У тебя сильные крылья

— Я рисую им крылья, сожженные солнцем, и прочерки / Их оторванных лап, с сетью грез так отчетливо схожие. Этот клуб не был похож на то место, где Игорь сорвался в прошлый раз. Не было вульгарных неоновых вывесок, сладковато-липкого воздуха и разгоряченной душной толпы. Но Игоря все равно слегка потряхивало, подхватывало огнями, музыкой и темнотой — знакомым, пробирающим до мурашек голосом Чаки, ложащимся на их дурацкие знакомые строки, осознанием, кого он увидит на сцене, стоит только бросить взгляд. Он чуть легкие не выплюнул, пока бегал, он думал, устанет так, что никаких сил не будет на эмоции. И он действительно еле доволок ноги до душа. Кофейно-ванильный гель для душа пах, как кожа Леля. До прозрачности тонкая, до умопомрачения притягательная, по которой бы водить кончиком языка, которую сжимать бы пальцами до синяков, которую бы нежить и метить… Скрутило жарко и больно. Он потом обреченно смеялся под ледяными струями, и руки дрожали то ли от холода, то ли от острого удовольствия. Он шел в этот клуб так медленно, что неизбежно опоздал. И страх, что Чаки ему этого не простит, если заметит, слегка его отрезвил. Но он нырнул в мягкую, наполненную музыкой и огнями тьму, и его повело снова. — И корежатся крылья, и сыплют пыльцу непомеркшую, — бил по нервам хрустально-чистый голос и жуткие слова. — На глаза мои, руки и грез разноцветное месиво. Игорь не смотрел на сцену. Не хотел смотреть. Подошел к бару – может, взять чего-нибудь алкогольного? Чтобы успокоиться. Чтобы разжечь в себе из искры пламя, чтобы забить на это глупое желание заботиться, чтобы прижать сильно и больно к любой поверхности. И к себе. Пожалуй, не стоит. — И черта получается чистой и точною, / Как слова твои: / Спи. Мои сети / Достаточно / Прочные. И людям нравятся такие песни? На Игоря они нагоняли какую-то иррациональную жуть. И что-то еще. Что-то живое под кожей. Он вскинул взгляд вверх. На Леле были блядски узкие черные джинсы и блядски откровенная черная майка, оголяющая шею, и ключицы, и руки, оттеняющая кожу… Тонкие музыкальные пальцы на струнах гитары, чужая ухмылка на влажных губах, собранные в высокий хвост волосы. Игорь жадно сглотнул. Сука-сука-сука. С него хватит. Финита ля, Лелюшка, поиграли и будет. Весь гребаный мир сузился до бледного лица, до скрытых браслетами запястий, до тонкого беззащитного горла. Всеми своими оголившимися инстинктами Игорь чувствовал Леля даже на расстоянии. Все эти инстинкты накалились и плавились, и, когда Лель нашел его глазами, что-то натянулось между ними, зазвенело, ударило током по нервам. И Лель больше не отрывал взгляд. Смотрел прямо, и Игорь точно знал, что в нереальных глазах сейчас бурлит больше чувств, чем он когда-нибудь видел. О, он увидит. Он обязательно увидит еще и еще больше. Толпа ревела и свистела, толпа заводилась, Игорь бы видел, как счастливо сияет Чаки, как одобрительно улыбается Саня, как администратор разрешает сыграть еще одну песню. Но он видел лишь Леля: как гитара сменяется флейтой, как приоткрываются губы, как напрягается горло. Игоря вело. Игорь терял контроль. Он бы сорвался с места сразу, как только ребята ушли со сцены. Как только заиграла другая группа – та самая, ради которой большинство здесь и собралось. Но кто пустит его в подсобные помещения? Держи себя в руках, Белов, держи себя в руках. А неплохая группа, кстати, нужно будет потом у Чаки название спросить. Охуеть, как тяжело держать себя в руках, когда на Леле висит какая-то размалеванная деваха, прижимается мягкой грудью, смотрит с нескрываемым обожанием. — Ну как мы тебе? — Чаки почти кинулась на него, обняла, тут же отпрянула и принялась обниматься с Саней. — Понравилось? — Вы смотрелись отлично, — ровно сказал Игорь, чувствуя внутри нарастающее бешенство. Лель смотрел на него. Подведенные черным глаза казались еще светлее, еще больше, еще нереальнее. Но сейчас расширившиеся зрачки почти затапливали всю радужку, словно Лель обдолбался чем-то в темных коридорах. Или его невероятно штырило от эмоций: от музыки, от рева толпы, от этой девахи с яркими губами. Финита ля… Игорь выбросил вперед руку, схватил Леля за локоть и дернул на себя. Деваха что-то недовольно мявкнула и отцепилась, Лель врезался всем телом в Игоря и замер. — У тебя ее помада на губах, — он провел большим пальцем по его нижней губе, размазывая алый след. Лель смотрел завороженно, не делая попыток отстраниться, и уже самого Игоря штырило от этой покорности, от этого взгляда, от тепла кожи. Он бросил взгляд на удивленную деваху и улыбнулся. И резким движением впился в мягкие губы поцелуем. Деваха взвизгнула, Лель удивленно выдохнул в его губы. Игорь чувствовал только ярость. Отстранился, отпустил чужую руку, бросил сразу всем: — Я домой. Чаки смотрела неодобрительно. Он развернулся резко, провел пятерней по волосам, зачесывая их назад, и неспешно пошел из зала. Заебало. За-е-ба-ло. В спину ему неслось надрывное: — Ты смотришь, смотришь, смотришь, и молчишь, слова больные мне углем жгут мое застуженное горло, я много пью, проталкивая в глубь их, я много говорю, смеюсь и ною. Смотрю и думаю, что было по-другому. Домой не хотелось. Не хотелось сидеть в пустой квартире, ждать возвращения Леля, что-то говорить, извиняться или ставить условия, или делать вид, что все нормально, что ничего не случилось, что Игорь не измотал себе нервы в хлам и не попытался сделать то же самое с Лелем. — Ты мудак, Белов, — Игорь запрокинул голову к небу, но там была лишь черная городская муть. Вот бы выбраться за город, лежать на траве или крыше, смотреть на звезды. — Ты же сам обещал ничего от него не требовать. Просто хотел быть рядом. Он же не виноват, что ты… Тело впечаталось в его спину со всей дури — Игорь едва устоял на ногах от неожиданности — оплело руками, ткнулось носом в шею, замерло. Запахло одеколоном и потом, ничего общего с кофейно-ванильным. Игорь почувствовал, как Лель дрожит. — Все хорошо, — он горько усмехнулся и погладил костяшки пальцев, сцепленных у себя на животе. — Я здесь. Я не ухожу. Лель расцепил руки, обогнул его, показал несколько жестов. «Я не хотел», — разобрал Игорь. — Чтобы я тебя целовал? Глаза Леля испуганно расширились, он отрицательно замотал головой. — Чтобы она тебя целовала? Лель кивнул. — Хорошо, — Игорь вздохнул. Подводка под левым глазом слегка размазалась, на губах больше ни следа помады, но губы какие-то опухшие, словно их остервенело терли – вот в уголке корочка неаккуратно содрана, кровит. Облизать бы… — Ты можешь вернуться, со мной все нормально, — он попытался мягко улыбнуться, но, кажется, получилось устало. — Вам есть что отметить. Я немного пройдусь и возьму такси, вернусь раньше тебя. Лель смотрел прямо и нечитаемо, поджимал губы и выглядел так, словно хотел что-то сказать и злился, что не может этого сделать. «Нужно найти специалиста, — подумал Игорь. — Если это не физиология, наверное, еще можно что-то исправить. Может, мама знает контакты хорошего психолога…» Лель сделал быстрый шаг вперед и неловко ткнулся губами в его губы. «Она говорила что-то о… Что?» Что? Лель отстранился, залился краской, Игорь увидел, как заалели кончики ушей в свете фонарей. — Ты, — голос внезапно осип. — Можно? Лель покраснел еще сильнее. Черт возьми, какая прелесть. Игорь мягко притянул его за талию, лизнул ранку в уголке губ, провел языком смелее, прихватил губами нижнюю губу. Улыбнулся в поцелуй. — Поехали домой? Лель ткнулся носом в его шею, задышал часто-часто. — Ты меня нюхаешь что ли? — Игорь тихо засмеялся и вдруг почувствовал влагу у себя на коже. — Плачешь? Лель только прижался ближе. Игорь погладил его по волосам.