Поколения парфюмеров

POV Эрнест: Полное имя, данное при рождении, Малина Антония Петровская. Первое имя польское, в честь прабабушки её матери. Второе — в честь отца. Догадываетесь, о ком я? Скорее нет, чем да. Этого человека практически никто не знает за границами его государства. Этой девочкой я пожалуй, дорожил даже больше, чем своими собственными детьми. Нередко из-за этого случались сцены ревности со стороны Мадлен. Али родилась за семь месяцев до оккупации Франции. Я не представляю, как сложилась бы её судьба, если бы я не остановил её мать. Вы себе не можете представить глупость, какую придумала та женщина! Она мне сказала, что будет рожать в Польше. Я потерял дар речь в тот момент, но придя в себя, чуть ли ненасильственно привёл её к себе домой и поставил условие, по которому женщина должна была решить: оставаться ей тут и ждать прихода немцев или немедленно уехать обратно в безопасную Португалию. Она выбрала первое, объяснив это тем, что без малейшего понятия, как объяснить биологическому отцу обо всём случившемся. — Почему ты ему с самого начала ничего не сказала? — Он бы заставил меня сделать аборт. Или сдать их в детский дом. — Их?! Я выпил залпом рюмку водки, отчего меня на несколько секунд перекосило. В конце концов те мучительные несколько месяцев прошли, и на свет появились две здоровые девочки. Первой родилась Антонина Мария и следом за ней — моя дорогая Малина Антония. После встал другой вопрос: в какой вере крестить детей? Ивон предложила разумную вещь, крестить одну из девочек по католическому обряду, а другую, соответственно, по православному. Счастливая жизнь закончилась в начале июня 1940 года*. Вы, наверно, знаете и без меня эту страшную дату для каждого француза, у которого ещё не все мозги отказали в тот момент и не поддались на уловки мерзких немцев. Ох, вы не представляете, что это была за жизнь. Разговоры на русском языке при оккупантах были строго запрещены, иначе нас могли куда-нибудь сослать или того хуже — расстрелять. Надо было терпеть их выходки. Были, конечно, исключения, но единицы. Короче говоря, война завершилась победой русских солдатов. И также вклад в эту победу внесла и Ника Петровская, погибшая в конце 1944 года, оставив на мне двух своих дочерей. Рабочие вопросы никак не хотели решаться. Я с Коко боролись за обратное присвоение нам наших духов, в частности «пятёрки». Денег катастрофически не хватало. На одном из семейных вечеров, где решалось всё, мы затронули больную для меня тему. Доходы семьи еле-еле сводили концы с концами, а у нас растут две девочки шести лет. А им же надо оплачивать детский сад, еду, книжки не только на французском языке, но и на русском, польском и португальском. Это был как раз наказ их матери, чтобы её дети знали языки обоих родителей. Неимоверные деньги уходили на одежду, игрушки, репетитора по португальскому языку. — Нам надо отдать их, — резко сказала Ивон, не сводя с меня пристального взгляда. — Только не в детский дои или интернат. Я скорее повешусь, нежели сделаю это. — Мы их отдадим законному отцу. — Этот так называемый «законный отец» даже не подозревает об их существовании, — посмотрел я на девочек, стоящих на ступеньках лестницы, и моё сердце непроизвольно больно кольнуло. — Тогда — хорошим знакомым Ники в Португалии. — Ты думаешь, я знаю, кто те люди? Такой человек всё-таки нашёлся. Его звали Марселу Каэтану. Он был практически правой рукой Салазара и всегда враждовал за спиной последнего с Никой. Ведь Петровская помогала монархистам, так как сама была таковой. Я тоже монархист, кем и сейчас являюсь. Поэтому, если начнётся (не дай Бог, конечно же) какая-нибудь революция, то я определённо примкну к партии монархистов. Это даже не обсуждается. Но те двое [Марселу и Вероника] всё равно безмерно уважали и, возможно, своеобразно любили друг друга. Слова самого Каэтану на секундочку. Да, мы виделись, но один единственный раз, когда пришло время отдавать Антонину в совершенно другую семью со своими устоями. В, чёрт меня дери, другую страну. На другой конец Европы. Однако ничего я поделать не мог. Девочки не хотели расставаться. Они писали письма по несколько раз на дню. Созванивались строго по расписанию — три раза в день. Я до сих пор помню в какое именно время. Поразительно… Мне очень хочется вновь их увидеть и обнять, но наверняка они уже покинули этот мир. Ладно, вернёмся к Августу Михайловичу. Мне вспомнился один момент, когда за восемнадцатилетней Али пытался ухаживать советский студент (программа студенческого обмена). Он был высок и элегантен. Никогда не ходил в чём попало. Всегда я его видел с иголочки одетым. И с… Прости Господи, да ну вас всех! Не может этого быть! И ходил всегда с тростью. Не ради красоты или чего-то там ещё. Сказывалась Вторая Мировая война. Не знаю, что там у него не так с ногой было, но он еле заметно прихрамывал. Как и Август Михайлович. Если Сатановский тот самый парень, то я удивляюсь, почему ещё жив. Ведь я в него стрелял… И не раз… У меня не было ни капли сострадания к тому студенту. Он переходил границы. Ладно ухаживания. Ладно поцелуи где-то в подворотне и у меня на виду. Я даже сумел каким-то образом проглотить тот факт, что они были близки физически. И что Али потеряла свою девственность именно от него. Я перебесился и постарался забыть. Забыл, но до того момента, когда наступило время возвращаться Августу (я теперь точно уверен) обратно в Москву, в Советский Союз. Приходит, значит, Али ко мне на работу с серьёзным лицом и говорит, что уезжает вместе с Сатановским к нему, на нашу «общую Родину». Попрошу заметить, моя Родина сгорела в огнях революций и гражданской войны. Малина с твёрдой уверенностью доказывала, на сколько сильно любит Августа и на что готова пойти ради него. Точно вся в мать пошла. Произошёл скандал, который после утихал, наверно, месяца три. Девушка надеялась на понимание и благоразумность своего родного, как она до тех пор говорила, отца. Я готов был на любую кандидатуру, даже на американца, но уж точно не на Сатановского. Меня бросало в гнев только от одной мысли, что Али будет жить в коммунистическом государстве, войдёт в партию, будет петь гимн СССР, отдаст своих будущих возможных детей в пионеры и тому подобное. Я запирал неугомонную дочь в её комнате. Ограничил её свободу перемещения по городу. От университета и обратно домой. Телефонный звонок из Лиссабона заставил меня на секунду задуматься, что я гублю жизнь Али. — Пап, — прозвучал на другом проводе телефона голос повзрослевшей Антонины. — Ей уже восемнадцать, как и мне. — Я посмотрю на лицо Салазара, которому ты скажешь, что уезжаешь навсегда в СССР. Он явно будет не в восторге. — Ну, если она его любит! Давай-ка вспомним, твоё состояние, когда все были против твоего брака с тётей Идой. А ты настоял. Ты наплевал на всех. Перешёл ради неё в православие. Ты был счастлив. Дай и Али почувствовать себя счастливой, хотя бы на какое-то время. Я задумался на несколько минут, но мой консерватизм, страх и безмерная удушающая любовь к Малине победили. — Нет. И не приплетай сюда тётю Иду. — Если надо будет, я приплету сюда и своего биологического отца, который осведомлён о существовании Али. И ты знаешь, что Эдя готов удушить любого, кто мешает счастью его дорогой младшей сестрёнке. — Даже собственного отца? — А что ещё остаётся, если тот ведёт себя как собственник и последняя, извиняюсь за выражение, скотина?! Она была права. Я вёл себя, как скотина. Как ублюдок, думающий лишь о себе. Я был ослеплён любовью к Али, и это меня погубило. Погубило наши взаимоотношения. Август несколько раз приходил на порог нашей квартиры и чуть ли не слёзно умолял отпустить Малину с ним, так как без неё его жизнь не будет прежней. На третий приход я в него выстрелил из револьвера, который остался у меня со времён Первой Мировой войны, с острова Мудьюг. Господи, страшные времена, но не страшнее тех, что я провёл в одиночестве после событий с Али. Август уехал, подарив своей девушке на прощание трость. Его трость. Я позволил, точнее Ивон позволила. В 1959 году Али бросила университет в Париже, где училась на химика, и уехала в Данию, в Копенгаген учиться на физика. С того года она вычеркнула меня из своей жизни. Я не получил не единого письма от неё, вплоть до своей смерти в 1961 году. Даже не знаю, приезжала ли она на мои похороны. Хотя, с какой стати? Я угробил её жизнь. Я угробил её веру в хорошее будущее. Я! Всё я!..