У тебя сильные крылья

Снилась ебаная херня. Белов так и сказал. Проснулся, уставился в потолок, вспомнил: темные пятнышки синяков на запястьях, тугие ребра под пальцами, острые лопатки, прижавшиеся к груди. Выдавил зло и хрипло: — Ебаная херня. Медь, зажатая в кулаке, невозможно-прозрачная синева перед глазами. — Ебаная мерзость. В трусах липко и холодно. Доброе, мать его, утро. Приятных, мать его, сновидений. Хорошо хоть физиологических подробностей не помнит, иначе только с разбегу лбом на штырь, а так терпимо, трусы в стирку, себя в душ, рыжего пацана за шкирку и на выход. Что на него вообще вчера нашло? Как вообще можно было ехать трахаться с бабой, а влипнуть в незнакомого парня с подтекающей крышей? Белов потянулся к телефону, раздраженно цыкнул, когда дисплей холодным светом резанул по глазам, с отвращением оттянул мокрую ткань. Циферблат услужливо показывал три ночи. Чего не спится, легли часа два назад, вот же бесячая хрень. Белов стянул с себя трусы, нашарил салфетки под кроватью, обтерся. Снова уставился в потолок. Спать не хотелось. Было как-то неспокойно, почти нервно, мысли оголтело бились о черепную коробку, но ничего толкового туда не приходило. Белов терпеть не мог такое свое состояние. Сейчас либо надавать кому-нибудь по наглой роже, либо задрать чью-нибудь короткую юбку. Не Катину, той подавай прелюдию, ее не нагнешь за мусоропроводом, держа банку пива в одной руке. Медь, струящаяся сквозь пальцы, невозможно-прозрачная синева, подернутая пеленой, приоткрытый в немом выдохе рот… Нагибать кого-то расхотелось. Нахуй. Белов вскочил с кровати, чуть подпрыгнул, чувствуя, как энергия бьет по нервам, и быстро натянул на себя шорты с футболкой. Вышел из комнаты. Дверь в гостиную была приоткрыта, Белов ее плотно закрывал, точно помнит, – значит, рыжий шароебился по квартире. Может… Он метнулся в прихожую: ключи заныканы за жестяной банкой с мелочью – не бог весть какой тайник, но когда он был мелкий, маман как раз туда ключи прятала. Ключи были на месте. Дверь была закрыта. Медь, зажатая в кулаке… Нахуй. Нахуй. Нахуй. Побитый плеер валялся тут же, рядом с банкой, обмотанный дешевыми наушниками. Хорошие беспроводные сдохли на прошлой неделе – жалко, с этими бегать вообще невозможно, но лучше так, чем вообще без них. С музыкой в ушах всяко лучше, чем с мыслями в голове. Не влип же он, в самом деле, в пацана с подтекающей крышей. Ночь пахла духотой и выхлопными газами. Белов запрокинул голову вверх, тщетно пытаясь разглядеть звезды, — ничего, только невыразительно-черная муть — и рванул с места. «Ты — мой вдох, мой край, // Ты — мой бог, мой рай, — рвала музыка барабанные перепонки. — Просто так тебя хотел, // Я не знал что ты — предел». Херня какая-то, просто херня. Кошек понесло смотреть. С детства не переносил мерзких тварей, а тут здрасти, присаживайтесь на колени, я вас поглажу, я бы, конечно, лучше рыжего на эти колени… Блядь, блядь, блядь! «И что мне скажут на это — // Дышать, не сдаваться, // Не слышать, не видеть, // Не думать, держаться». Худые бедра с алыми пятнами от его — Белова — пальцев… «Все зря! Ты же знаешь все зря… // Не могу без тебя». Он рванул сильнее, едва касаясь ногами асфальта. Быстрее, чем когда уносили в такую же душную ночь ноги от раззадоренной, пьяной, жаждущей их крови толпы – Гера матерился и тянул его за руку, Белов смеялся, вытирал кровь с разбитых губ и бежал, бежал, словно отрастил крылья за спиной. «Я искал, летел, бежал, // Я не знал, что ты — финал!». Крылья он отрастил сегодня. Легкие горели огнем, когда он домчал до парка, ноги болели – мышцы ему спасибо не скажут за такой марш-бросок без разминки сразу после сна. Он промчался по вымощенной камнем дорожке, взлетел на мост, почувствовал дуновение прохлады от застоявшегося пруда, рванул дальше. Перед глазами черное смешивалось с алыми всполохами, ноги несли его дальше, он бежал, не разбирая дороги, не разбирая слов в наушниках, не вспоминая, не вспоминая, не вспоминая… Дышать уже не получалось — и думать не получалось тоже. Белов хрипло рассмеялся в ночь. Ноги отказали дома. Он только вошел в квартиру, и его тут же опрокинуло на пол. Белов оперся спиной о закрытую дверь, уставился взглядом в закрытую дверь гостиной. «Это же просто сон, — ворочалась в ватной голове вялая мысль, — Какого хуя меня перемолотило от обычного сна?». Белов с трудом встал, бросив наушники с плеером прямо на полу, и побрел в комнату. Рухнул на кровать и сразу же отрубился. Утром ныли все мышцы, будто Белов не только бегал, но еще и акробатикой занимался всю ночь напролет. Зато сон поистерся и вообще в свете солнечных лучей не казался чем-то из ряда вон. Он же подросток в конце концов, у них встает на все, куда в теории можно присунуть, а тут пацан, похожий на девку. Самое яркое впечатление дня, вот и приснилось. Не был Лель похож на девку. Нет, ну при достаточной доле воображения вполне сойдет за худощавую девочку-подростка, особенно если обрядить его в платье, мордаху там разрисовать. Но при достаточной доле воображения и Белов ничего себе бабенка. Плечистая и немного угловатая, но даже немного смазливая. А у рыжего лицо смазливее некуда. Белов встал с кровати, чуть нагнулся, потянувшись пальцами к полу, скривился. Деревянный он, конечно, для таких загибов. Да и вообще, кто с утра тянется, совсем мозги отказались. Чаю белому человеку. Кофе. Коньяку. Из кухни доносились звуки жизни. На секунду Белов даже подумал, что родители вернулись раньше времени, мать жарит яичницу, отец залипает в телефоне, изредка бросая недовольные комментарии, и сейчас они поедят и серьезно обсудят, что водить домой левых парней нельзя. Нельзя. И в тем более если эти рыжие парни собираются помереть нахрен. «У меня скоро кукуха поедет об этом думать». Лель хозяйничал на кухне. Уверенно, без малейшей доли стеснения, стоял там перед плитой в беловской одежде, великоватой ему на пару размеров, дирижировал в воздухе плоской лопаткой — наверное, напевал что-то у себя в голове. Белов прислонился плечом к холодильнику и смотрел. Тощий, нескладный, белокожий. С этими острыми позвонками, длинными пальцами, розовыми раковинами ушей. Таким он ему и приснился, ничем не приукрашенный, но в башке все равно что-то переклинило, раз во сне… — Блины, что ли? Лель резко обернулся, выставив перед собой лопатку, посмотрел испуганно и при этом решительно, и Белову стало смешно… И как-то щемяще нежно. — Не бойся, все свои, — он улыбнулся, хотя хотелось сказать что-нибудь насмешливое, прошел на кухню и рухнул на стул. — Мой нос чует блины. Лель отвернулся, подхватил со сковороды золотистый кружок и шлепнул на тарелку. — Не блины? — Белов присмотрелся. — Оладьи? Эти ваши… ебаные панкейки? Лель кивнул.  — Тоже дело. Будь хорошим человеком, дай варенья из холодильника. Ты, я смотрю, освоился, — не удержался и поддел его Белов, забирая из чужих рук холодную баночку, случайно касаясь теплых пальцев. Лель весь нахохлился, глянул с вызовом, но Белов видел — смутился. Покраснели кончики ушей. Милота какая. — Спал нормально? Лель вернулся к плите: положил лопатку на блюдце, разлил по сковороде две порции теста, покрутил в воздухе ладонью. — Не очень? — постарался интерпретировать этот жест Белов. — Пятьдесят на пятьдесят? Просыпался, вставал пить воды? Лель кивнул. — Я чет тоже просыпался. Снилось… всякое. Белов заткнулся. Лель поставил чайник. Было неловко. Белов чувствовал себя нежеланным гостем в собственной квартире, и это бесило. Бесило вот так смотреть на тонкую напряженную спину. Бесило не знать, что сказать. И конечно бесило ничего не услышать в ответ. Как люди вообще терпят друг друга? Что происходит, чтобы двоим, троим и более людям стало друг с другом комфортно? Просто терпимо? Ты просто пиздишь что-нибудь уместное, тебе отвечают что-то отдаленно интересное, и так, слово за слово вы понимаете, что вам норм вместе? Это все? Единственное, что нужно, – это иметь подвешенный язык? Как Лель сходится с людьми? Как Лель находит кого-то, с кем ему будет «норм»? Как кто-то в мире поймет, что Лель… Лель поставил на стол кружку с чаем. Белов не задумываясь протянул к ней руки, почувствовал горячее ладонями, улыбнулся. — Спасибо. И Лель улыбнулся в ответ. У Белова ком встал в горле. Больше не хотелось говорить, да и смотреть не хотелось, но не прятать же глаза, когда Лель заканчивает с блинами, ставит тарелку на стол, сам садится напротив. Сам смотрит так, как не смотрят обычные люди, прямо и пристально, без малейшего смущения. Кто его вообще учил манерам? Слышал бы Гера, как он жалуется на чужие манеры, обсмеял бы всего. Лель потянулся к блокноту, быстро вывел в нем что-то, подтолкнул к Белову. Тот нехотя посмотрел. «Злишься?» О, Белов злился. Белов вообще умел это. Любить кого-то, нежничать, сохранять спокойствие – это как придется, а вот злиться – это его всё. Неприятно ныли колени, напоминая о ночном беге, о чертовом треморе во всем теле, о мокром сне. А внутри скручивало непонятным, плавящим ребра, мерзко-дрожащим, струна натягивалась все сильнее, казалось, она вот-вот перерубит все внутренности к херам. Белов взял панкейк. — Да. «На меня?». — Нет. Как на тебя злиться, чертова рыжая феечка? Но что с тобой делать? Какого хрена ты появился в моей жизни, встал перед глазами в своей ебучей зеленой рубашке, прямо передо мной же, напряженный, – да над тобой только надписи горящими буквами не хватало «Сейчас сорвусь со своего места, и вас ждет сцена из хоррор-фильма». Как вообще этого можно было не заметить? Где твои друзья, феечка, которые должны были за тобой следить? У тебя же должны быть друзья, ты свое лицо-то в зеркале видел? Люди тянутся к красивым вещам, я вот и то потянулся. Был бы ты девкой, феечка, я бы понял. Я точно знаю, что делать с красивыми девками. А что мне делать с тобой? — Ешь давай. Очень вкусно.