Поколения парфюмеров

POV Татьяна: Вечер того же дня я провела в крайней задумчивости, пытаясь вспомнить детали сна, а может и реальности, случившейся несколько десятков лет назад. Взяв тетрадку и ручку, я стала записывать всё, что у меня осталось в голове: описание квартиры, в каком состоянии находились люди, живущие в ней, а также их внешность, многие не состыковки, каких в реальности попросту не могло произойти. Всё произошло так быстро и сумбурно, что многое просто вылетело из головы. Сидя на своей кровати, я несколько раз вчитывалась в написанное. А написанного было несколько страниц. Постоянное шуршание страниц из-под одеяла в противоположном углу комнаты, приводило Эрнеста, сидящего на другой кровати, в замешательство. Чтобы он без меня и наших постоянных разговоров на ночь глядя не сошёл с ума от безделья, я включила ему очередной фильм. Раньше я его пичкала старыми советскими фильмами, но, начиная с сегодняшнего дня, решила перейти к более новому. Хотелось показать «Пятьдесят оттенков серого», но думаю, потом я его просто не откачаю от шока и презрения, куда скатился американский кинематограф. «Убийство в Восточном экспрессе» входит в мой воображаемый список, где хранятся самые запоминающиеся и «живые» фильмы. — Таня, тебе там воздуха хватает? — кажется, это был Эрнест. Я стянула с головы одеяло, прикрыв им половину лица, и посмотрела на заинтересованное лицо парфюмера. Его глаза скоро меня сведут в психушку. — Таня? — мужчина сел на кровать, свесив ноги и оперевшись руками на край матраса. — Ты слышишь меня? В этот момент я резко зажмурила глаза и потрясла головой из стороны в сторону, чтобы прийти в себя. Надо заканчивать с этими снами. Потерев своими «лапками» — так называет мои ладони дядюшка Август, потому что «на всё роста хватило, а на твои пальцы нет» — лицо, я слегка улыбнулась парфюмеру и кивнула. Он, конечно же, не отстал. Не в его это характере. Я его бешу и он меня бесит — мы идеально подходим друг другу, едрит мадрид! — В чём дело? — какой же он приставучий… Точно врежу. Собрав всю совесть в кулак и выбросив её, я зарылась с головой обратно под одеяло. Сквозь последнего было практически ничего не видно, но зато очень хорошо слышно. Эрнест встал с места, что аж кровать заскрипела, и подошёл к моему «островку», присев на его край. Я почему-то сама по себе вжалась в чёртов деревянный угол, прижав к груди колени и всё добро, находившееся у меня в руках: ручка, тетрадка, маленький велосипедный фонарик. — Ну раз так, — начал было он, пододвинувшись ко мне поближе. — я пока покопаюсь в твоём телефоне. Этот хитрый французский лис, знает, как обратить на него внимание! — Nein! — пискнула я из-под одеяла и, немного погодя, стащила его с себя вместе с другими вещами. Эрнест сидел, протянув руку к телефону, и будто бы застыл. Он плотно сжал губы, всё ещё держа руку в нескольких сантиметрах от моего гаджета. Его лицо немного резко повернулось ко мне. Всё с тем же лицом он спросил: — Wieso? * Я рухнула на бок и укрыла ладонями дико смеющееся лицо. Блин, почему мне так весело? Я не понимаю, честное слово! Этот человек заставляет поднимать моё настроение до предела. Мы иногда до такой степени громко и искренне смеёмся, что соседи начинают либо в дверь трезвонить, либо по батареям стучать. Мне ещё ни с каким человеком не было так легко общаться. Сегодня, кстати, дедушка попросил нас вместе с Эрнестом почистить рыбу от костей, а парфюмер в этом деле, мягко говоря, не очень. Он и у плиты-то не часто стоит, а уж про чистку рыбы вообще молчу. Пришлось минут пятнадцать убить на то, чтобы научить Бо этому нелёгкому мастерству. Дедушка ещё разрешил нам по пути съесть несколько кусочков рыбки, однако мы слегка не рассчитали и опустошили тарелку почти на половину. В итоге мы сидели с нашкодившим видом, опустив глаза, а дедуля читал нам лекцию о том, что старших надо слушать, но никак не витать в облаках, где-то на задворках влюблённости. Эрнест после этих слов смутился, посмотрев на до жути серьёзного дедушку Альберта. Тот недовольно фыркнул и убрал тарелку с оставшейся рыбой подальше в холодильник, а после скрылся за дверью. Когда мы вместе стали мыть руки, чтобы не осталось запаха, Эрнест глупо улыбался и пытался сдерживать смех. Этот человек может найти смешное по всём, даже в куске мыла, который он с грохотом положил на своё место и мокрыми руками закрыл лицо, пытаясь успокоиться. — Говорят, что сходят с ума поодиночке? — через несколько минут спросил он, убрав руки от лица и став осматривать маленькое помещение ванной в поисках полотенца. В тот момент я сидела как раз с чёрным, словно смоль, полотенцем в руках. Встав с «бортиков» ванны, я развернула к себе Эрнеста и аккуратно вытерла его лицо от капель воды. Мужчина даже не сопротивлялся, ему, кажется, даже понравилось, что я за ним так ухаживаю. Хоть мы временами и бесим друг друга, но всё равно остаёмся… Господи, мысль ушла. Что там сказал дедушка? Не витать в облаках где-то на задворках влюблённости? Я лично не могу. Да, признаю, я влюблена в это вечно улыбающееся французское существо, не дающее мне морально падать духом и ещё многое чего. Всего не пересчитать. Он мне действительно нравится, но нравлюсь ли ему я? Нет, как друг, подруга — безусловно. А немного в другом плане? Без малейшего понятия. За этой улыбкой ничего не видно, вообще ничего. Выявить ответные чувства, если они конечно есть, на данный момент для меня неподъёмная задача, и от этого мне становится иногда плохо. Вот так смотришь ночью в потолок и понимаешь, что если он уйдёт к другой, то я же ведь ничего не смогу сделать. По сути, я ему никто. И если бы не эта «попадаловка» в XXI век, то ничего не произошло бы. Моя жизнь осталась бы прежней и довольно-таки скучной, однообразной. Дом — институт, дом — институт, дом — институт. — Не в нашем случае, — одобрительно улыбнулась я, убрав полотенце за спину. POV Эрнест: Видя ответную улыбку на лице Татьяны, меня слово парализует. Её искренний смех заражает меня, а мой — её, и так по кругу, из которого невозможно выйти. Да мне и не хочется. У меня был прекраснейший шанс, чтобы…чтобы… Язык сам по себе заплетается при этом слове. Было много шансов переступить невидимую черту, но дело в том, что я боюсь. Боюсь, словно гимназист, который влюбился в девочку из параллельного класса. Как же мне дурно становится ото всего этого. Хочется биться головой об стенку. Понимаю, не поможет. А что ещё остаётся? Господи, подскажи! Я тебя умоляю! Я не могу так больше. Бывает, я смотрю на наши общие фотографии в телефоне, и сердце начинает сжиматься от одной мысли, что эта девушка может полюбить кого-то другого. А что я смогу сделать? Попытаться удержать? Вызвать того человека на дуэль? Глупо, слишком глупо. Хочется самому выстрелить себе в висок и не мучиться. Мозг так и трещит, что надо просто подойти и признаться. Вот пускай он и идёт, а я останусь и посмотрю со стороны. Вот там-то, на Том свете, наверно, сейчас все мои родственники тоже рвут на себе волосы, как такой человек, в прошлом тот ещё дамский угодник, не может признаться в своих чувствах. Татьяна совершенно не похожа на тех дам, которым я признавался «в пылкой любви». Вообще, я делал это всего лишь два раза. Собственно, только своим будущим жёнам. Сейчас не те времена, Эрнест, и не то состояние твоего кошелька. Устроиться на работу что-ли? Да, надо обязательно. А то это уже ни в какие ворота не лезет. Влюблённость — просто гормональный процесс, и его надо пережить. Боже, какой же я тупица… Говорю словами своего брата, прекрасно. Когда это всё кончится? Оно само собой не может кончиться? Нет, конечно же, нет. Прочь иллюзии — только реальность! Жестокая реальность, которая готова разорвать тебя в клочья, а остатки развесить на видных местах. Боже, я схожу с ума. Надо как-то решиться и сказать. Только как и в какой момент? — Задержи дыхание, и тогда, может быть, икота пройдёт, — я довёл её до икоты. Она так смешно это делает, будто икает не девушка, а поросёнок. — Я ненавижу тебя, — «злостно» прошептала Татьяна и бросила в меня подушку, однако промахнулась. — Взаимно, — я с гордо вскинутой головой встал с кровати и хотел было пойти прочь, но меня вдруг схватили за шиворот рубашки, повалив обратно на постель. Татьяна села на меня верхом и уткнулась руками мне в грудь. Сколько же в ней силы, раз она сумела повалить меня? А я, на минуточку, не какой-нибудь там тростник. И ещё эта девушка утверждает, что у неё руки слабые. Пфф… Врёт и не краснеет. — Si cela ne vous fait rien, ** — знаете, мне не хотелось портить этот момент. Этот прекрасный момент, чтобы просто взять её за плечи, притянув к себе, и поцеловать. Только у меня такое ощущение, что сейчас кто-то всё испортит. Лучше не рисковать. — Слезьте с меня! Я резко опрокинул Сатановскую на спину, нависнув над ней. Улыбнувшись в очередной раз на её икоту, я не смог оторваться от красивых глаз Татьяны, которые смотрели прямо мне в душу, в мою чёрствую и мрачную душу. Как говорил Зигмунд Фрейд «Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри». Этот человек будто бы смотрел на меня и придумал данную фразу. Она настолько правдивая, что слов не хватает. Татьяна глубоко вздохнула и выдохнула, дабы эта чёртова икота наконец-таки прошла. Девушка осторожно провела указательным пальцем по моему прямому носу, а после остановилась лишь только, когда коснулась им моих губ. У меня сразу же спёрло дыхание. Хотелось послать всех и вся к чертям и переступить черту. Вот именно, что «хотелось»! А на самом деле я даже шевельнуться не мог. Она видела моё оцепенение. Видела, в каком я пребываю состоянии. Видела меня на сквозь. Видела мои чувства к ней. Татьяна аккуратно взяла меня за подбородок и слегка притянула моё лицо к своему. Какие-то считанные сантиметры отделяли нас от неизбежного. Моё сердце сразу участилось до бешеного темпа, словно бьющаяся птица в клетке. Могу поспорить, что Таня чувствовала тоже самое. Она нервно сглотнула, позже немного приоткрыв губы. Mon dieu, Tania, je t'aime…*** С этими словами у себя в голове и накрыл её губы своими. Кажется, я нашёл новый наркотик, без которого мне теперь не жить. — Татин! — донеслось с первого этажа. — Иди сюда! Наш поцелуй длился не больше двух секунд. Таня даже не успела ответить, как я со скоростью звука встал в полный рост, поправил одежду и с извинениями почти вылетел из комнаты. Боже, как стыдно. Как я теперь буду ей в глаза смотреть? Я идиот, который умудрился испортить всё, что строил почти полгода. Чуть не навернувшись на лестнице, я уже спокойнее подошёл к Августу Михайловичу, отчего-то довольно улыбавшемуся. Мы стояли около входа в дом и ждали Татьяну. Она спустилась размеренным шагом по лестнице и, не поднимая взгляда на меня, обратилась с вопросом к дяде. Меня тоже волновал вопрос, что же случилось. Но ещё больше меня волновал и другой вопрос: как теперь объясниться с девушкой? Пропустив пальцы сквозь волосы, я посмотрел на то место, где секунду назад стоял Сатановский-старший. Оказалось, что я до такой степени задумался, что не заметил, как все ушли. Выйдя на большую террасу, я увидел сцену, которая поставила крест на мои планы. Причём такой жирный, что вряд-ли я его уберу. Уже давно наступил вечер, но это не помешало мне с интересом и презрением рассматривать человека, мужчину лет тридцати. Явно военного. И это говорила не его осанка, не взгляд, а форма пехотного солдата, на груди которого красовались несколько медалей. Кудрявые светлые волосы. Серые глаза, которые с радостью смотрели на Таню. А она застыла в неком шоке, не в силах произнести и слова. Девушка подошла к незнакомцу и дотронулась до его щеки рукой. — Господи, вернулся! — в тот же миг она кинулась ему на шею. — Живой! Сразу же в моей памяти всплыл фрагмент прошлой жизни за 1916 год, когда я вернулся с фронта к жене и сыну. Все радовались, висли на моей шее, целовали, благодарили Господа, что пришёл живой. Эдуард не отходил от меня ни на шаг и постоянно спрашивал, как там, на фронте. И я не стал ему врать, сказал всё как есть. Рассказал про жестокость противника, взрывы бомб, острые как бритва шпаги и штыки. Он слушал мои рассказы, затаив дыхание. А после прижался ко мне, обнимая, сказав, чтобы я больше туда не ехал. Обняв его в ответ, я поцеловал его в макушку и сказал, что постараюсь. Ираида стояла в дверях, тихо наблюдав за нами. Она радостно улыбалась. Я тоже был счастлив, но не долго. Всё-таки понимал, зачем на самом деле приехал домой.