Вольно дворняге на звезды выть

…Когда Хэ Тянь выходит из душа, Рыжий сидит на диване, опустив голову и вертя в руках пустую коробку из-под DVD-диска. Здесь очень тихо. Только вечерние огни, выключенная плазма и Рыжий. Зефир спит, свернувшись около дивана и пристроив башку на резиновую свинью. Почти идиллия. — Всё нормально? Рыжий поднимает взгляд. Ну конечно. Интересно, мажорчику в голову пришла мысль выйти сюда топлес до или после того, как эта кривая ухмылочка прилипла к его роже? Рыжий готов поставить последние деньги, что до. — Нормально. Стейтем на обложке выходит из огня с невероятно пафосным видом — Хэ Тянь выходит из душа почти так же. Только ему за это не платят. Он берётся за концы перекинутого через шею полотенца и подходит ближе. Кивает себе за плечо. — Я слышал, как ты сказал «мам». И что останешься ночевать у друга. Рыжий закатывает глаза и отводит взгляд. Говорит: — Только не надумай лишнего своей дурной башкой. Я щас свалю. — Поздно, — информирует Хэ Тянь. — Я уже надумал. Не свалишь. — Привяжешь меня или чё? — Если попросишь. Повисает многозначительная пауза, Рыжий корчит кислую морду. Хэ Тянь давит короткий смешок. Ёжится. Поводит плечами, как будто ему вдруг становится неуютно. Спрашивает: — Почему лампу не включил? Рыжий молчит. Ему по хрену на лампу. Он отворачивается к окну и смотрит на соседнюю многоэтажку, пока мажорчик обходит диван, идёт к кровати. Через секунду по студии рассеивается мутный свет ночника. До Рыжего доходит, что здесь действительно было темно. Что в этой темноте он сидел минут десять, слушал шум воды, а потом звонил матери, и в темноте всё было как-то иначе. Сложно объяснить. Чувствуешь себя бездомным посреди улицы. Наверное, из-за окон: Ханчжоу слишком много в этой студии, когда выключен свет. А ещё через пару секунд Хэ Тянь появляется снова: присаживается перед ним на корточки, уперевшись локтями в колени, и Рыжего накрывает тем самым запахом чайного геля для душа. Он на автомате делает глубокий вдох, но быстро отворачивает лицо. Туда, где больше воздуха. Туда, где меньше Хэ Тяня. — Что случилось? Рыжий смотрит в сторону. Он чувствует, как сжимаются челюсти, чувствует назревающую, как гнойник, злость. — Из-за меня происходит очень много хуйни, — говорит он. Ответ не самый исчерпывающий, но Хэ Тянь всё же слышит что-то правильное. Говорит: — Это неправда. Рыжий закатывает глаза, делает попытку встать, но Хэ Тянь с неожиданной силой кладёт руку на его предплечье и сжимает. Смотрит в лицо. Повторяет: — Это неправда. Уёбок. — Да что ты вообще знаешь, — зло шипит Рыжий, подавшись вперёд. — Обо мне и моей, блядь, жизни, а? Хэ Тянь слегка отстраняется и молчит. Между его бровей морщина — перед лицом как будто пронёсся скоростной поезд, обдал плотной стеной ветра, заставил отшатнуться от Рыжего. И рефлекторная вспышка в голове: «останься» — пугает. Нихуёво так. Рыжий с тяжёлым вздохом закрывает глаза и трёт рукой затылок, зарываясь пальцами в волосы. — Не доёбывай меня щас, понял? И это звучит почти как «извини». Это могло бы быть «извини», если бы Рыжий был нормальным, сука, человеком. Человеком без бесконечного моря дебильных загонов. Ни хрена мажорчик не всекает. Ни хрена ему не нужно знать. Это не его сторона мира. Его сторона мира там, где солнце. А ночь — это Рыжий. Здесь он царь и бог. Каждый, кто здесь выжил, — царь и бог. И сейчас больше всего на свете хочется не чьего-то там понимания, а встать под струи душа и, блядь, сменить изгвазданные штаны. Но до ближайших чистых штанов Рыжего отсюда километров десять. Или пятнадцать. — Прими ванну. — Чё ты несёшь… Хэ Тянь поднимает руку и осторожно, кончиком указательного пальца, стучит его по колену. Рыжий косится раздражённо, напряженно. Хэ Тянь указывает себе за плечо, говорит серьёзно: — Ты мог обратить внимание, что в той комнате с толчком есть низкое железное приспособление, похожее на… нишу. Это называется ванна. Если набрать туда воды… Рыжий молчит, даже в лице не меняется. Это молчание звучит очень саркастично. Хэ Тянь переплетает пальцы и тоже задумчиво смотрит Рыжему в лицо. Так они и сидят, два придурка, пока Рыжий не говорит: — У тебя и раньше с башкой проблемы были. Но Лысый, походу, усугубил. — Я наберу тебе ванну. — Я не собираюсь… — И дам, что надеть. Всё нормально. Рыжий сжимает губы, хмурится. Это хреновая идея. На двери в ванную есть замок, но дело даже, блядь, не в этом. А в том, что личное пространство Рыжего испаряется на глазах. Как будто кто-то швырнул бутылку минералки в бурлящий вулкан. И ни бутылки, ни минералки больше нет. Статус-кво Рыжего, к которому он накрепко прикипел, как семейство моллюсков к спине кашалота, теряется, тонет, превращается в дым и исчезает. Как будто не было никогда. Как будто вся предыдущая жизнь Рыжего — просто пшик, и самое стрёмное, что Рыжий тоже начинает в это верить. Хэ Тянь протягивает руку, ерошит ему волосы. Тот дёргается в сторону чисто по привычке, потому что ничего неприятного в мягком движении нет. Просто дурная привычка: шарахаться от прикосновения. Смотреть волком. Быть одному против всех. — Я прошу тебя, — проникновенно говорит Хэ Тянь, — не рефлексируй. — Не выёбывайся, — в тон ему отвечает Рыжий. Он знает, что такое рефлексировать, и сейчас не рефлексировать он, бля, не может. Потому что минут двадцать назад он сидел на Хэ Тяне верхом и кончал. А теперь у Хэ Тяня блестят в полумраке глаза. Наливается гематома под ключицей. Она размером с хорошее такое яблоко — Лысый заехал локтем или ребром ладони. От удара кулаком синяки обычно больше. Кулаком он мог бы и кость проломить. — Пока ты будешь в ванной, я сделаю чай. А потом расскажешь, что у тебя в голове творится. Окей? Хэ Тянь проговаривает всё чётко и спокойно, на секунду кажется, что это для того, чтоб в башке Рыжего последующие события сразу выстраивались в правильный порядок. Чтобы он проиграл их ещё до того, как они произойдут. На секунду кажется, что Хэ Тянь неебаться какой психолог, всё продумавший. Вспоминается какая-то статейка о панических атаках из бабских журналов Пейджи. Чтоб для стрессующего человека не было дополнительных стрессов, нужно вести себя предсказуемо. Или у Рыжего просто паранойя. — Штаны мне дай, — грубовато говорит он, глядя мимо Хэ Тяня, чтоб не пялиться на его синячину. Но эта глазастая сука всё замечает. — Не переживай, он почти не болит. — Ага, а то я как раз запереживал. В идеале Хэ Тянь сейчас должен был подняться на ноги и исчезнуть на хуй с радаров Рыжего — в поисках запасных штанов или, фиг знает, просто исчезнуть, может, в окошко шагнуть или типа того, — но он подаётся вперёд, бодается. Лоб в лоб. И только теперь Рыжий замечает, что наклонился к нему значительно сильнее, чем сидел до этого. Он смотрит Хэ Тяню в глаза — с такого расстояния кажется, что они сидят не в студии, а в обдолбанных зрачках. В темноте, подсвеченной мягким ночником. Спрашивает глухо: — Ты ваще, что ли, не пуганный? Хэ Тянь скользит по его лицу взглядом в ответ. Слегка качает головой. Говорит: — Нет. Рыжий пихает его в плечи. Несильно, и быстро убирает руки, потому что эти плечи — они голые и горячие. На шее всё ещё висит влажное полотенце. Хэ Тянь слегка покачивается, но удерживается на корточках. Улыбается, как паскуда. Как у всемирного божества может быть такая паскудская улыбка? Рыжий поднимается на ноги, бросает беззлобно и мрачно: — Сдохни. — Ты же от счастья разрыдаешься, если я сдохну. — Я никогда не разрыдаюсь от счастья. — А не от счастья? Рыжий закатывает глаза, обходит его и молча идёт в ванную. Но Хэ Тянь и тут его заёбывает. Заёбывает одним своим голосом, одной интонацией. Рыжий даже не знал, что так можно. Потому что когда сзади раздаётся: — Ты бы заплакал, если бы я сдох? Рыжему кажется, что мажорчик вообще нездоров. Абсолютный неадекват, абсолютное непринятие действительности. У него как будто свой мирок, который он прямо сейчас для себя создаёт. — Господи, тебе сколько, семь? Восемь? — бесится Рыжий через плечо. — Отвали от меня. Он видит, что Хэ Тянь тоже не поворачивается, говорит куда-то в сторону. Сам всё ещё сидит перед диваном. Всё ещё сжимает пальцы. И полотенце всё ещё перекинуто через шею. …Тупо комплексовать из-за того, что домашние штаны Хэ Тяня конкретно на Рыжего велики. Это реально тупо. Рыжий затягивает шнурок потуже, так, чтоб он обхватывал бёдра плотнее, чем слабая резинка штанов, и думает: блядь, я не худее него. Я не хочу быть худее него. И в следующую же секунду клянётся себе больше никогда не возвращаться к этой мысли. Потому что это тупо. После горячей ванны пальцы плохо слушаются, хотя Рыжему так и не удалось нормально расслабиться. Ему постоянно казалось, что, лёжа в ванной, он выглядит как дебил. Его так только в детстве купали — Пейджи разводила в пластиковой ванночке мыло, и это был последний приём ванны в жизни Рыжего. Может, поэтому он судорожно пытался пристроить руки то на бортики, то под воду, как будто позировал для фотографии. Ему до сих пор сложно понять, зачем тратить столько времени, если есть душ, под который можно встать и нормально помыться. Но конкретно сейчас время тянуть хотелось. Всё, что угодно, лишь бы подольше побыть наедине со своими мыслями. Пусть даже в комнате, переполненной запахом Хэ Тяня и вещами Хэ Тяня. Здесь чисто, здесь нет почти ничего лишнего, но, напряженно застыв в полной ванне, первое, на что уставился Рыжий — зубная щётка в матовом стаканчике. Обыкновенная синяя щётка, в мире хуллиард таких щёток, возможно, она (не)много дороже тех, что висят рядами в супермаркетах, но ничего особенного в этой щётке нет. Кроме того, что каждый день она оказывается во рту у Хэ Тяня. Рожа заалела моментально. Он отвёл глаза, а потом подумал: мажорчик лежал в этой ванной, когда звонил мне. Голый. Возможно, в той же позе, что и я сейчас. Подумал: вот говно. И больше не смотрел никуда. Уставился тупо перед собой, на кран. Сверлил его взглядом, как будто проклясть пытался. Теперь, затягивая шнурок на штанах и матерясь сквозь зубы, Рыжий пытается сообразить, какого фига он здесь забыл. Эта мысль довольно часто появляется в голове, когда он приходит в студию. Не чувствовать себя здесь долбаной банкой подкисшего пива на полке выдержанного вискаря прошлого столетия просто пиздец как сложно. Но он учится. Он абстрагируется. Ёбаный шнурок. Когда со штанами покончено, Рыжий цепляет брошенную Хэ Тянем на закрытую крышку унитаза футболку. Цепляет кончиками пальцев, как будто до этого её на себя надевал какой-то заразный чувак. Она кремовая, с тремя пуговицами и лейблом над левым соском: какая-то рептилия, распахнувшая пасть. Хуй знает, конечно, но Рыжему кажется, что это просто детсад — носить футболку с крокодилами, когда тебе уже восемнадцать. Но других вещей здесь сейчас нет. Стиральная машина у двери с жужжанием пережёвывает в пенном барабане штаны и толстовку Рыжего, а вместе с ними — джинсы и майку Хэ Тяня. Этот процесс теперь кажется слишком… интимным. Хотя, как может быть интимной ебучая стиральная машина? Что это вообще за слово дурацкое. Рыжий раздражённо приглаживает мокрые волосы, зачем-то поворачивается к зеркалу, зло таращится на себя в отражение. На заживающее, покоцанное боями лицо. На неровно разделенную шрамом нижнюю губу. Красавец, пиздец. Он хочет закатить глаза, но просто сбегает взглядом вниз, щётка как будто охотится за ним: приковывает к себе внимание. Протянуть руку и кончиками пальцев прикоснуться к жёсткой щетине — это не то, что Рыжий собирался сделать. Но почему-то именно это и делает. Трогает. Спускается пальцами по матовому стакану, касается мыльницы с куском гладкого мыла. Гладит его по покатому боку. На хуя ему и жидкое, и твёрдое мыло в одной ванной? Придурок. Рыжий трогает салфетку, торчащую из салфетницы с тяжёлой крышкой. Дрочит мажорчик тут, что ли, перед раковиной, глядя на себя в зеркало? А что, Рыжий бы не удивился. Сознание тут же услужливо подсовывает картинку: мажорчик, оперевшись одной рукой о бортик раковины, наяривает кулаком, плотно закрыв глаза и закусив нижнюю губу. Одна лопатка ходит ходуном, вторая слегка выступает острым углом. Спина в тёплых каплях после душа. Сука, серьёзно? Рыжий жмурит глаза, выкидывает, уничтожает этот образ, от которого начинает жарить в горле. Отворачивает башку. И на глаза попадается халат, висящий около стиралки. Обыкновенный махровый халат, а рядом — пустой крючок. Рыжий отнимает руку от салфеток. У него слишком хорошо получается представить рядом с банным халатом Хэ Тяня второй: тонкий, шелковый. Какого-нибудь пошло-алого цвета. А рядом с синей зубной щёткой — такую же, только розовую. Со щетиной помягче. Бля. Скоро этой девчонке, которую Рыжий так старательно выдумывает рядом с мажорчиком, можно будет дать имя, чтоб она становилась полноценным членом клуба приближенных людей Хэ Тяня. Рыжий морщится. Ощущение, как будто зуб заныл. И в глотке першит. Он раздраженно растирает гладкую маслянистость мыла между пальцами и выходит из ванной комнаты. Хэ Тянь на кухне. За окном совсем ночь, теперь только ночник и мутный свет из полупрозрачной двери, падающий на кровать. Здесь сейчас всё так, как было в первый раз, когда Рыжий пришёл в эту студию, когда он ещё не знал, где здесь кухня и какого цвета зубная щётка Хэ Тяня. «Один ужин, и я от тебя отъебусь». Рыжий напарывается на взгляд Хэ Тяня, как на палку с железным концом. Останавливается, не доходя до стола, где уже стоят две парящие чаем чашки. Хэ Тянь откладывает мобильный телефон, его губы растягиваются в ухмылке, а взгляд скользит по телу — вниз, и Рыжий думает: надеюсь, это не тот взгляд, которым парни смотрят на тёлочек, выходящих из их ванных комнат. — Что? — огрызается он. Он искренне надеется, что это получается достаточно равнодушно. Типа Рыжий только что не трогал его салфетки и не представлял, как он передёргивает перед зеркалом. — Просто… — Хэ Тянь улыбается очень странно. Как будто пытается во что-то поверить, но с первого раза не выходит. — Впервые вижу кого-то в своих вещах. — Так себе ощущения. Футболка с черепашкой нинздя — просто предел мечтаний. — Это аллигатор. — Да мне по хую. — Не нравится? Рыжий фыркает: — Нет. — Хочешь, отпорем нашивку? Он приподнимает брови в ответ. Мажорчик ещё пару секунд молчит, просто смотрит. Потом моргает. Говорит: садись, чай остынет. И Рыжий садится. …Неожиданный факт: Хэ Тянь крепко спит. Рыжий бы не смог спать, если бы кто-то, находящийся с ним в одной комнате, пусть даже на диване, а не совсем рядом, не на расстоянии вытянутой руки — если бы этот человек смотрел. Рыжий просыпается от взгляда, почти моментально. Хэ Тянь — нет. У Хэ Тяня в сером утреннем свете тёмные тени от ресниц под глазами и спокойная, почти ровная линия бровей. Без подъебливых изломов и насмешливых изгибов. Без двух шлюшьих омутов на лице он — почти чужак, и Рыжему стрёмно от того, что он видит его таким. Умиротворённым. Спящим. Таким, когда его не за что ненавидеть. Неожиданный факт: Хэ Тянь тоже пьет чай без сахара. Рыжий был уверен, что всё наоборот, и не может толком сказать — почему. Почему-то казалось: всё сладкое, существующее на земле, было куплено им или злостно похищено, потому что такой, как он — такой вот смазливый уродец, как он, — без дозы сахара в кровь выжить не сможет. Просто сдохнет без чашки подслащённого чая или без леденца (блядь) за щёку. Но вчера Хэ Тянь пододвинул по столу сахарницу к Рыжему, а сам начал пить свой чай пустым. Так, сказал он, вкуснее. Неожиданный факт: Хэ Тянь может не быть козлом. Они говорят до поздней ночи. И это не один из тех разговоров, когда человек раскрывается для тебя с новой стороны, нет. Это обычный разговор, когда не хочется повышать голос, не хочется говорить громко, чтобы не спугнуть, — что бы это ни было — когда нужна только чашка с чаем в руки и человек напротив тебя. Хэ Тянь тысячу раз за несколько часов залипал (на движущиеся губы Рыжего или на его опущенные ресницы, когда он замолкал и просто смотрел на свои руки), но ни разу не прикоснулся к нему, ни разу не сделал попытки нарушить личное пространство. Охуе-е-еть, — поражался внутренний голос Рыжего. И Рыжий поражался тоже. Неожиданный факт: Хэ Тянь крепко спит и очень хреново засыпает. Рыжий был уверен, что не уснёт. Не здесь. Не в этом галимом месте, а тем более, не на этом сраном диване. Он был уверен, что этот диван выебал из него все соки, по крайней мере, морально. Он был уверен, что это плохая идея, даже когда Хэ Тянь бросал ему одну из своих подушек и покрывало, потому что «здесь прохладней, чем кажется» и «уверен, что не хочешь лечь на кровать?». Рыжий, блядь, был уверен. Даже после «клянусь, я пальцем к тебе не притронусь», Рыжий выбирает диван. Хэ Тянь кивает: хорошо. И молча смотрит, как Рыжий резко стаскивает футболку через голову, вешает на спинку дивана. Как мрачно косится на Хэ Тяня. Как садится на подушки, плотно скрещивает руки и таращит волком: чо, мол, не так? Хэ Тянь приподнимает один уголок губ: всё прекрасно. И это «прекрасно» сияет из его глаз, как альфа Центавра. А потом они оба пытаются уснуть, и Рыжего вырубает буквально за четыре минуты. Это шок. Рыжий реально охреневает, когда просыпается. Сначала, конечно, не соображает, где он, потому что в лицо не бьёт серое, дождливое небо, только где-то внизу мигает последними гаснущими огнями ночных клубов Ханчжоу, и, бля, это что угодно, но не его комната. И, чтоб узнать этот пейзаж, мозгу нужно ещё секунды полторы. Снаружи всё ещё темно, но в самом начале горизонта темнота ночи выцветает в грязно-серый, утренний. Рыжий молча смотрит в гигантские окна и пытается понять, что его разбудило. Прежде чем это удаётся, мобильный, брошенный под подушку, снова начинает слабо мигать и вибрировать входящим вызовом. Чжо. Тело подрывается с места, Рыжего несёт в ванную, и отвечает он прежде, чем успевает плотно закрыть за собой дверь: — Да? — Разбудил? Рыжий промаргивается. Выпаливает: — Что с Трипом? И: — Куда ты делся? Хули трубку не брал?! — В больничку. Вот честно, не до тебя было. — Голос у Чжо уставший, но спокойный. — Сейчас на улицах пиздец, так что нос не высовывай, понял? У Рыжего ебучая каша в голове. Трип в больничке? Нос не высовывать? А школа? А мама? Сука. — Ты или мне рассказываешь, чё происходит, или я прямо щас собираюсь и приезжаю в Клетку, понял? — А я не в Клетке, — говорит Чжо. И, наверное, трубкой чувствует взрывоопасность Рыжего в повисшей паузе, поэтому сжаливается. Добавляет: — Я ещё здесь. Нужно оплатить ещё пару счетов. У Трипа ни юаня при себе. Его предки даже не почухались, когда я позвонил. Пидоры, а. Глаза печёт после короткого сна, Рыжий плохо соображает — трёт их кончиками пальцев, опирается задницей о стиралку. — Чо с ним случилось? — устало спрашивает он. — Парни Толстяка с ним случились. — Чёрт. — Я не думаю, что это из-за вашей стычки в магазине, — быстро говорит Чжо. — Думаю, стычка в магазине была чем-то типа девочки, которая на гонках флажками машет. — Он живой? Задавать этот вопрос стремновато. Но, судя по интонации Чжо, с Трипом порядок. — Я бы счета щас не оплачивал из своего кармана, если б был не живой, — говорит он. — Охуеть ты Мать Тереза, конечно. А за живого платишь, чтоб отдал потом? Чжо мрачно фыркает. Рыжий знает, как этот перец не любит расставаться со своими бабками, Рыжий знает, что Чжо — алчная задница, которой поебать, если ты будешь ползать перед ним на коленках и выпрашивать повышенный процент за бой, потому что тебя причесали кулаками до самого мяса и сегодня ты, блядь, заслужил в долю не семьдесят, а хотя бы восемьдесят. Но хер тебе в этом случае. Зато вот в такой ситуации, как с Трипом, Чжо готов отдать всё, что у него есть. Потому что каждого из парней в Клетке он считает своими то ли домашними верными псами, то ли детьми, Рыжий хуй знает. Но факт остаётся фактом, даже за отбитого Трипа он костьми ляжет, и вряд ли это как-то связано со статистическими данными типа: кто сколько денег выручил для него в боях. Скорее, это какая-то травма детства. Или Чжо таким образом просто замаливает какой-нибудь свой нихуёвый такой грешок. — Ты не дома? — спрашивает он. — Пока нет. — Вот и сиди пока, где сидишь, — голос Чжо становится гулким, связь трещит. Видимо, он идёт по больничному коридору, где плохо ловит. — Без приколов. Парни Толстяка сейчас в жопу двинулись. Не успокоятся, пока Толстяка не удастся прижать. — И чо мне теперь? — пассивно огрызается Рыжий. — Я не боюсь этих мудаков, понял. — Гуань. — Я не боюсь. Чжо глубоко вздыхает. — Чуток потерпи, — говорит он после паузы. — Я позвонил… одному человеку, он послезавтра вечером вернётся в Ханчжоу. И всё станет нормально. Давно нужно было это сделать, Толстяк совсем дупля не вяжет, на что нарывается. Я надеялся разобраться сам, но всё становится хреновей. Он хочет сказать: выходит из-под контроля, — но не говорит. — Какому человеку? — устало спрашивает Рыжий. И теперь Чжо молчит. Почему-то вспоминается та встреча с чуваком в чёрном костюме, с которым Рыжий однажды столкнулся на входе в кабинет Клетки. Почему-то становится тошно. Не по себе. — Какому надо, — отвечает он, наконец. — Не лезь в это. Просто не показывайся на улицах хотя бы пару дней. — Ага, щаз. — Тогда один день, Гуань. Не спорь, блядь, со мной сейчас. Рыжий жмёт челюсти. Жмёт в пальцах телефон. — Если они сделали что-то с Ли, — говорит он, — я им лично переломаю и руки, и ноги. Просто имей в виду. Мне будет насрать и на твоего Человека, и на Толстяка. Чжо опять надолго замолкает. Так замолкают, когда знают какое-то дерьмо. Рыжий застывает, прислушивается, как будто пытаясь услышать мысли Чжо. — Что? — напряженно спрашивает он. Но в трубке только трещит хреновая связь. — Чжо, если ты что-то… — Просто не отсвечивай, — перебивает Чжо. — Хотя бы день. Я позвоню позже. И эта сука сбрасывает. Он просто сбрасывает звонок. Рыжий не перезванивает только потому, что знает: бессмысленно. Не возьмёт. Чжо — принципиальный, как девочка-подросток в бейсболке. У него иной раз в голове полный придурочный вздроч (типа назвать щенка Зефиром), а иногда он действует, как машина. Просто откуда-то знает, как будет лучше. Рыжий понятия не имеет: то ли голоса в голове подсказывают Чжо, как поступить, то ли это всё его Пиздатый-Человек-Который-Разрулит-Хуёвую-Ситуацию. Собственно, насрать. Пока это работает — насрать. Рыжий активирует экран телефона, смотрит время. 5:44. Он сжимает мобилу в кулаке и уставляется перед собой на фигурную ванну. Смотрит, пока не понимает, что уснуть он сегодня точно больше не сможет. В конце концов, думает Рыжий, если бы с Ли было совсем хреново, об этом бы уже говорили. Хотя бы кто-то. Те же парни из Клетки. Тот же Трип. Он тяжело вздыхает и нетвёрдо идёт к раковине. С умытой рожей всегда чувствуешь себя однозначно получше, даже если тебе отбили бока и челюсть. В этот раз помогает тоже, хотя тело совсем не болит. Когда Рыжий открывает дверь в ванную, он почему-то уверен, что Хэ Тянь проснулся, но нет. Даже не пошевелился. И за окнами по-прежнему слишком темно для утра, только спокойный, желтоватый свет ночника сеется по стенам и теряется по углам. Рыжий тихо подходит к дивану, ищет футболку, которую ему выделил мажорчик из своих брендовых закромов: здесь реально прохладно в одних штанах. Но сраной футболки нет. Ни на спинке, ни под диваном. Он точно помнит, что она была здесь. Точно помнит, что вешал ее сюда. Футболка лежит на столике, на удивление, сложенная по швам. Рыжий не знал, что мажорчик умеет так. Рыжий думал, ему реально нужна уборщица, чтоб содержать в адекватном порядке весь этот траходром. В смысле, студию. Но Хэ Тянь опять его удивляет. Когда Рыжий встряхивает её, что-то — какая-то мелкая хрень, — отпадает, крутится в воздухе. Мягко летит на пол. — Бля, — шепотом цедит он, наклоняясь. — Ну что за… В этом, думает он, сраче сложно никуда ничего не ронять — на чайном столике реально полный хаос. Рыжий слабо себе представляет, сколько стоит футболка, но почему-то уверен, что Хэ Тянь мог бы запросто разрешить Рыжему вытереть ею рот после сытного ужина. Хотя бы ради того, чтоб потом смотреть, как Рыжий её стирает, так что, какое бы говно к ней не прицепилось, оно явно было из кучи всего этого хлама или… Это не говно. Это долбаный лейбл. Распахнувший пасть аллигатор лежит на ладони Рыжего, и Рыжий таращится на него, как дурак. А потом разворачивает футболку и тупо смотрит на то место, откуда Хэ Тянь его отпорол. Оттуда торчит только пара бежевых ниток. И никакого бренда. …Не то чтобы это его испугало, но когда Хэ Тянь перехватывает руку, протянутую к ночнику, Рыжего слегка подкидывает. Он думал, мажорчика не разбудит ничто, но тёмные глаза, слегка воспалённые после сна, какую-то секунду смотрят напряжённо и прямо. Секунда проходит быстро, рука Хэ Тяня разжимается — тоже быстро. Он слегка сжимает пальцы на его запястье — на этот раз совсем иначе, мягко, ласково — и отпускает. Говорит: — Не надо… выключать ночник. Пусть. И добавляет: — Извини. Хриплым, немного чужим голосом. Рыжий молча смотрит. Зачем-то трёт запястье другой рукой. Хмурит брови. Хэ Тянь укрыт белой простынёй по пояс, синяк на его грудине в сером предутреннем свете почти сливается с глубокими тенями. Теми, что в ключицах и мягкой впадине около рёбер, теми, что на скулах и под тенью волос. Теми, что от ресниц. Рыжий видит след от подушки на тощей щеке. Как я могу быть худее него, тупо думает он. И говорит: — На хера ты футболку свою испортил? Хэ Тянь откидывается затылком обратно на подушку, с хрустом потягивается. Прикрывает глаза ладонью. Улыбается сонно: — Тебе же не понравилась черепашка ниндзя. — Это аллигатор, придурок. — Да? Он смотрит хитро, а Рыжий думает неуверенно, как-то на пробу: мне плевать на тебя. Рыжий думает: поэтому я здесь. Доказать себе, что я не зависим от этого. Просто… так складываются обстоятельства. Чжо сказал: оставайся там, где ты есть. Какие к Рыжему вопросы? Никаких. Он разве хочет здесь находиться? Разве хочет стоять и смотреть на Хэ Тяня, наряженный в его одежду, переполненный его запахом. С отпоротым крокодилом в руке. Нет. Нет! Поэтому он думает снова, настойчивей: мне плевать на тебя. И внутри что-то дёргается тёплой болью. Это и есть безразличие? Чувствовать тепло? — Вот так выражение лица… — бормочет Хэ Тянь, косясь из-под руки. — Что у тебя в голове происходит? Полный ебучий фарш. Рыжий не знает, как скомпоновать всё, поэтому говорит: — Не твоего ума дело. — Ладно. — Сколько у тебя было девок? Хэ Тянь приподнимает руку от лица. Смотрит на Рыжего. Говорит: — Ого. То есть всё вот настолько плохо? Рыжий жмёт губы и жмёт пальцы. Студия медленно наполняется дождливым светом, но это происходит настолько плавно, что, кажется, время стоит на паузе. Оно на паузе, когда Хэ Тянь опирается руками о тугой матрас, когда подтягивает тело вверх. Садится. Трёт лицо и проводит по волосам. От него мощной волной прёт тепло, как от долбаного раскалённого уфо. Рыжий подумать не мог, что можно вот так ощущать человека. Настолько горячим и… — Присядь-ка. — Нет. Ага. Сесть на расстеленную кровать, в которой сидит этот перец — горячий, полуголый, — и после этого называть себя нормальным? Рыжий не настолько ебанулся. — Я не кусаюсь. — Ты, блядь, голый. — Я в штанах. И ты тоже. Мы оба в штанах. Рыжий молча отводит взгляд. Ситуация начинает ему казаться реально идиотичной. В идеале он мог бы прямо сейчас послать всё это на хер и отправиться домой: туда, где Пейджи, где его комната, где есть замок на двери, где скрипучий пол, где всё знакомо. Кстати, есть ещё кое-что стрёмное. В этой студии ему тоже давно всё знакомо. — Если не сядешь, я их сниму, — добавляет Хэ Тянь, мягко подсовывая большой палец под резинку домашних штанов. Бля. Рыжий переводит на него спокойный взгляд. — Совсем ебанулся? — С тобой это недолго. Мир не рушится за окном, когда Рыжий садится на кровать и резко разводит руками: — Доволен? Хэ Тянь улыбается: — Очень, — и убирает пальцы из-под резинки. Потом становится серьёзнее. Смотрит в лицо неотрывно. — Я встречался с парой девчонок. С остальными было просто… так. Несерьёзно. Несерьёзно. Рыжий сглатывает, жмёт губы. В нём желание отвести взгляд, нахмуриться, зарыться руками в волосы, и он сам плохо понимает, откуда берётся каждое из них. Потому что в этот момент ему кажется, что мягкий, ласкающий взгляд, которым Хэ Тянь оглаживает его лицо, — это оружие, на которое попадалась каждая. Это просто… его способ. Беспроигрышный вариант заполучить то, что захотелось поиметь. Каждая из этих девок, которых он одаривал своим ебучим вниманием, наверняка чувствовала себя особенной. Чувствовала себя победительницей: малышкой, сорвавшей куш. В этом нет ничего честного. Хэ Тянь пододвигается ближе. Рыжий краем глаза замечает, как перекатываются мышцы его пресса, думает с раздражением: пидор, когда только тренироваться успевает. — О чём ты думаешь? — О твоей шалавистой жизни. Хэ Тянь улыбается. Продолжает смотреть на Рыжего: долго, вдумчиво. Так, как раньше не смотрел. Слегка наклонив голову набок. Скользя ощутимым взглядом вниз, по челюсти и по шее. Вопрос жужжит на губах, но задать его — это вырыть могилу самому себе. Рыжий жуёт губу, хмурится. Думает: да что в этом такого? Я просто спрошу. Это ничего не значит. — Ну а… не девок? — Что? — Сколько было не девок, умник? — резко повторяет Рыжий, сверля взглядом свои сцепленные пальцы. Хэ Тянь долго молчит. Реально долго. У Рыжего пылают щёки, ему хочется, чтоб матрас этого траходрома прямо сейчас ожил и проглотил его. Сожрал. Пережевал и не подавился, как в сраной «Улице Вязов». — Нисколько. Рыжий судорожно фыркает, резко отворачивая башку. Громко говорит: — Ага, конечно. И чувствует его взгляд. Прямой, серьёзный, сосредоточенный. Он не врёт. Но для пацана, который ни разу не… не… был с другим пацаном, он слишком резво сунул язык Рыжему в рот. Хотя, если подумать, каким был их первый поцелуй, то это именно Рыжий зажал Хэ Тяня на пороге студии. Дело точно было за Рыжим. А у Рыжего стопроцентно никогда даже мысли не было, чтоб запустить свой язык в мужицкую пасть. — И почему ты не веришь? — мягко спрашивает Хэ Тянь. Рыжий поворачивает голову. Между их лицами буквально пару ладоней, разбитая скула по-прежнему воспалена, след от подушки на щеке по-прежнему глубокий и неровный, как шрам. Хочется провести по нему пальцами. Языком. — Потому что ты долбаный пидор, — цедит Рыжий. — Посмотри на себя. Шмотки, студия. Ты торчишь от пацанов, и я не верю, что ни один из них не повёлся на рожу плейбоя и всю эту херотень. Взгляд Хэ Тяня холодеет, и это настолько непривычное зрелище, что Рыжему на секунду хочется вернуть всё назад. Перемотать назад и промолчать. Заткнуть свой рот вовремя. А потом мажорчик говорит: — Ну, видишь. Ты ж повёлся. И… Есть такие интонации, которые бьют. Фраза может быть нейтральной, но интонация, с которой она сказана, — как молоток. Загоняет обыкновенные слова настолько глубоко, что за ними тут же следует реакция. Рыжий вскакивает с кровати, жмёт кулаки. Реакция Рыжего — ударить. Не словом, а делом. Хэ Тянь даже не шевелится, смотрит снизу вверх, и его взгляд реально говорит: заткнись. Лучше заткни свой рот. У этого парня алмазное терпение, но сейчас, видать, Рыжий умудрился подобраться слишком близко. Даже у алмаза есть местечко, в которое можно садануть хорошенько, и он рассыплется на куски. — Ещё раз скажи что-то типа этого, — рычит Рыжий. — Зубов не досчитаешься. Хэ Тянь смотрит своим каменным взглядом ещё секунд десять. Самые бесконечные секунды в жизни Рыжего. А потом отводит глаза, прикусывает губу. Прикрывает лицо ладонью и коротко, беззвучно ржёт. Рыжий молча смотрит на этот пиздец. — Что ты за мудак, а? — всё ещё улыбаясь, тянет Хэ Тянь. Не знаю, устало думает Рыжий. Не знаю, что я за мудак. Он открывает рот, но сам не понимает, что хочет сказать: что-то дерьмовое по классике жанра, или, быть может, изъебнуться завуалированным извинением, но не успевает ни одного, ни другого. Потому что в кармане штанов оглушительно дребезжит мобильный. И на этот раз это именно та мелодия, которая стоит на Пейджи. Рыжий, видимо, основательно меняется в лице, потому что весёлость тут же сходит и с Хэ Тяня тоже. Он наблюдает, как Рыжий судорожно нащупывает карман, оглядывается на окна, за которыми еле-еле занимается рассвет. Потому что для звонка в стиле «как дела» ещё совсем рано. На мигающую зелёную трубку удаётся попасть только со второго раза. Рыжий судорожно запрещает себе любые мысли. Он не думает ни о чём, когда слышит треск связи, когда слышит шумное дыхание на том конце связи. — Мам? — зовёт он. — Алло? — отвечает чужой голос, и сердце Рыжего останавливается. Голос грубый и низкий, это явно не Пейджи, это мужик. Какой-то, блядь, мужик. Хэ Тянь резко поднимается с постели, становится рядом. Напряжённо вглядывается в его расширяющиеся глаза. — Кто это? — сдавленной глоткой спрашивает Рыжий, сухо сглатывая. — Парень, ты… э-э… Гуань? — интересуется мужик. — Что с моей матерью? — Если ты об этой… э-э… дамочке, то она только что конкретно навела шороху в супермаркете «Джун». — Что… — беззвучно переспрашивает Рыжий, часто моргая. — Какого… откуда у тебя её телефон? — Какого-никакого, парень. Ты энто, давай, приезжай и забирай её отседова, покуда начальство… э-э… не прибыло. Мы открываемся через два часа только. А не то я её выставлю, понято? Я охранник, а не врач. А ей, кажись, нездоровится. Рыжий слепо смотрит сквозь лицо Хэ Тяня. У него перестаёт хватать дыхания, поэтому выходит как-то бессвязно: — Что с ней? — Почём мне знать, парень. Это ж твоя мать, а не моя. Ты давай… э-э… шуруй сюда, и побыстрей. Блядь. Блядь, блядь. Хэ Тянь крепко сжимает плечи Рыжего, как будто боится, что он сейчас сорвётся с места и полетит к выходу. И он, если честно, близок к правде. Мысленно Рыжий уже несётся по улице, потому что отсюда до «Джун» минут пятнадцать быстрым шагом: это супермаркет, в котором всегда продавали любимые пирожные Пейджи. Она покупала их каждый месяц в день выплаты зарплаты — два пирожных, одно для Рыжего, второе — для себя. И Рыжий понятия, блядь, не имеет, что она делает в «Джун» сейчас. И мысленно он уже врывается в стеклянные двери, чтоб найти Пейджи, чтоб убедиться, что с ней всё нормально. Но на деле он не может пошевелиться. Трубка как будто к уху примёрзла. Рыжий тупо смотрит на Хэ Тяня и понять не может, какого хуя. — Всё нормально, — раздельно говорит Хэ Тянь. — Сейчас я оденусь, и мы поедем в «Джун». Понял? Рыжий сглатывает. Моргает. Хэ Тянь забирает мобильный из его пальцев, набирает какой-то номер, не выпуская его плечо. Вызывает такси. Диктует адрес. Рыжий трёт лицо ладонями. Говорит: — Мне нужно... — Мы едем вместе, — перебивает Хэ Тянь. Возвращает ему трубку. — Полминуты подожди. И он реально одевается за полминуты.