Ниточки

Вечер того дня Ай запомнила плохо. Айоши оттащил ее в дом Мадары-самы и зашвырнул на руки перепуганным старым девам, которы метались в толпах раненых и сами повизгивали не хуже. Они умели лечить то, что лечилось, и не вздыхать об умирающих, они видели потоки покалеченных, которые тянулись к ним после битв, но такого в истории клана не бывало никогда. Даже сокрушительное поражение бесславного деда Таджимы-самы. когда из здоровых воинов на ногах осталась едва ли четверть. Учиха вынесли легче, потому что и Сенджу пришлось несладко. Сейчас все было иначе. В руинах лежала деревня, Хьюга были разбиты, Узумаки торжествовали, Хашираму Сенджу так никто и не осмелился убить, а его брат Тобирама в одном стремительном броске пробил насквозь лучшую технику учителя Изуны и ранил его. — Смертельно? — хриплым голосом спросила Ай, как только немного пришла в себя и Айоши передал ей эту грустную весть. Айоши придерживал перевязанную руку у груди, на его лице еще не зажили ссадины и царапины. Глядя в сторону, он сухо пробормотал: — Никто не говорит. Он сам решил, что умирает. Вот лежит там сейчас и… — Айоши резко выдохнул и сжал кулаки. — У меня… у меня был так один… приятель, где я заданиях — там и он, на пару лет был постарше, он взял попался… вообще по-глупому попался, идиот, голова дубовая, и лег умирать. Я ему сколько ни говорил, чтобы кончил дурака разыгрывать и хоть врачей позвал, он все одно: глаза в стену и мертвый голос: «Оставь, Айоши-кун, что им теперь до меня за дело», — Айоши прошелся по комнате взад-вперед и раздраженно сел в углу. Его губы нервически кривились. — Теперь и этот туда же! Он же… он же наш сенсей… он же брат господина Мадары, чего помирать-то улегся, идиот?! Ай молча наблюдала за Айоши, беснующимся у стены, и лелеяла злорадное, греющее душу ощущение торжества, которое охватило ее, как только Айоши рассказал всю эту историю. Она откинула голову назад и на всякий случай осмотрелась. Над ними нависали низкие потолки той самой комнаты, куда их с Айоши поселили в первый раз. Все прочие пришлось временно отдать раненым. В узком окошке переливалось золотой бледное небо. Оно было почти бесцветным, словно все свои краски и жизнь выплеснуло в день, когда деревня Учиха гибла в горниле битвы. Было еще совсем рано: только начинало светать. В комнату неторопливо заползал прохладный, отдающий чистотой утренний воздух. В нем улавливались тревожные горьковатые нотки: то примешивались запах пепла, крови и запустения. Уже бойко начинали постукивать инструменты: кто ни погиб бы, деревня должна жить дальше. Ай неловко села и подперла голову рукой. Айоши рычал и бесился в своем углу, и это было для него необычно. Ай уставилась на него пустыми глазами. Сквозь заслон ядовитого ликования постепенно пробивалось удивление. Из них двоих это она всегда сердилась на учителя Изуну, а недавно и вовсе начала его ненавидеть. Сейчас Ай была так рада навсегда проститься с этим человеком, что, пожалуй, даже заступилась бы за него и припомнила бы ему пару хороших качеств и добрых дел. Бушевал и неистовствовал Айоши, в жизни не сказавший об их холодном, отстраненном, жестоком манипуляторе-учителе дурного слова. — Мне надо вставать, — промолвила Ай и неловко поднялась. Когда она встала, вся кровь словно устремилась в холодные вялые ноги, и она едва не упала. Айоши бросил негодовать и поспешно поддержал ее под локти. — Эй, эй, ты куда это? — возмутился он. — Ты хоть помнишь, как тебя потрепало? Тебе лежать надо, а то возьмешь и помрешь! — Да с чего мне помирать? — фыркнула Ай и, отпихнув Айоши, выпрямилась. — У тебя раны такие, что над тобой только руками разводили! — заорал Айоши ей в ухо. — Я заставил этих квочек тобой заняться! Сказал, головы поотрубаю всем, а потом пусть что хотят со мной делают, плевать, если только тебе не помогут… Ай прекратила отталкивать Айоши, который настойчиво тянул к ней руки, и серьезно посмотрела на него. Что-то необычное и новое появилось в лице, что она привыкла считать лицом мальчика. Неожиданно Ай вполне поняла: Айоши, как и она, юноша, взрослый человек, и это оказалось едва ли не поразительнее, чем то, что несокрушимый воин Изуна-сенсей сейчас умирал этажом выше них. Ай сама подала Айоши руку и коснулась его щеки. Зачем она это делает, она не могла себе объяснить. Но Айоши не стал ее отталкивать, он схватил руку Ай и отчаянно потерся об ее ладонь лицом. — Ай, — тихо и медленно заговорил Айоши таким тоном, словно произносил хвалу недавно умершему, — я, когда тебя такой увидел, я… не знаю, что со мной сталось, но все внутри как оборвалось. Было — и не стало. Была Ай — и не будет. Я много раз тебя на миссии провожал, и видел, что ты крепкая, потому ни разу не беспокоился. А вот тогда я как подумал: а что будет-то, если Ай не станет? И все кругом как почернело. Пожалуйста, Ай, пожалуйста, — он взял ее за свободную руку и заглянул в глаза, — думай о своей жизни, береги ее и цени, потому что, пусть пока чего-то большого и важного в ней нет, ты-то все это получишь, а, если жизнь потерять, то и всех дорог этих тоже не будет. — Айоши, — севшим голосом сказала Ай. Рука Айоши на ее ладони была горячей и тяжелой, он надвигался на нее, точно хотел поглотить. И Ай вдруг сама шагнула к нему и схватила за плечи. В этом сыплющемся мире, полном противоречий и неясностей, нужна была хоть какая-то опора. Ай положила голову Айоши на плечо и закрыла глаза. Почему-то по ее щекам потекли слезы, хотя голова была пустой, больной и тяжелой. Она положила ладонь на спину Айоши, когда его руки сомкнулись у нее на плечах, и вдруг уловила странную дрожь, словно качание дна лодки в неспокойную погоду. Она коснулась лица Айоши, его растрепанных волос и снова скользнула пальцами к его спине. На ее пальцах остались несколько капель горячих слез. — Я пойду все-таки, — наконец, решилась Ай и медленно отошла. Айоши смотрел на нее опухшими красными глазами и молчал, его горло напряглось. — Мне надо. Айоши отвел взор, прикусил губу и глухо спросил: — Ты… ты к нему, да? К учителю? — Да, — не стала врать Ай, — если он действительно умирает, я должна с ним увидеться. — Мадара-доно не пускает никого. — Меня пустит, — спокойно заявила Ай и со всей решимостью, что только даровало ей изнуренное тело, поплелась вон из комнаты. В доме главы клана все затихло. Казалось, что она ступила в недавно отстроенный склеп. Внизу не гудели незначительные родственники Мадары-доно, обсуждающие жен, мулов, награбленное у Сенджу добро и героические битвы минувших лет. Женщины не стряпались и не стирали, из окон не вываливались с воплями дети, тренирующие контроль чакры. Здесь молчало все, как будто дом бросили, точно выморочный, сгрузив в нем только тех, на чье выздоровление уже можно было и не надеяться. Ай невольно пошла крадучись, хотя сил у нее почти не было. У лестницы, ведущей на верхний этаж, она остановилась. В колеблющемся свете у самого подножия она увидела ссутулившуюся фигурку. Молодая жена Мадары-доно сидела, сгорбившись, и утирала глаза обоими кулаками. — Что с вами? — приблизившись, Ай невольно метнула взгляд наверх, вороватый и испуганный, точно ее вопрос был преступным. — Чем я могу вам помочь, моя госпожа? Женщина подняла бледное, раздувшееся от слез несчастное лицо. Ее глаза смотрели словно сквозь Ай. — Вы ничем не можете помочь, бедная девушка, — тихо ответила она, — я горюю о судьбе вашего учителя, что сейчас лежит там, наверху. Если бы не его внимание ко мне, если бы не его участие, меня не выбрали бы женой господина Мадары. Я в неоплатном долгу перед вашим учителем и до конца жизни буду чтить его как благодетеля. Какое счастье мне принесло бы, если бы и мои жалкие руки принесли ему какую-никакую пользу! Но сейчас он умирает, а я все равно ничего не могу сделать, даже подать ему чашку воды. Мой супруг в таком горе, что дежурит у одра сутками. Он никого туда не пускает… Ай медленно обошла горюющую госпожу и упрямо поставила ногу на ступеньку. Сверху на нее как будто накатила тьма, но Ай, не дрогнув, решительно двинулась дальше. Если бы даже ей предстояло сразиться голыми руками с взбудораженным слоном, она бы не дрогнула. Наверху ждал тот, перед кем она благоговела, человек, заслуживавший сравнения с богом, и ему не понравилось бы ее нахальство. Однако Ай об этом не думала. Это был первый и последний раз, когда она, поставив учителя Изуну выше его брата, была согласна вытерпеть что угодно, только бы самой просидеть у ложа умирающего до конца и своими глазами увидеть, как он отправится в ад. Мадара стоял в коридоре, как бдительный охранник. Его руки были скрещены на груди, на лице светлела повязка. Сердце Ай вздрогнуло и наполнилось горькой тяжестью. Сильнейший воин мира сейчас совсем не казался грозным. Его непослушные волосы были в еще большем беспорядке, чем обычно, под глазами синели усталые тени. Его губы были искусаны, костяшки — стерты в кровь, и все же лицо оставалось торжественно отчужденным, как будто оно давно утеряло силы выражать хоть какие-то чувства. — Приветствую вас, Мадара-доно, — громко сказала Ай, но Мадара даже не взглянул в ее сторону. — Я пришла к своему учителю. — Иди прочь, — наконец, сухо уронил Мадара, — тебе нечего там делать. Ай подошла еще ближе. Мадара смотрел в черную стену, его руки сжимали рукоять меча. Он был в трауре — так, словно тоже уже смирился с правдой. — Нет, Мадара-доно, — тихо отказалась Ай и сделала еще шаг вперед. — Я хочу проститься со своим учителем. Мадара отвернулся и стиснул рукоять меча обеими руками. Легкая тень страха задела сердце Ай, и у нее все-таки дрогнули, подкашиваясь, ноги. Мадара прорычал тихим, но пугающим голосом, словно разозленный раненый лев, которого для потехи тычут палками: — Убирайся прочь! Дверь застонала, когда он оперся на ту рукой. И изнутри вдруг послышался слабый, равнодушный голос: — Мадара, пусти ее. Это же моя ученица. Мадара вскинулся. Он распахнул дверь, просунул в комнату голову и отчеканил: — Молчи! Тебе надо поправляться, ты ранен. Разговоры подождут. — Я умираю, аники, — в бездушном голосе Изуны скользнуло раздражение, — мне уже все равно, сколько говорить, с кем и о чем. Пусти ее. — Ото… — Ай, заходи, — проигнорировав брата, с трудом возвысил голос Изуна, и Ай неуверенно шагнула вперед. — Я тоже уже хотел за тобой послать. Мне кажется, я долго не протяну, а у тебя наверняка есть ко мне вопросы. Мадара, высунувшись из комнаты, сверлил Ай тяжелым злобным взглядом, как голодный ворон. Ай съежилась и поскорее шмыгнула внутрь: она справедливо опасалась, что Мадара не вытерпит и захлопнет дверь у нее перед носом, только бы уберечь брата от перенапряжения. Как только она вошла, то сама же и закрылась: Мадара за порогом был, словно зловещая гора окровавленного оружия, и ее грызло полубезумное желание как-нибудь, пусть даже столь наивно, отгородиться от него. — Молодец, — тихо похвалил ее Изуна, как только Ай закрыла дверь. — К сожалению, тебе придется сесть, Ай. Поближе, пожалуйста. Я умираю, и слух начинает мне изменять. И перед глазами пелена. Сядь поближе. Я хочу тебя видеть. Ай скованно осмотрелась. В этой комнате она не бывала никогда. Здесь было жарко, в воздухе резко пахло лекарствами. Вся мебель была в беспорядке сдвинута к стенам, кругом стояли десятки пустых и полупустых баночек, лежали мотки ткани для перевязки, иглы и мази. В центре комнаты был расстелен великолепный футон, а на нем под толстым одеялом лежал учитель Изуна. Он чуть повернул голову набок, чтобы видеть Ай, слабый огонек лихорадочного предвкушения в его по-прежнему мутных глазах пугал ее. Кожа умирающего была бледновато-желтого оттенка, скулы и нос торчали, как лезвия кинжалов из земли. У его изголовья стояла чаша с водой, в чаше лежало полотенце. Ай бесшумно, опустив голову, подошла к одру, встала на колени и взялась отжимать полотенце. Учитель Изуна со все тем же непонятным, торжествующим интересом следил за ней. Его дыхание было хриплым, с присвистом, и прерывистым. Краем глаза Ай не прекращала следить за одеялом у него на груди, как оно поднимается и медленно, рывками, опадает. — Не надо, — прошептал учитель Изуна, когда Ай подняла полотенце над его головой, — у меня нет жара, а это полотенце раздражает. Ай спокойно приложила руку ко лбу учителя. Он горел. — Врете, — сказала она и аккуратно положила полотенце, — у вас температура. Изуна тяжело вздохнул. Ай сидела на коленях у его постели и торжествовала последнюю победу. Она все-таки пришла сюда и увидела своего учителя жалким. Он мучил ее последние несколько лет, и наконец-то она получила шанс отыграться. — Что ж, это ожидаемо, — наконец, сказал учитель, — уверен, что началось воспаление. Я не могу посмотреть сам, у меня нет сил. Проверь, Ай, действительно ли это так. — Нет, — хмыкнула Ай, — я не буду вас крутить, вертеть и осматривать, я не врач. «Заставь меня, — весело попросила Ай его про себя, сдерживая ухмылку, — заставь, попробуй заставить меня сделать то, что ты хочешь! У тебя больше нет надо мной власти, я наконец-то свободна от тебя, ты больше не будешь меня мучить». Учитель Изуна не стал спорить. Он устремил пустой взгляд в потолок, и его лицо вдруг разгладилось, наполнившись таким спокойствием, словно на пороге смерти он понял суть и гармонию жизни. — Ты хочешь сидеть со мной, пока я не умру? — умиротворенно поинтересовался он, наконец. — Да, — согласилась Ай. — Помните, вы обещали мне, что в ад мы пойдем вместе? Я не буду умирать за компанию, но обещаю проводить. — Ха, — тускло откликнулся учитель, — невесело будет иметь такого провожатого. Но это куда лучше любого другого возможного варианта. Ай сложила руки на коленях. — Айоши говорит, вы разыгрываете умирающего. Он думает, что вам надоело жить, — известила она учителя, и губы Изуны слабо дрогнули, но так и не приподнялись. — Надоело? О нет, мне бы никогда не надоело жить, Ай, это невозможно. Даже в шаге от смерти надеешься на чудесное исцеление, пусть это и слабость и подлость. Я борюсь с низостью инстинктов и принимаю свою судьбу, отсюда я сам уже не выйду, меня вынесут мертвого. — Жалеете? — Ай сняла полотенце с его лба и деловито отжала над чашей. Учитель все еще задумчиво смотрел в потолок. — О годах будущего, которые потерял? Безусловно. О том, что будет после? Нет, ни капли. Мадара наконец-то перестанет упрямиться. Если для того, чтобы убить Хашираму Сенджу, ему понадобится моя смерть, значит, Изуна Учиха умрет. Мы ведь с тобой уже об этом говорили. Ай наклонилась и расправила одеяло. Учитель все еще не смотрел на нее, что бы она ни делала. — И победить ему поможет мой подарок, — учитель хрипло вздохнул и впервые улыбнулся. Эта улыбка выглядела страшно на лице умирающего. — Именно поэтому я ждал тебя, Ай. Ай медленно убрала руку от края одеяла. Тусклый взгляд учителя остановился на ее лице и застыл. Кажется, Изуне было слишком сложно посмотреть в другую сторону. — Вы… нет, — Ай помотала головой, — нет-нет, я за такое не возьмусь. Теперь вы меня точно не заставите. Я не знаю, как это делается. Да и почему именно я? Почему не Айоши? Почему вы всегда издевались и издеваетесь только надо мной? Что я вам такого сделала? — она сердито сжала губы и, зажмурившись, сделала то, о чем давно мечтала: мокрым полотенцем, выхваченным из чаши, замахнулась на учителя. Раздался шлепок, и Ай будто окоченела. — Позор, — тихо заметил Изуна. Она тут же открыла глаза. — Ай, это удар младенца или удар воина? Ты задела меня только кончиком. Ай свирепо швырнула полотенце в чашку и отступила к стене. Она размахнулась и пнула эту стену, раз, два, три… учитель Изуна бесстрастно наблюдал, как Ай бушует, пока она не остановилась, поникнув и скрипя зубами. — Почему… — повторила она. Сдерживать слезы уже не удавалось, поэтому Ай стояла к учителю спиной. — Зачем вы так со мной? Почему вы вообще такой? Я человека хуже вас и не знаю! Вы ни о ком не думаете… вам на всех наплевать! — Я монстр, — с серьезной готовностью подхватил учитель Изуна, — и все это я делаю потому, что иду к своей цели. Не обольщай себя надеждами, Ай, я так издеваюсь над тобой не из ненависти или любых других чувств. Просто в тебе я еще давно учуял такого же монстра, как и я. Ты тоже сможешь отдать глаза тому, кому они понадобятся, убить родственника, вставшего на дороге, ты сможешь ломать и коверкать жизнь человека, близкого тебе, ради своих планов. Никому на свете нас не понять. Сегодня или завтра я умру, поэтому ты опять останешься одинока. Но не ищи никого похожего на себя. Это не сделает тебя счастливой. — Я не буду делать то, что вы хотите! — рявкнула Ай. — Я буду делать то, что я захочу! Бескровные губы учителя измученно улыбнулись ей. — Ай, — мягко сказал он, — признайся себе самой: ты бы хотела и будешь очень рада вырвать мне глаза.