда было бессмысленно. Надеяться на единение Учиха всегда было бесполезно. Вспоминая то, что случилось давным-давно, десятилетия назад, когда Мадара-сама решил вступить в последний бой с братьями Сенджу, Ай, хоть и понимала, что слова Миюки необдуманны, что за нее говорит юношеская пылкость и неосмотрительность, не могла противоречить. Разве остался клан Учиха единым, когда один из лучших его воинов, столп его надежды и рассудительности, пал? С годами Ай начинала спрашивать себя и о другом. Были ли они едины хоть когда-то?

* * *

Ай, застыв, слушала Казеко. Предательская кровь заструилась по жилам быстрее и воспламенилась, а сердце сжалось. Она смотрела, как шевелятся бестолковые губы безмозглой Казеко, и вместо юного шиноби из клана Яманака она видела Мадару-саму, который, как и все они, понятия не имел, какого счастья он не знал и не мог узнать… Потому что ни одно существо на свете не смогло бы полюбить его так же самоотверженно и нежно, как любила Ай. Она потрясла головой и отступила от Казеко на шаг. Казалось, от Казеко распространяются удушливые волны опасной заразы. — К сожалению, господин Тайомару никогда не станет таким, как тот шиноби, — устало вздохнула Казеко и подняла усталые глаза. — Вы меня не понимаете, конечно, госпожа Ай, но вы меня слушали, хотя могли бы ударить или просто уйти. Значит, не только я хотела бы этого, значит, я не позволяю себе дерзости. Я хочу того же, чего хотят все. Но мне отказали во всех моих желаниях. Неужели же вы за меня не заступитесь? Ай отступила еще на шаг. Опасные оковы спали. — Хватит читать глупые романы, Учиха Казеко, они развратили тебя, — словно Акай-сан, отчеканила она и сухо фыркнула. — Твоей жизнью распорядились настолько хорошо, насколько это было возможно. Прими своего мужа, учись почтению и терпению и стань лучшей женой и матерью, чем куноичи. Совершеннолетняя Учиха Казеко осталась покинутой, с опухшим лицом, без выбора и поддержки. Если бы Ай могла повернуть время вспять, она бы ушла, не дослушав Казеко до конца. Потому что, разумеется, это бестолковые речи, которым она чуть было не поддалась, накрепко засели у нее в голове, те самые речи извратили ее простые, понятные и ясные представления о муже, о семье, о женской доле. С Ай никто и никогда об этом не разговаривал, но принцесса Хьюга и собственная мать были для нее лучшим примером. Рожай, пока не родишь достойного. Служи, пока не заслужишь снисходительности. Будь рядом, пока кого-то из вас не заберет смерть. «Но, если не с ним, то с другим я такой не буду, — строптиво фыркнула про себя Ай и высокомерно взглянула на возносящуюся в небо громаду подворья, словно бросая ей вызов. — С другим главной буду я. И все будет так, как захочу я».