У тебя сильные крылья

Что в пацане было пиздатого, так это то, что он не доебывался. Смотрел, конечно, вопросительно, но на уши не приседал: куда мы, чего ты, зачем тебе это? Конечно, в другой реальности он бы наверняка присел, но в этой — не свезло — мог только молчать, смотреть и дергаться из крепкой хватки. Хер там, из хватки Белого еще никто не выворачивался, а вот уворачиваться самому — от пронзительно-острых вопросительных глаз – было проще простого. Стой себе у поручня, пали в окно — на элке было бы быстрее, но после сегодняшнего Белов к электричке не скоро подойдет, уж точно не в охапку с рыжим. Так что на автобусе самое то, ничего, не рассыплется. Куда мы? Чего ты? Зачем тебе это? Белов в душе не имеет, нахуя ему это. Лель как-то тяжело, драматично даже — Белов чуть не взвился на месте, тоже мне, королева драмы, принц Гамлет, ебаный раскаявшийся Раскольников — вздохнул, дернул рукой еще раз для проформы и перестал вырываться. Пристроился рядом, уставился в окно, прижимался ближе, когда камикадзе-водитель, обрадованный отсутствием пробок, лихачил на поворотах и резко тормозил на светофорах. Белову ладонь жгло сквозь тонкую ткань клетчатой рубашки, горело в уголке глаза медно-рыжим, маячила в башке лихорадочно-алым огромная кнопка «Следить за рыжим! Следить за рыжим! Следить…». Чтоб не сиганул в открывшуюся дверь, а потом под колеса несущейся легковушки. Потому что ну нахуй ему не сдались кошмары по ночам, ощущение беспомощности, понимающий дядя в кожаном кресле: «Ты не должен брать на себя эту ответственность. В произошедшем нет твоей вины». Он повернул голову к Лелю еще до того, как тот коснулся его плеча — всеми своими оголившимися инстинктами почувствовал не движение даже, взгляд — тонкая ладонь зависла в воздухе, потом продолжила движение. Коснулась кожи чуть ниже рукава футболки, погладила. Огромные прозрачные глаза смотрели успокаивающе. Все хорошо. Все хорошо. Хорошо. Белов криво ухмыльнулся. Красная кнопка в голове чуть притухла, перестала отчаянно мигать, засветилась ровным светом. Прохладные пальцы продолжали гладить кожу, Белов усилием заставил мышцы расслабиться, посмотрел на сцепленные на остром локте пальцы. Костяшки аж побелели от напряжения. — Больно? — внезапно осипшим голосом спросил он. Лель отрицательно мотнул головой и перевел взгляд в окно. До Сокольников добрались где-то за час. Белов особо не вникал ни в маршрут, ни в стрелки часов, продолжал держать Леля за локоть, перетащил за собой с автобуса на троллейбус, там так же встал у окна. Но теперь скользил бездумным взглядом по бледному острому лицу. Вот не дашь ему восемнадцать – пятнадцать как пить дать: в рост вытянулся, в плечах девка девкой, узкий весь какой-то, щеки впалые, чуть ли не голубые. Хотя для пятнадцати кожа слишком чистая, у них к девятому классу прыщи никого не обошли – девки столько косметики на лицо клали, что она чуть кусками с них не падала. Белова тоже обсыпало, не так чтоб совсем пиздец, но особо буйный период оставил на скуле пару мелких шрамов. В принципе, ему норм, он на рожу не то чтобы смазливый, но девок прет, че еще нужно? А у этого кожа как из рекламы, как попка, мать его, младенца. Был бы вообще бесцветный, если бы не веснушки и не ресницы эти рыжие. В парке уже набилось народа. Мамы с детьми, парочки за ручку, подростки на роликах. Не сидится людям дома с утра пораньше. Каникулы же. Счастье невиданное. Он чуть притормозил, подставил лицо солнцу. Тепло уже, весна выдалась мерзкая, с дождями и затянутым тучами небом, а тут уже неделю как солнечные деньки. Лель рядом с ним тоже замедлился, расслабился даже. Посмотрел по сторонам с детским любопытством, задержался взглядом на солнечных лучах в листве, на продавце шариков, на измазанном в чем-то мальчугане. Женщина рядом с ним — наверное, мать — вытирала его щеки краем длинной юбки и улыбалась. И у мальчугана чуть ли щеки не лопались от ответной улыбки. — Мороженое будешь? Лель обернулся на него, посмотрел удивленно-испуганно — смешной. Белов указал на палатку с мороженым. — Пошли, ткнешь пальцем, какое хочешь. Лель ткнул в ванильное, Белов фыркнул на это — вот скука – взял два. Всучил одно Лелю, второе тут же куснул на зуб. Не то чтобы он любитель, но иногда, в такие вот солнечные дни, почему бы и нет? Они медленно брели по дорожке вглубь парка, молчали. Противная нить в груди, кажется, совсем перестала тянуть и дергать, и Белов чуть расслабился. — Здесь направо, — мягко кивнул он, отпуская чужой локоть. Ну не даст же деру этот малахольный? Да даже если и даст – вы посмотрите на него, он же и от ребенка не убежит. — Нам вроде пятый павильон нужен, если мне память не отшибло. Ты в фелинариуме был? Лель чуть нахмурился, судя по всему, вообще не понимая, о чем речь. — Ну, может, тебе понравится, — Белов пожал плечами, указывая в сторону. На вывеске-плакате раскинулась красивая пушистая кошка. Лель перевел недоверчивый взгляд на Белова, потому снова на вывеску. Кончики его ушей заалели. — Чего? — Белов ухмыльнулся. — Думал, я тебя в дурку веду? В павильоне пахло кошачьей шерстью, кормом и наполнителем. Билеты им продала молоденькая девчонка — два взрослых, спасибо — коротко-розово-стриженая, улыбнулась. Белов не особо обратил внимание, следил, как начинает нервно покачиваться на носках Лель, тянет голову, высматривая что-то в дверном проеме. Белов вручил ему билет, и Лель сразу же дернулся вперед, почти вприпрыжку подскочил ко входу — никто там билеты не проверял — потом оглянулся назад. И в его взгляде было не «Можно?», а «Ну ты идешь?». Белов хочет съебывать отсюда, вот прямо сейчас. Белов улыбается. Белов улыбается, когда Лель с ебучей счастливой улыбкой таскает его от кошки к кошке; когда Лель заглядывает в кошачьи домики, выискивает их на «деревьях», когда Лель садится на корточки и ждет, пока особо пушистая — Белов читал на табличке, но уже забыл породу — подойдет сама, ткнется носом в лицо. Лель целует кошку в ответ, та фырчит и вылизывает ему нос. Белов улыбается и чувствует, какую-то тяжелую усталость. Он садится в ближайшее кресло и смотрит уже оттуда. Лель продолжает ходить по павильону, читает таблички, гладит все пушистое, до чего только может дотянуться. И все время оборачивается на Белова, ищет его взглядом – как-то лихорадочно ищет, будто боится, что тот исчезнет, — и от этого снова дерет где-то под ребрами. Лысая кошка — канадский сфинкс — прыгает ему на колени. Она просто охрененная на ощупь, и Белов окончательно расслабляется. Глаза режет.

***

— У меня аллергия на кошек, — наконец сказал он, высморкав целую тонну салфеток. Еблище у него сейчас, наверное, – закачаешься. В последний раз его так расхерачивало в гостях у отцовского начальства. Там такой здоровенный котяра — это вроде мейнкун называется, свинота размером с собаку, — потерся о всего Белова всеми боками, потоптался на коленях, ткнул хвостом в нос. У Белова тогда глаза были, будто он неделю не спал и все это время нюхал и рыдал, как пятилетняя девчонка. — Нормально все, — Белов ухмыльнулся, разглядывая обеспокоенное лицо Леля. В этих бесячих глазах сейчас – удивление, непонимание и благодарность, благодарности больше всего, и от этого как-то приятно печет под ребрами. «Зачем?» — все-таки в этих глазах. Можно сделать вид, что не понял вопроса. — Слушай, — Белов выкинул последнюю салфетку в урну, шмыгнул носом, на проверку втянул воздух. Вроде дышится. — А ты, может, есть хочешь? А то че я тебе чаю налил, мороженку сунул. А котлеты-то уже лет сто как переварились. Лель покачал головой. — Не голодный? — недоверчиво протянул Белов, — Хотя что я тебя спрашиваю, по тебе же видно, что ты нихрена не жрешь. Пошли в «Мак» сходим. Сожру «Биг-тейсти» за милую душу. И картохи охота. В «Маке» Лель осилил «Биг мак», полпачки средней картошки и ноль пять «Колы». — Будем считать, что это мороженое сбило тебе аппетит, — хмыкнул Белов, тягая картоху с его подноса. Свою порцию он уже умял. — Может, ты просто не по фастфуду? Котлет дома всего ничего осталось, имей в виду. И, зевнув, положил голову на сложенные перед собой руки: — Чет меня разморило. Домой они попали к вечеру. Че-т шатались по городу — молча, конечно, — Белов почти привычно сомкнул свои пальцы на чужом локте, потом сполз ими на предплечье, так ему было спокойнее, наверное. Не хотелось задумываться ни о причинах, ни о косых взглядах, ни о том, что на косые взгляды было совершенно плевать. К вечеру чуть ноги не отвалились — полгорода обошли, наверное. Лель так вообще скатился на пол прямо в коридоре, сел и всем своим видом объявил, что больше вставать не собирается. Ничего, целее будет. Белов прошел на кухню, скептически оглядел содержимое холодильника и вернулся в прихожую. — Надо было в магаз зайти, что ли. Может, сходим? Лель сжал губы в узкую полоску, поднял руку и медленно, выразительно показал ему фак. Белов вскинул голову и рассмеялся.