У тебя сильные крылья

В такси Лель продолжал прижиматься к нему. Кажется, больше не плакал, но точно продолжал вдыхать глубоко, водил носом по коже, касался губами. Игоря трясло от эмоций: в этом своем состоянии Лель вызывал одновременно жалость и желание. И Игоря разрывало: он хотел укутать в плед, отпоить чаем и гладить по волосам, пока тот не уснет. Но даже больше он хотел сейчас вгрызться в эту тонкую шею, зацеловать до опухших губ, вдавить в матрас, и пусть плачет, пусть судорожно сжимается под ним, хватает воздух пересохшим ртом и смотрит своими нереальными — со страхом и желанием. Таксист кидал на них хмурые взгляды, но молчал. Высадил их около подъезда, только потом бросил весьма разборчиво «пидоросня» — Лель ощутимо вздрогнул — и дал по газам. Игорь проводил автомобиль задумчивым взглядом. — Хочешь, я его найду и заставлю извиниться? Лель нехотя отлип от него, даже отошел на шаг, отрицательно мотнул головой. «Мне надо тебе кое-что рассказать». — Хорошо. «Ты разозлишься». — Ты боишься меня? Лель поджал губы. Он был бледный, с растекшейся подводкой, покрасневшими глазами, такой красивый, что у Игоря мысли путались. Клинило на «присвой-присвой-присвой». «Нет». Нет. Не боится. Игорь снова притянул Леля к себе, не стал целовать — и откуда только выдержка? — но Лелю жить в этом дворе, не стоит настраивать соседей против. — Дома расскажешь. Он почти успокоился, пока добрались до квартиры. Пока открывал дверь ключом, стаскивал кроссовки, мыл руки, наливал воду в ковш. — Тебе к чаю шоколад или… Лель стягивал с себя майку. Стоял лицом к окну, тянул ткань вверх, обнажая кожу. Игорь завороженно следил за этим движением — тягуче-медленное, густое наполняло каждую жилу в его теле, заволакивало разум. А потом он оглядел обнаженную спину — темную линию позвоночника, узкую талию, острые лопатки — и его перемкнуло. Все. Кончился Игорь. Он подошел медленно, положил руки на спину, провел вниз и увидел — татуировка черной вязью вилась под лопаткой. Чернильно-черное на белом. Прижался всем телом, выцеловал по кромке волос. Лель задрожал. Ладонями прочувствовать каждую мышцу, скользнуть по бокам, вперед, огладить поджавшийся живот, поцеловать плечо. Пальцами ниже, дернуть собачку замка, потянуть молнию, притереться бедрами. Лель шумно выдохнул, Игорь куснул его за плечо. Теплый, нежный, отзывчивый. — Вкусный, — выдохнул в ухо, куснул за мочку, всем телом прочувствовал крупную дрожь. Провел языком по шее ниже, слизывая вкус: солоно и горько, маняще, дурманяще. Пальцами забираясь под ткань, находя, оглаживая, чувствуя твердое и бархатное. Прихватить зубами сильнее, выбивая очередной лихорадочный выдох. — Отзывчивый, — пальцами уверенней, сильней, крепче. Лель откинул голову ему на плечо, потянул руку назад, нашел, сжал. Сильно и уверенно. Игорь сам лихорадочно выдохнул на алеющее ухо. — Горяяячий, — простонал довольно, резко развернул, прижался губами к губам, протолкнул язык внутрь. Притерся бедрами. О даа, так хорошо, хорошо… Но мало. Потянул Леля за собой, тот открыл глаза, посмотрел осоловелым взглядом — еще светлее, еще прозрачнее, в нем ни одной осмысленной мысли, только он — Игорь. Игорь стукнул по выключателю, неуверенно разожглась лампочка. Лель весь тут же сжался, опустил голову. Игорь схватил его за подбородок, заставил смотреть. — Мой красивый, — снова жарким шепотом на ухо. — Хочу смотреть, хочу видеть. И снова взгляд теряет всякую осмысленность. Игорь уронил Леля на постель, уперся коленом, завис над ним. Сказал уже совсем другим тоном: — Выше. Лель заполз на локтях, не отрывая взгляд от его лица, забрался полностью, почти уперся головой в стену. — Хороший мальчик, — Игорь улыбнулся. Подцепил пальцами джинсы вместе с бельем. — Подними бедра. Лель изогнулся, вызывая внизу живота болезненный спазм. Игорь невольно зарычал, рванул джинсы к коленям — пришлось повозиться, стаскивая их полностью. Блядская узкая шмотка. Лель раскинулся перед ним — худой, обнаженный, почти белый — у Игоря в мозгах коротило от этой картины. От того, что можно — вжимать и метить, ласкать и нежить. От того, что Лель смотрит так и хочет так… Игорь согнул Лелю ногу в колене, наклонился, лизнул бедро. Укусил нежно, почти не сжимая зубы, не оставляя следов, повел языком выше. Лель всхлипнул. Думать не получалось. Игорь и не думал. Не думал, когда лизал, когда вбирал в рот, когда вдавливал палец. И даже когда отрывался, дергал молнию на брошенном возле дивана рюкзаке, доставал презервативы и смазку, тоже не думал. Лель дрожал всем телом, Лель пальцами сжимал простынь, Лель отчаянно кусал костяшки пальцев и дышал громко-громко. Выгибался и запрокидывал голову, обнажая шею. Игорь прижимался к шее губами, прикусывал адамово яблоко, целовал пересохшие губы, шептал бессвязное: «Мой мальчик, хороший мальчик, красивый, сладкий, мой». — Какой же ты… Фей. Фей. Феечка. Было жарко. Футболка липла к коже, джинсы тоже — едва удалось стащить с бедер, похуй. «Бери-бери-бери». Лель отзывался на каждое прикосновение, на уровне тела чувствовал, чего хочет от него Игорь — перевернулся на живот сразу, стоило только чуть-чуть подтолкнуть руками. Выгнул спину, встал на разъезжающие колени, прижался грудью к одеялу. И Игорь разглядел — ровная строчка под лопаткой: «На краю безраздельной безбрежности, вечности я стою». Электрическим импульсом прошило в мозгу. Дай мне свою руку, держи меня крепче на краю. На краю безраздельной безбрежности, вечности я стою. Игорь толкнулся резче, Лель вздрогнул, инстинктивно попытался отстраниться, Игорь удержал его за бедра. Закусил губу до крови, почувствовал во рту солоноватый привкус, замер за мгновение и продолжил медленно, невыносимо медленно, жарко, узко, твою мать, сейчас мозги отключатся. — Лееель, — протяжно на выдохе, собирая в кучу остатки самообладания. Мне не легко быть с тобой, но ты видишь — я здесь. В спешности дня, в спокойствии ночи я есть. Наклонился, выцеловал покрытую испариной спину, мягко качнулся вперед. Дьявол. Он сорвется. Сорвется. Он… Толкнулся медленно, еще раз, мягко, продолжая целовать, гладить дрожащими от напряжения руками — перед глазами плыло. Я с тобой, На любых дорогах и в огне. Ты — мой путь, Мой безумный образ в голове. «Мой безумный образ в голове». Игорь пропустил руку ниже, сжал, задвигал рукой быстрее. Лель задышал еще громче. «Мой безумный образ в голове». Быстрее, глубже, резче — до ярких звезд перед глазами, до огненно-оранжевого под веками, до хрипа, до рычания, до вязко-влажного на пальцах. Лель рухнул на постель всем телом, сжал Игоря внутри, и Игоря продрало удовольствием следом, свело судорогой, не выплеснуло — выломало. Он рухнул рядом, обхватил Леля, вжал в себя. Загнанно дышал, касаясь губами мокрого лба. — Мой. Мой? Лель поднял на него глаза. В зрачках твоих глаз отражаясь, я в них остаюсь… В лазуревых глазах — почти — счастье. Почти-почти-почти. Сердце забилось больно, в самые ребра. Игорь с трудом протолкнул в горло воздух — он резанул легкие изнутри. Какого хрена? — Схожу в душ. Лель схватил его за руку, когда тот вставал с дивана, потерся щекой о раскрытую ладонь, как котенок, посмотрел с каким-то затаенным испугом. — Все хорошо, — Игорь заправил ему прядь за ухо, лихорадочно пытаясь дышать. — Я здесь. Мне не легко быть с тобой, но ты видишь — я здесь. Он влетел в ванную, оперся руками о раковину. Руки дрожали. «Что ты сделала? Что ты сделала? Я убью тебя! Ты слышишь меня, я убью тебя!». Врач говорил, что воспоминания будут возвращаться постепенно. Смутными образами, запахами. Врач говорил, что, возможно, он никогда не сможет вспомнить всю свою жизнь, что к этому тоже нужно быть готовым. Игорь был готов к тому, что не вспомнит ничего. Но к этому он был не готов. Воспоминания нахлынули разом: сначала быстрыми, нереалистично яркими картинками, а потом звуками и эмоциями: алые ранки на длинных пальцах, грохот поезда, злость. Слишком много, слишком… Игорь вцепился пальцами в раковину, его кружило, мутило, как на американских горках, горьким поднималось к самому горлу: смотри на меня, смотри, смотри, твои проклятые глаза! Он бросился к унитазу, и его вырвало. Ты сводишь меня с ума! Я такой псих рядом с тобой. Посмотри, посмотри, что ты со мной делаешь? Тише-тише, я не уйду, не уйду. Я здесь, я здесь, видишь? Все хорошо, я здесь. Пожалуйста, не бойся меня. Ты только не бойся. Ненавижу! Я ненавижу это! Ты, ты, все ты! Эй, пообещай мне, пообещай мне, феечка. Ты должен уйти, если я наврежу тебе, ты должен будешь бросить меня. Пожалуйста, береги себя. Ты не должен прощать мне такого, пообещай мне. Тебе не нужен такой псих... Белов поднялся с колен, нервным движением стер с губ остатки рвоты. Поднял голову, больным жгучим взглядом разглядывая себя в зеркале. Бледный, с воспаленными губами, жуткий, в глазах столько темного, что — почти — непривычно. — Привет. Отражение ухмыльнулось в ответ. Руки слегка дрожали, когда выдавливали на щетку остатки зубной пасты. Белов тщательно вычистил изо рта вкус своей памяти, разделся, включил душ на максимум и залез под воду. Блаженно закинул голову. Сильные струи били по лицу, скатывались вниз, смывая… все. Хорошо. Как же хорошо. Что ж, Игорь, ты неплохо постарался. Даже хватило духу сбежать. Даже хватило духу завалить парня. Белов выкрутил воду на холодную и едва тихо зашипел. А потом тихо рассмеялся. Забавно, насколько все проще, когда не знаешь, кто ты. Как весело создавать себя заново. Каким глупым оказывается все остальное, когда потерял самое важное. Без чего нет никакого смысла жить. «Мы квиты», — сказала Катя. — Мы квиты, может быть, ты вспомнишь». — Сука. Руки больше не дрожали. Белов выбрался из ванны, отдернул мокрую занавеску и подхватил полотенце. Тщательно вытер волосы — слишком отросли, нужно бы подстричь, и в тренажерку ходить почаще, запустил себя… И ремонт сделать, ну что за дыра, и здесь его Лель жил столько времени один? Как раз накопления пригодятся. Хотелось бы Леля на море свозить, конечно… Свозит зимой. Когда он вышел из ванной, Лель сидел, забившись в угол кровати. Из кокона одеяла виднелась только напряженная мордашка. Белов прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на обнаженной груди. Он не стал одеваться, даже не повязал полотенце на бедрах. Лель скользнул по его телу взглядом, сглотнул и вспыхнул. Кончики ушей снова заалели. Белов довольно ухмыльнулся, и Лель ощутимо вздрогнул, увидев эту ухмылку. Еще сильнее напрягся, почти впился взглядом — во взгляде взрывная смесь страха и вины, и эти эмоции будоражили, заводили. Лель ведь выдержит еще один заход? Маленький напуганный Лель. Белов прикрыл глаза, переживая спазм животного желания и острую, колющую под сердцем нежность. Плавным движением оторвался от косяка и медленно подошел, и с каждым шагом черные зрачки в невероятных лазуревых глазах расширялись: то ли от страха, то ли от желания. Белов протянул руку. — Дай телефон, — сказал он. Не просил. Лель тут же резко дернулся к подоконнику, вытянулся, отчего одеяло сползло с плеч, обнажая белую кожу. Ни одной болезненно-собственнической метки. Игорь был очень осторожен. Лель заслужил эту нежность. Белов взял протянутую пластинку смартфона, быстро ввел графический ключ — взгляд Леля стал еще более ярким, к страху и вине прибавилось недоверие, — и полез в СМС. Он хорошо знал мать и неплохо изучил Леля, если это была СМС, то она все еще здесь. «Ты убил моего сына!» Это была не злость. Чистая, ничем не замутненная ярость, наверное, она могла бы быть ярко-белой, если бы у нее был цвет, она бы восхитительно смотрелась с кровавой пеленой, застилающей глаза. «Убил моего сына». Да как она посмела? «Что ты сделала? Я убью тебя! Ты слышишь меня, я убью тебя!». Лель затрепыхался, Белов перевел на него взгляд и увидел, как он забирается с головой под одеяло и дрожит. Лель мог бояться этой его ярости, но никогда не убегал. Белов вздохнул. Забрался на кровать и беспардонно влез в чужой кокон, схватил Леля за руку и потянул на себя. Лель не сопротивлялся, Белов упал на бок, притянул мальчишку к себе и обнял. Оплел руками и ногами, всем своим телом, укутал собой, и вдруг осознал, что ему страшно. Что сердце бьется слишком быстро и слишком сильно, что горло перехватывает спазм. И, только почувствовав неровное дыхание Леля у себя на груди, успокоился. Страх отпустил. Лель был рядом. Лель был с ним. Несмотря ни на что с ним. — Прости… — рвано сказал Белов в рыжую макушку. — Я оставил тебя одного… Прости. Лель попытался возмущенно завозиться, но Белов только сильнее прижал его к себе. — Неважно, по какой причине, я не должен был оставлять тебя одного. Я обещал, что этого не случится, но я позволил себе не выполнить это обещание. Я позволил ей сделать это. Я позволил ей написать тебе эти ужасные слова, и наверняка они отпечатались у тебя на подкорке. Прости меня. Я знаю, что в тот день они приходили к тебе. Все, что они наговорили тебе тогда, — неправда. Лель замер в его руках. — Глупая маленькая феечка, ты не должен был им верить. Ты должен был верить мне. Но это тоже я виноват, я позволил им найти тебя. Прости… Я люблю тебя. Иногда в этом хрупком теле было слишком много силы. Лель вывернулся из объятий и навис прямо над ним, неверяще заглядывая ему в лицо. Белов видел этот вопрос в его глазах: «Ты никогда не говорил мне этого». — Я люблю тебя, — сказал Белов. Он перехватил чужую тонкую руку, стянул напульсник и прижался губами к уродливым шрамам. — Я тебя люблю. И совсем не важно, помню я тебя или нет. И уж точно не важно, помню ли я себя. Верь мне, феечка. Лель всхлипнул. Кивнул. Ткнулся лбом Белову в грудь и беззвучно заплакал.