У тебя сильные крылья

Похуй. Похуй, блядь, пусть уходит. Он не прав, он не имел права, никто не имеет блядских прав на его Леля. Мое. Белов тащил Леля за собой почти грубо, сжимая пальцы так, чтобы чувствовать, как согревается кожа. Бесит-бесит-бесит. — Не больно? — едва выдавил он из перехваченного злостью горла. Бесит-бесит-бесит, но нельзя… нельзя ему навредить. Лель шел следом безропотно, как тогда, когда Белов волок его прочь от электрички, в свой дом, — так тащат добычу в свое логово. У Леля был выбор. У Леля же был выбор? Лель мог уйти, мог, пусть не сразу, но Белов же не все время вел себя, как гребаный сталкер, как одержимый маньяк. Лель знал, где лежат ключи от квартиры, и бегал так, что хрен догонишь. Белов вызвал такси, впихнул туда Леля, сел рядом, вжимаясь боком в бок. Ничего не говорил всю поездку, даже не смотрел в его сторону, только сжимал ладонь, только думал. От мыслей становилось тошно. Никто не давал тебе право так поступать с живым человеком. Он не хотел так. Он разве плохо все устроил? Он же все продумал, правда? Чтобы мама была довольна, чтобы отец с ним считался, чтобы Катя улыбалась. Можно ведь и Леля вписать в эту схему? Он все-таки повернул голову, глянул на феечку — Лель в ответ ободряюще улыбнулся. Лель не злился. Не ревновал. Он позволял Белову все этой самой улыбкой. И умирал от боли прямо перед ним. Только так его и можно вписать в эту схему. Не смотри, не смотри на меня так, феечка. Не позволяй мне. Его все никак не отпускало. Он закрывал глаза и видел, как Гера целует Леля, а потом — как Гера уходит. Его не отпускало, когда такси остановилось в зеленом дворе перед домом Леля, не отпускало, когда тащил Леля следом за собой, уже осторожнее, чтобы тот не спотыкался о ступени, не отпускало, когда провернулся ключ в замке и они остались одни. Будь я совершеннолетним, имей свои деньги, снял бы квартиру, запер там Леля и заперся там вместе с ним… Нет-нет-нет-нет. Он же не мог так, у него вся жизнь наперед расписана, он продумал все, складывал свое будущее камень за камнем. У него юридическая фирма, Катя, коллеги-друзья-приятели, родители по выходным, любовницы по вечерам, Гера в любое время, когда тому захочется. Белов сделал все, чтобы не подпустить к себе кого-то, кто может его убить. Белов сделал все, чтобы из-за него никто больше не умер. Белов продолжал смотреть на Леля и видел в его глазах, как рушится, осыпается на осколки это будущее. Он не сможет вписать Леля в эту схему. Не сможет выделить ему такой же кусочек, не сможет сбегать к нему, когда совсем тошно, не сможет видеть в этих глазах это… несчастье. Если он выберет Леля, все разрушится. Не будет юридической фирмы, и невесты, и родителей по выходным. Будет Лель. Будет счастье в его глазах. Будет вечный страх, что однажды Белов найдет его в луже собственной крови. Я не смогу так… Я так не смогу. «Я понимаю», — проговорил Лель одними губами. Это уже не ярость, не привычная злость, это страх — дикий животный ужас. Не сорваться. Не сорваться. Ты не понимаешь. — Ненавижу! Я ненавижу это! Ты, ты, все ты! — зло прошипел Белов, схватил его за плечи, с силой толкнул в стену… В ужасе разжал руки. Нет, не толкнул, не успел, но думал об этом, едва не сделал. Едва не обидел. Едва не навредил. А разве не обидел? Когда целовал Катю у него на глазах? Разве не навредил? Вы посмотрите на него. Он же готов принять это — и эту его ярость, и эти его отношения на стороне. То есть… это же Лель — отношения на стороне. Всегда в тени, никогда не на первом месте. И с этой красивой придуманной жизнью даже не на втором. Он готов, а ты готов, Беленький? Ты совсем сбрендил, если готов… Отпустить его? Навредить ему? Видеть эту боль в его глазах снова и снова? — Посмотри, посмотри, что ты со мной делаешь. Если готов, чтобы это было… Нужно остыть. …серьезным. Они все еще близко друг к другу, у Леля — в глазах страх, у Белова — дрожащие руки. Белов выдохнул шумно, пытаясь справиться с заполошным сердцем, развернулся и сделал шаг вперед, к коридору. Нужно в ванную, нужно засунуть голову под струю ледяной воды. Он остынет — и они поговорят. Он сделал еще шаг, когда Лель отчаянно схватил его за руку, прижался со спины. — Эй, — Белов внезапно перепугался. — Ты чего? Он вывернулся, глянул в полные ужаса глаза. — Боишься, что я уйду? Лель кивнул, всхлипнул, издавая какой-то задушенный звук, и тут же испуганно прижал ладонь ко рту. Попытался спрятаться на груди у Белова. — Эй, эй, феечка, — Белов погладил его по голове, не заставляя отстраняться. — Все хорошо. Я здесь, я не ухожу, обещаю. Я не уйду. Что ж, ладно. — Иди сюда, — он подхватил Леля под бедра, подтащил к кровати, усадил себе на колени. — Вот и зачем тебе такой псих, как я? Белов почувствовал, как крепко сжимаются руки вокруг него, и улыбнулся. Напряжение отступало. Все это — страх, злость, беспомощность. Все, что держало за глотку последние недели. Он решил. — Тогда пообещай мне. Пообещай мне, феечка: если я сорвусь — ты уйдешь. Ты должен уйти, если я наврежу тебе, ты должен будешь бросить меня. Пожалуйста, береги себя. Ты не должен прощать мне такого, пообещай мне. Лель прижимался ближе и отрицательно тряс головой. — Дурная феечка. Ты ничего не понимаешь… — Белов оттянул от себя Леля, осторожно взял лицо в ладони и посмотрел в глаза. — Есть вещи, которые нельзя прощать, понял? Если я сделаю тебе больно, не прощай меня. Но я не сделаю. Слышишь? Больше никогда. Ты только не бойся меня. Лель кивнул. Что-то менялось в его глазах. Это отчаянное принятие сменялось сначала неверием, а следом робкой надеждой. А потом Лель наклонился и сильно, больно сжал зубы на его шее. — Ай, — Белов аж дернулся от неожиданности, зашипел, но не стал сопротивляться. — Да-да, заслужил. Можешь на меня злиться. Не обязательно все время быть таким хорошим, мое сердце этого не выдерживает. Лель завозился, отстранился, хмуро оглядел его лицо. — Паршиво выгляжу? Лель кивнул. — Все равно у нас нет аптечки. Нормально все, заживет. Лель сильнее сдвинул брови. — Если хочешь, сходим в аптеку попозже. Идет? Лель с подозрением его оглядел, вздохнул и все равно встал с его колен. Белов почувствовал себя как-то одиноко. Но Лель вернулся быстро, сел рядом и сунул гитару ему в руки. — Хочешь, чтобы я сыграл? У меня пальцы болят, — он с готовностью сунул Лелю под нос ободранные костяшки. Тот с готовностью их поцеловал, но остался непреклонным. Такого Леля Белов тоже обожал. — Ммм, щас, вспомню, что умею играть-то… Что? Снова хочешь ту песню? Лель кивнул. Белов перекинулся через гитару и поцеловал его — нежно и мягко, пробуя на вкус. Потом отстранился и сказал: — Все, что захочешь… — перебрал пальцами струны. — Мне нелегко быть с тобой, но ты видишь — я здесь. / В спешности дня, в спокойствии ночи я есть. / В зрачках твоих глаз отражаясь, я в них остаюсь, / В твоих снах мелодией неукротимой я льюсь. Я здесь, феечка. И буду здесь. С тобой. Я придумаю другой план. Не для себя. Для нас. — Дай мне свою руку, держи меня крепче на краю. / На краю безраздельной безбрежности, вечности я стою.