У тебя сильные крылья

Завтра, как и обещал, он был хорошим мальчиком. И послезавтра. И еще две недели. С Лелем видеться почти не получалось — Белов ковырялся с проектами, в которые его втянул друг Костяна, ходил с маман по ТЦ, терпеливо выслушивал «как жаль, что в последнее время у отца столько работы» и «может, все-таки поговоришь с Катенькой, ну такая вы хорошая пара». С маман они не ругались: Белов делал умильное лицо, бросал что-то вроде «мы с Катей совсем не подходим друг другу, думаю, я ее не достоин, смотри какая юбка, померяешь?», мама только грустно улыбалась. Гера продолжал молчать по всем фронтам, молчание это затягивалось, Белов нервно обновлял его страницу в инсте и думал: «что если в этот раз действительно все?» Но ведь Гера бы не бросил его, так? Не бросил бы? Спасибо, хоть Лель из онлайна не пропадал. Отвечал на тупые мемы, присылал в ответ селфи, записывал видео, в которых играл на губной гармошке и еще на чем-то, идентифицируемом Беловым как гусли. Он все-таки согласился играть в группе и теперь частенько пропадал на репетициях, после которых присылал десятки радостных смайликов. Каждый раз на сердце Белова становилось легче. Иногда они все-таки виделись. Белов сваливал из дома, когда маман уходила к подругам, падал на открывающего дверь Леля и дышал-дышал-дышал им. Потом они целовались — хотя хотелось сожрать — Лель улыбался так, что в грудине становилось почти-больно и невыносимо-счастливо, показывал видео с репетиций, где какие-то люди тянули к его Лелю свои руки. Белов злился, целовал снова, прикусывая нежные губы, сжимал пальцами, оставляя следы. Потом они пили чай, Белов читал Лелю вслух или учил его играть на гитаре. Лель быстро схватывал. Белов оставил в квартире Леля часть своих вещей, так было удобнее, и Лель, таскающий его не по размеру футболки и свитера, вызывал не только темное голодное желание, но и проклятущую нежность, с которой Белов до сих пор не знал, как справляться. Белов смотрел на тонкую шею в широком вороте футболки и думал. Что все решил правильно. Проебался он, конечно, по собственной тупости. Решил же, что самый умный. Утром субботы на кухне обнаружись оба родителя — маман нажаривала оладьи, отец что-то сосредоточенно тыкал в планшете. Белов застыл на пороге, сердце тревожно стукнуло. Отец давно уже не проводил дома выходные, не к добру это, что он вот сидит в своей домашней одежде, как будто так и надо, поднимает глаза от планшета, видит сына — сжимает губы. Не к добру. — Гошенька, — мать нервно одернула фартук, улыбнулась накрашенными губами. — Тебе сколько положить? Чаю сделать? Как бы ему эти оладья в горле не встали. — Садись, сын, — отец убрал планшет, — говорить будем. Взгляд у отца был тяжелым, всегда таким. Белов и не вспомнит, смотрел ли он когда-нибудь с теплом во взгляде. Может быть, раньше. Еще до… В этом нет твоей вины. — О чем? — О твоем мальчике. Мама задушено всхлипнула на этих словах. Белов и отец выдали на это одинаково-раздраженный вздох. Что ж… было бы наивно верить, что он не узнает. Только с чего это ему не похуй? С Кристиной, что ли, рассорился или… Белов кинул на маму быстрый взгляд — он тоже умел смотреть тяжело, так, что хотелось отвернуться. И мама отвернулась. Ясно. Белов отодвинул стул, медленно опустился, откинулся на спинку. — Слушаю. — Сын, мы с мамой, — Белов чуть не рассмеялся, надо же «мы с мамой», — беспокоимся. — О чем? — Гошенька… Отец устало вздохнул, глянул на часы. — Сын, что ты делаешь? Расскажи нам с мамой, что за блажь посетила твою умную голову? Ты заскучал или что? — А в чем, собственно, проблема? Как моя, как ты выразился, блажь, помешает моему будущему? — Гошенька, ты что… ты же не такой. Ты же нормальный. Люди вроде него же… больные. Зачем тебе это? — Люди вроде него? Это какие же? — Которые, — кажется, мама даже вслух не могла это произнесла. — Геи, — вбросил отец. — Их нужно лечить. — Меня нужно лечить, я вас правильно понял? — Ты не такой. Я хуже. Что за лицемерная хуйня? — Давайте не будем тратить время друг друга? Вы сейчас скажите мне, чтобы заканчивал эти отношения. Я скажу, что не собираюсь этого делать. И пойдем каждый по своим делам. Отец ударил ладонью по столу. — Ты прекратишь этот балаган сейчас же. Если ты думаешь, будто я позволю тебе, прости господи, встречаться с парнем, то ты глубоко ошибаешься. У меня не будет сына-пидора. Белов улыбнулся. — Будет. — Я запрещаю. — А я не спрашиваю. Ну что они сделают? Выгонят его из дома? Да и отлично, соберет вещи и рванет к Лелю. — Скажи мне, ты правда уверен в том, что хочешь разрушить все из-за мимолетной прихоти? — устало спросил отец. — Это не мимолетная прихоть. — Да что ты? То есть, это не твой очередной взбрык? Или ты думаешь, что чувства — это что-то постоянное? Думаешь, бросишь все, уйдешь в никуда и через несколько лет продолжишь… любить этого мальчика так же, как и сейчас? Что тебе понравится скрывать эти отношения или же терпеть унижения за них? Ты ведь умный, Гоша, ты должен знать — чувства не вечны. — Тогда в чем проблема оставить все как есть? Если, по твоему мнению, мы все равно расстанемся, зачем заставлять меня сделать это сейчас? — Чтобы ты не успел испортить себе будущее. Ты уже обидел Катеньку. Что дальше? Ты же знаешь, мы с ее отцом вместе работаем. Как мне теперь ему в глаза смотреть? Как мне вообще объяснять людям, что мой сын встречается с парнем? Знаю, тебе в твоем возрасте кажется, что мнение других людей ничего не значит. Но оно значит. Ты живешь в обществе, и тебе придется с этим обществом считаться. Разве ты не согласен со мной? Белов качнулся на задних ножках стула. Он был согласен с отцом. Всегда, всю свою жизнь он жил его принципами и его моралью. И его все устраивало. — Как много людей останутся с тобой после того, как узнают об этом твоем… увлечении? Гера. Гера остался. Вот только где Гера сейчас? — Лель. Его зовут Лель. — Красивый мальчик. Ты знаешь, что он пытался покончить с собой? Я знаю. Но откуда знаешь ты… Оглушительно ревет поезд, мчась мимо. Он не мог знать об этом. В горле внезапно пересохло. — Что? — Наглотался таблеток. Лежал потом в клинике. Лель не рассказывал об этом. Значит… значит тогда, на станции, это был не первый раз. — Что ты будешь делать, если он повторит свою попытку? Если она окажется успешной? Как долго вы знакомы? Уверен, что готов разрушить ради этого знакомства свою жизнь? Лель не сделает этого. Он обещал. Обещал. Две попытки. У него было две попытки. Что мешает ему попробовать снова? Не сейчас. Но когда-нибудь, когда не все будет идти гладко. Когда они поссорятся или столкнутся с трудностями. Что угодно может случиться, и как быть уверенным, что… Готов ли Белов тянуть все на себе? Без опоры и без поддержки. — Ты все правильно говоришь, отец, — Белов дернул щекой. — Так всегда было. Ты что-то говорил, и мне нечего было тебе возразить. Мне и сейчас нечего. — Вот и славно. — Но в этот раз по-твоему не будет. — Что ж… жаль. Я хотел по-хорошему. Если ты не сделаешь так, как я говорю, я упеку этого мальчишку в психушку. Нет. Нет. Он не… Посмеет. Конечно, посмеет. И, конечно, сможет. Белов рассмеялся. — Гошенька… — Скажи мне, мама, за что ты желаешь нам с Катей такой жизни, как у вас? — Белов повернул голову к матери, впился взглядом в бледное лицо. — Ладно я. Может быть, ты и не любила меня никогда, может быть, возненавидела уже потом, но Катя… Она же нравится тебе. За что ты хочешь, чтобы она страдала так же, как и ты? — Что ты такое говоришь? Конечно я люблю тебя. И я не страдаю. С чего ты взял? — То есть, тебе нравится, что отец тебе изменяет? Тебя устраивает, что он сейчас закончит мне угрожать, есть твои оладьи и поедет к своей Кристине? Ты же все еще трахаешься с Кристиной или там уже кто-то другой появился? Я не всегда успеваю уследить. Воцарившая тишина ударила по ушам. — Собирай вещи, — сквозь зубы процедил отец. — Поедешь к прадеду. — Ну конечно. Прадед — хотя вообще просто очень старый и очень дальний родственник — был крайним аргументом отца в любом споре. В мелкой деревушке на три дома даже связи не было. Белова ссылали туда уже дважды, и оба раза он едва на стену не лез от скуки. И каждый раз все лучше учился вести себя так, чтобы в ссылку его больше не отправляли. Белов резко встал, грохнув стулом, развернулся, и вдруг в спину ударил тихий голос матери: — Не нужно. — Что? — К прадеду не нужно. Иди в свою комнату. Ты под домашним арестом. Белов на хую вертел этот домашний арест, но с отца станется воплотить в жизнь свои угрозы. А так не пойдет. Не пойдет. Все равно ему нужно время подумать. Белов демонстративно — глупо, конечно — хлопнул дверью, рухнул на кровать и уставился в потолок. Что делать? Рассказать Лелю? Не рассказывать Лелю, пока он что-нибудь не придумает? Зачем Лелю эти проблемы? У него только налаживается жизнь. Пусть играет в группе, там вроде хорошие ребята, отлично к нему относятся. Белов видел на видео. Да и Лель рядом с ними такой счастливый. А Белов пока посидит дома, поработает, отложит денег. Он еще несовершеннолетний, не может просто взять и уйти. За школу родители платят. И вообще. Что он может дать Лелю сейчас, когда сам ничего не имеет? Что, если Лель узнает об угрозах отца и решит, что нет смысла бороться? Белов перевернулся на бок, сжался в комок, притянул руку к груди. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не делай этого. В этом нет твоей вины. Он почти задремал, когда дверь отворилась, и в комнату вошла мама. Села на край кровати, протянула к нему руку, но Белов отстранился, и мама прижала ладонь к груди. — Все будет хорошо. Ты переживешь это. — Где отец? — У него дела по работе. Белов рассмеялся. Впрочем, сам он тоже отбрехался работой. Сказал Лелю, что ее насыпало дохера, так что видеться они не смогут. Расстроился ли Лель, было неясно. Но они продолжали держать связь. Мама конфисковала ключи от дома, так что ему не давали даже до магазина пройтись без конвоя. Это было даже унизительно. Правда, мама не подавала виду, что что-то не так. Мило ворковала что-то, предлагала сходить вместе в кино или купить новые джинсы. Белов не отказывался, Белову пригодились бы и новые джинсы, и мамино хорошее настроение. Хотя последнее было очень уж подозрительно. Совсем подозрительно стало в тот день, когда мама вернулась откуда-то настолько довольная, что никак не могла сдержать улыбку на лице. — Что-то хорошее случилось? — Белов разглядывал, как она порхает на кухне. — Ты на кого столько готовишь? — Катенька в гости зайдет, хочу ее накормить. Совсем отощала девочка. — Вы общаетесь? — Конечно, с чего бы мне с невесткой не общаться, Гошенька? — Какая еще невестка, мама? Мы же расстались. — Ой, милый, это у вас временно. Катенька придет, вы поговорите. Уверена, что ей есть, что тебе сказать. Мрачное предчувствие какого-то пиздеца появившееся в самом начале разговора, продолжало нарастать. Забралось под кожу. Белова нервно тряхнуло. — Маааам. — Да, милый. — Что вы задумали? Что за херня? — Ну что ты выражаешься. Катенька… — Да что с твоей Катенькой? — Ох, хотела чтобы она сама сказала. Сюрприз же. Она беременна. — Брехня. — Что? Гоша, если мальчик с девочкой занимаются сексом, это приводит к детям. Я знаю, что вы предохранялись, но ни один метод не дает… — Я не об этом. — Я не понимаю. — Мам, не держи меня за дурака. Я знаю, когда ты врешь. Мама жестко улыбнулась. — Ты серьезно пыталась убедить меня вернуться к Кате фальшивой беременностью? Да даже если бы это было правдой, мне плевать. — Надо же, а твоему мальчику не плевать. Мрачное предчувствие какого-то пиздеца. Здравствуйте. Лель с утра не отвечает. — Что ты сделала? — Ничего плохого. Ярость. Белая раскаленная ярость. Кровавые шоры на глазах. — Что ты сделала? — Белов схватил ее за плечи, жестко, грубо впиваясь пальцами, с силой встряхнул. Мотнулась голова. — Что ты сделала?! Почему Лель не отвечает с утра? — Гоша… — Я убью тебя. Ты слышишь? Если с ним что-то случится, я убью тебя! Что она ему сказала? Зачем? Как нашла? — Ты ходила к нему? Отвечай! — Да. Белов отпустил мать, схватился за телефон. Лель не был онлайн последние четыре часа. «Ответь мне». «Лель». «Лель». «Лель». «Пожалуйста». Он набирал номер, натягивая кеды. — Гоша, ты куда? Гоша! Белов не слышал. Он и гудков не слышал. Паника накатила резко, захлестнула, мир опрокинулся в белый шум — или это кровь шумела в ушах. — Гоша! Белов мчался вниз по лестнице, прижимал трубку к уху. Нужно было заказать такси, он с ума сойдет, тащась в автобусе. Но отодрать трубку от уха смерти подобно. Пожалуйста. В этом нет твоей вины. Если в этот раз… Такси он все-таки вызвал. Затормозил у остановки, продышался, отнял телефон от уха. Мысли не собирались, лишь острая паника и осознание чего-то страшного, такого большого, что, кажется, не помещалось внутри. Спасибо, что воскресным утром не было пробок на дорогах — так что таксист летел, мелькали дома за окном. Белов смотрел на них пустым взглядом, а потом дома смешались, опрокинулись на него мешаниной цветов, и мир умер. Тени метались, уродливо искажаясь под огненными фонарями. А он шел на фонари.