Ниточки

Стоя на краю пропасти, было легко упасть. Глядя в бездну, легко было обмануться и, услышав свой зов, принять его за зов неизведанного. Лишь на склоне жизни Ай с небывалой уничтожающей четкостью осознала, что и она, и учитель Изуна ошибались в одном — в понимании друг друга. Это казалось тем более странным оттого, что таких же, как она сама, Ай нигде и никогда больше не встречала. Только учитель Изуна был таким же расчетливым, бездушным зверем, не знающим жалости политиком, ради цели он отказался от себя — и Ай, когда пришло ее время, сделала то же самое. — Я отказываюсь, — тут же отрезал Мадара, когда Изуна вызвал его к себе и в присутствии Ай и Айоши высказал свое желание. У Айоши лезли глаза из орбит и бледнел кончик носа. Он мелко дрожал так, словно его вот-вот могли порвать в клочки собственные чувства. Ай сжала его руку так, чтобы никто не заметил. Айоши было не понять, что именно здесь происходило, да и Мадаре тоже. Для того, чтобы люди приносили пользу, им вовсе не обязательно было что-то знать. Гораздо лучше было отправлять их к цели в неведении, этот урок Ай усвоила неплохо. — Я не спрашивал, согласен ли ты, аники, — тихо сказал Изуна, — времени мало, надо действовать. Ты получишь мои глаза и закончишь войну. Так и должно было быть с самого начала. — Нет! — возмущенно отрезал Мадара. — Так — не должно было! Все должно было закончиться иначе, и пока еще я запрещаю ставить точку! Ты меня слышал? Изуна безразлично смотрел на брата поверх одеяла. Ай подошла к умирающему, села около него и снова поменяла компрессы у него на лбу. Мадара дрогнул и отвернулся. — Спасибо, Ай, — тихо поблагодарил ее учитель, — Мне крайне неприятно уходить побежденным, брат. Послушай теперь ты меня и пойми, запиши, заучи наизусть: это не изменить, мне недолго осталось, а я трачу столько сил, пытаясь переломить твое упрямство. Спина Мадары дернулась. Он повернулся к Изуне лицом и тоже опустился около одра. Когда Ай заглянула ему в лицо, она ужаснулась. Великий беспощадный воин в одночасье стал мальчишкой. Такими растерянными, напуганными и беспомощными она видела лишь совсем маленьких сыновей Сенджу, когда над ними заносили меч, чтобы из карапузов не выросли воины. — Но что же… как же… — Я зол, — упрямо заговорил учитель Изуна, уставившись в потолок. Его губы были сердито поджаты. — Я в бешенстве, которое могло бы своротить горы, будь у меня силы встать. Сейчас я лежу здесь, вечером и утром у меня жар, Ай не показывает рану, но я и сам представляю, как она выглядит, как бы ее ни промывали и ни обрабатывали, она воняет. Я уже гнию, умираю лежа в постели, как старик! — Изуна негодующе рассмеялся и вдруг дернулся. В одном лихорадочном броске он перевернулся набок и вцепился в руку Мадары. Мадара застыл, побледневший и пораженный, не в силах ни отцепить брата, ни шевельнуться сам. — Если все оставить так, как есть, я умру позорно, неотомщенный, побежденный и слабый! Нет, нет и еще раз нет, я так умирать не согласен! — Учитель, вам нельзя вставать! — вскричал Айоши и бросился к Изуне. — Ложись обратно! Немедленно ложись! — Мадара уперся свободной рукой брату в плечо и попытался уложить обратно. Но Изуна не отпускал его. Бледные, обтянутые кожей пальцы, похожие на когти хищной птицы, сдавили его запястье. Изуна выпрямился, поднялся на колени и резко ударился лбом о лоб брата. Его колотила лихорадочная дрожь. — Ты заберешь мои глаза, — отчеканил он, — ты получишь величайшую силу и не отдашь на поругание наш клан! Ты будешь совершать подвиги, прославлять свое имя и черпать силу в моей! Тогда и я буду воевать с тобой, я разделю славу твоих побед и горечь поражений, не буду знать покоя и погибну гордо, так, как должен! Ай медленно поднялась с колен. Что бы ни заставило учителя Изуну броситься на брата: порыв манипулятора-актера или искреннее рвение, это отняло у него слишком много сил. Изуна вдруг обмяк и повис на брате, хрипло дыша. Ай забрала бессознательного учителя у Мадары, который так и сидел у одра, потрясенный и бледный, и уложила обратно. Когда она снова укрывала раненого и клала ему на лоб компресс, ей казалось, что на свете нет существа благороднее и величественнее нее. Айоши очнулся первым. Он осторожно протянул руку и опустил на учителя взгляд. — Мадара-доно, — тихо произнес он, — кажется… учитель Изуна прав. Мадара в молчании поднялся и отошел от одра. Даже его тень, лежавшая на гладком теплом полу, казалась напряженной, и Ай не требовалось читать мысли, чтобы понять, о чем он думает. — Хорошо, — проронил Мадара и зашагал прочь, — я прикажу Кумико помочь тебе с операцией. Ай и Айоши остались в комнате одни — подле умирающего учителя, который даже на краю могилы умел добиваться своего.

* * *

На следующий день бледная, с искусанными губами, Кумико Учиха пришла за Ай. Она уже была в трауре, который не снимала с тех самых пор, как Изуну принесли на подворье. За спиной у Мэй робко мялась ее помощница, совсем юная девушка парой лет младше Ай. — Это крайне опасное вмешательство, — сухо известила Кумико и поджала губы, — речь идет о глазах брата главы клана и о здоровье самого главы. Мы уже ничем не в состоянии помочь Изуне-доно, но не можем навредить его шарингану, иначе все наши усилия окажутся бесплодными. Если бы у нас было больше времени, я бы провела дополнительный тест на совместимость глаз. Такие операции… — она встревоженно покачала головой. — В клане их не проводили уже очень давно. У нас нет уверенности, что глаза брата всегда и безусловно подходят. Ай бросила взгляд через плечо. Комнату Изуны открыли, впервые после того, как его положили туда, и распахнули окно. Сегодня ему было намного хуже. Ночью у него был необычайный жар, он впал в бред и начал метаться. Айоши и Ай сидели около учителя по очереди и пытались хотя бы напоить его, ведь он жаловался на жажду. Их усилия были бесплодны: учителя стало тошнить после первой же чашки воды. — Когда же это закончится… — простонал он, немного придя в себя. — Мадара, решайся скорее… тебе бы так умирать… — Ничего, он уже согласен, завтра я вас прооперирую, — ласково пообещала ему Ай, — тогда и умирайте себе на здоровье. А пока держитесь и постарайтесь поспать. Вам нужны будут силы, чтобы активировать шаринган, иначе все бесполезно. — Ай, — учитель посмотрел на нее мутными глазами и тяжело вздохнул, — кажется, я начинаю тебя ненавидеть… — Да, — послушно согласилась Ай, — конечно, вы можете меня ненавидеть. Вы уже можете делать все, что хотите, только умирать вам нельзя. — Ай, — повернул к ней голову Айоши, — оставь учителя в покое. Ему плохо и без тебя. — Айоши, я сказал… что начинаю ее ненавидеть, но не что хочу убрать ее отсюда, — пробормотал учитель, — сиди здесь, Ай, не давай мне потерять сознание. Все они меня жалеют… носятся вокруг… плачут и укладывают на футоны… это ничем не помогает, только выводит из себя. Ай, твое презрение напоминает о реальности… сиди здесь, никуда не отходи от меня… Ай опасливо оглядывалась на двери комнаты учителя все то время, что Кумико Учиха решалась войти. Айоши хлопотал около умирающего, как заправская наседка. Ай склонила голову и услышала раздраженный полушепот учителя Изуны: — Айоши Учиха, ты разгильдяй и балбес… убери подушки… все эти одеяла… веди Мадару, хватит меня перетаскивать! Кумико посмотрела на Ай с отблеском непонятной надежды в глазах, и она замерла. Странное, тяжелое, давящее чувство вдруг навалилось на горло, и ей показалось, что она задыхается. Ее словно вытащили в оглушающую, ослепляющую, ошеломляющую реальность: в реальность, где учитель Изуна все-таки по-настоящему умирал. Она теряла его, они теряли его, он умирал, а они шли потрошить его тело, словно и не было всего добра и благодеяний, что они видели от него. — Ай Учиха, — учитель Изуна неловко попытался сесть на постели и упал лицом в подушку, — не мнитесь на пороге! Скорее, скорее! Ай глубоко вздохнула и рванула Кумико Учиха за локоть. Вдвоем они вошли в холодную спальню. Умирающий запретил закрывать окна, пока Айоши крутился около него, Изуна со странной тоской смотрел в небо. Ай никогда раньше не видела на его лице такого несчастного, покинутого и усталого выражения. Она повернулась к учителю и с натянутой бодростью заговорила: — Вижу, вы с утра решили поскандалить, учитель. Это не очень вежливо с вашей стороны, потому что Айоши сидел с вами всю ночь, и он был гораздо терпеливее и добрее, чем я. Учитель мрачно посмотрел на нее и с большим трудом перекатился на спину. Кумико села справа от его изголовья, Ай — слева, и Изуна в последнем усилии наморщил лоб. — За дело, — сухо скомандовал он. — Быстро. Кумико смотрела на край тонкого одеяла, которое учитель разрешил оставить. Беспорядочные метания учителя не пошли ему на пользу: одеяло скомкалось и сбилось, и одежда и волосы Изуны тоже растрепались. Кумико огромными глазами рассматривала краешки бинтов на смертельной ране. Ай свирепо толкнула ее в плечо. — На что уставилась? Быстрее! Скрипнули половицы, и Ай бросила мимолетный взгляд через плечо. В дверях стояли Айоши и Мадара. Мадара был нездорово бледен, с кругами под глазами и еще более растрепанный, чем обычно. Айоши опустил голову, по его щекам катились слезы. Ай снова отвернулась к умирающему и взялась за инструменты, которые Кумико принесла в кожаном свертке, пропахшем полынью. Когда она поднесла к свету тонкое лезвие, ее взгляд встретился с взглядом учителя, полным небывалого для него чувства — чистосердечной благодарности. — Спасибо, — тихо сказал он ей, и Ай тяжело сглотнула. Вместо облегчения в тот день ее почему-то сопровождали слезы.

* * *

Учитель Изуна плохо перенес операцию. Сразу после того, как Ай и Кумико извлекли ему глаза, у него поднялась температура и опять начался бред. Кумико пришлось пересаживать глаза Мадаре в одиночку: учитель требовал привести к нему учеников, а, когда Ай и Айоши сели около него, вцепился в них отчаянной хваткой. — Сражаться, сражаться, сражаться, — жалобно повторял он, — приведите Ай и Айоши… где мои ученики? — Учитель Изуна, мы здесь, — попытался успокоить его Айоши. Его подбородок дрожал. — Мы здесь, учитель! — Он нас не слышит, — обреченно пробормотала Ай. — Кажется, это конец, Айоши. — Сражаться… — уронил учитель Изуна и выгнулся в постели. — Где мои ученики? Где вы? Айоши повернулся к Ай и сжал ее плечо свободной рукой. Ай застыла. Словно под щелчок ломающейся ветки, они упали друг другу на плечи и замерли. Учитель на одре обеспокоенно завозился и забормотал какую-то несуразицу. Айоши сжал его руку, поднес к своим глазам и заплакал. — Это даже хуже, чем в бою товарища потерять, — прошептал Айоши, — там все быстро, а здесь… я вижу его, я с ним рядом, но даже не могу попрощаться… К вечеру в комнату вошел пошатывающийся Мадара. Хотя Кумико требовала держать повязку на глазах еще сутки, он вытолкал ее за порог и приказал убираться прочь и не пытаться им командовать. Кумико убежала под лестницу и там начала выть: отголоски ее плача были словно стоны раненой волчицы. Мадара нетвердым шагом приблизился к одру. Ай и Айоши лежали на своем учителе и плакали. Изуна повернул голову на звук шагов. С заходом солнца он пришел в себя, но этот всплеск сознания в нем был последним и слабым, это знали все. — Брат, — тихо сказал Изуна, — ты мне свидетель, я растил их как воинов. Почему же сейчас они плачут как младенцы? Мадара устроился у головы брата и тяжело вздохнул. Он долго молчал, глядя на изжелта-бледного Изуну с повязкой на пустых глазах, на Ай и Айоши, которые так и лежали в обнимку на плечах у своего учителя и всхлипывали, хотя обязаны были встать при главе клана. Мадара с глубокой тоской взглянул на брата, на его учеников и покачал головой. — Потому что не хотят расставаться, — прошептал он. — Плач — это удел слабых, — еще тише отозвался Изуна. — Но и я бы с вами поплакал… если бы мог и если бы у меня не оставалось еще одно дело. Мадара устало усмехнулся и бесплодно коснулся повязки на лице брата, словно хотел поправить. В этом движении не было смысла. Повязка у Изуны была закреплена на несколько узлов. — Мадара, это очень важно, — настойчиво произнес он. — Это важнее всего на свете. Я не просто так отдал тебе глаза. Теперь можешь ничего не бояться. Теперь свет тебя никогда не покинет. Мои глаза будут очень полезны. Используй их так, как сможешь только ты. Не позволяй никому себя одолеть. Не давай поставить наш клан на колени. Дай нам спокойную жизнь. Выбирай верных советников, хотя можешь особенно к ним не прислушиваться… Не забывай о жене, она тебя любит, вам нужны наследники… помни о наших братьях… их должно быть много… — Изуна слабо вздохнул. — Я еще что-то… я все забываю, я же говорил вам… хватит плакать, скажите, что я еще говорил… Айоши крепче сжал руку учителя и гнусаво пробормотал: — Мы не очень хорошо запомнили, пытались вас удержать, чтобы вы не сломали себе позвоночник, пока по постели гарцевали… — Айоши Учиха… — Изуна тяжело вздохнул и вдруг прервался. — Неважно. Брат, позаботься об этих сопляках. Видимо, в том, что они выросли такими несчастными неженками, есть немалая доля моей вины. Я… я столько всего хотел сказать… а теперь ничего не помню… наверняка это было что-то важное… что-то очень важное… Ай, Айоши, вы должны вспомнить, я должен сказать… Мадара вдруг наклонился и тихо сказал: — Я тоже люблю тебя, брат. Изуна, беспокойно завозившийся под весом Ай и Айоши, вдруг застыл, и его напряженно стиснутые губы приоткрылись. Он медленно и плавно расслабился на смятых одеялах и простынях и устало улыбнулся. — Да… — пробормотал он и тихо хихикнул, — конечно. Именно это я и забыл.

* * *

Ночью Кумико расхрабрилась подняться в комнату умирающего и выгнать оттуда Ай и Айоши. До рассвета Мадара и Изуна просидели вдвоем, и о чем они говорили, если говорили вообще, никто так и не узнал. Ранним утром помятый Мадара вышел из комнаты с застывшим серым лицом и посмотрел на толпу, в немом ожидании собравшуюся под лестницей, как на стаю драчливых падальщиков. Мадара отвел глаза и бесстрастно сообщил: — Он умер. Никто не посмел издать ни звука. В глухом молчании Ай поднялась в комнату снова и осторожно заглянула в дверь. Окна уже были плотно закрыты, но казалось, будто от стены к стене прогулялся жестокий северный ветер. В дальнем углу комнаты стоял ряд из оплывших свечей, ни одна из них не горела, а пол был весь в пятнах застывшего воска. В центре комнаты лежал футон, а на футоне, под одеялом, с облегчением сцепив отощавшие руки на груди, лежал мертвый и холодный учитель Изуна. Ай неслышно подошла к нему. Казалось, каждое ее движение оскверняет его покой. Она привычно села в изголовье и протянула руку. Дрожащими пальцами, не касаясь мертвого лица, она подняла тугие слои повязок и потянула за узлы. Бинты сползли с лица учителя, и Ай отшатнулась. С пустыми глазами, синюшно-бледный и не дышащий, он не казался настоящим. Она закусила губу. Реальность била, как отрезвляющий молот, по голове снова и снова, и от виска к виску в черепе раскатывался звон. — Значит… значит, все, — прошептала она, с детской безмозглостью отказываясь в это верить.