Вольно дворняге на звезды выть

Всё рассыпается. Рыжий делает медленные вдохи заледеневшей грудиной, отбивает пяткой по резиновому коврику на полу такси и слышит, как крошится этот лёд. В детстве он набирал полные ладони свежего снега и смотрел, как ветер разносит его вокруг, а на руках остаются только холодные капли — сейчас так же. Он теряет всё. Всё рассыпается. За окном пролетают дома и магазины, до «Джун» ехать минут семь, по пустым предутренним улицам — четыре, но время всё равно как будто стоит. Как будто они завязли шинами в жидком асфальте и буксуют на одном месте. Как будто Рыжий смотрит, как его мать затягивает в болото, и не может пошевелить даже пальцем, чтобы помочь. Просто смотрит, как она медленно исчезает в трясине, теряется, а он, как во сне — ни двинуться, ни закричать. Только сжимает ледяными пальцами ткань штанов на подскакивающем колене и стеклянно таращится на летящие вывески. Горячая ладонь Хэ Тяня из другого мира — накрывает пальцы Рыжего, сжимает покрепче. Давит на ногу. Останавливает лихорадочные толчки. Рыжего будто за шкирку дёргают: возвращают откуда-то с того света — обратно. Он поворачивает голову так резко, что в шее хрустит. Хэ Тянь близко — тоже сел на заднее — и смотрит спокойно. Говорит очень тихо, не отводя глаз: — Перестань. — Если с ней… — Мы уже почти приехали. Сейчас заберём её домой. Рыжий смотрит в ответ и не чувствует в себе никаких сил. Ни грамма, ни ёбаной крошки. Он может только бестолково смотреть и впитывать всем своим сердцем этот взгляд, этот голос. Это «заберём её домой». И он смотрит. И он впитывает. И понимает, что не убирает руку из-под ладони мажорчика, так же хорошо, как понимает: если с Пейджи что-нибудь случится, он уничтожит каждого, кто будет к этому причастен. Взгляд водителя в стекло заднего вида — это что-то из смазанного, совершенно незначительного, абсолютно и бесследно исчезнувшего в то утро. Рыжий понимает это потом. Он понимает, что плевать хотел, кривится этот мужик за рулём или просто таращится из любопытства. Главное, чтобы продолжал рулить. Чтобы с каждой секундой «Джун» становился ближе. Чтобы можно было вывалиться из такси, не глядя, хлопнуть дверцей и, едва не переебавшись через бордюр, лететь к раздвижным стеклянным дверям, у которых, сложив руки на груди, курит высокий и тощий тип в форме охраны. — Вы мне звонили? — выпаливает Рыжий на ходу. Охранник перекатывает сигарету из одного угла рта в другой и молча указывает себе за спину. Рыжий смотрит туда же. В «Джун» ещё выключен свет, за раздвижными дверями из полумрака выступают полки и кассы. Где-то в глубине магазина какое-то движение и мутное освещение морозильных камер. — Зайдёшь, и направо, — хрипло бросает тип в форме. — Этот с тобой? Рыжий оборачивается лихорадочно: Хэ Тянь отходит от такси, прячет деньги в карман. Смотрит с подозрением и предостережением. Чёрт, Рыжий совсем забыл, что за такси положено платить. — Да. И, уже торопливо шагая вдоль полутёмных касс, он говорит: — Я верну тебе деньги. Позже. Хэ Тянь кивает: — Обязательно. Не забудь только. Мозг не успевает детально проанализировать, но — седьмым чувством или третьим глазом — Рыжий чует подъёб. Хочется выплюнуть: очень, блядь, вовремя, — но они достигают двери, из-под которой льётся мутный свет. Пейджи в ночнушке. Она, блядь, в ночнушке. Сидит, обхватив себя руками, за тощим железным столом. С ней за столом мужчина в форме охраны — тоже — смотрит на неё, переплетя пальцы. Мужчине под пятьдесят — это всё, что запоминает Рыжий, всё остальное выносит из его памяти. Дальше короткие и яркие фрагменты: мама поворачивает бледное лицо, мама поднимается, мама торопливо идёт, мама смотрит огромными, распахнутыми глазами. И вот этот момент — огромные, распахнутые глаза — самый страшный, потому что в следующую секунду Рыжему почему-то кажется, что она его не узнает. Но она просто протягивает руки и прижимает его к себе. Сильно. Бледная и растерянная. Смущённая и перепуганная. Выдыхает: — Дорогой! — И отстраняется, обхватывает холодные щёки Рыжего холодными пальцами. — Ты в порядке? Что это на тебе надето? Надето?.. Рыжий таращится на неё, сжимая руками её плечи, зачем-то растирая их, всматриваясь в лицо. Он понятия, блядь, не имеет, что делать. Он думает: в порядке ли я? В порядке ли я? Серьёзно? Потом опускает взгляд и понимает, что Пейджи в домашних тапочках. — Мам, — тихо произносит он. Слова, глупые и бессмысленные, едва пролазят сквозь каменный ком в глотке, но ему нужно что-то сказать. — Ты почему не обулась? И голос к концу вопроса уходит в ноль. Рыжий тупо зависает, просто не может заставить себя выдавить что-то ещё. Ему кажется, что он сейчас просто ебанётся на пол и заорёт. Вот прямо так, на колени. Потому что башка идёт кругом, и это невыносимо — чувствовать себя настолько потерянно. Он замечает движение краем глаза, а в следующий момент Хэ Тянь уже рядом с ними, стаскивает с плеч олимпийку, остаётся в одной майке. Накидывает на плечи Пейджи. Её начинает мелко трясти, Рыжий укутывает её в мягкую ткань, пропахшую Хэ Тянем, и прижимает к себе. Шепчет: — Сейчас поедем домой. И даже шёпот не получается ровным. — Парень… э-э… ты это, — доносится от стола. — Вам, может, помощь нужна? Может, это… в скорую? Позвонить. У нас тут… э-э… телефон. Мужику реально под полтос. Рыжий поворачивает голову и смотрит куда-то сквозь его лицо: как он поднимается со стула, как слегка наклоняется, повторяет: — Парень? — Нет, спасибо, — произносит голос Хэ Тяня. — Такси ждёт. Рыжий втыкает перед собой, в кухонное окно. Его взгляд провален сквозь влажное стекло. Стало светлее, стрелки кухонных часов перевалили за семь, но солнце не появилось. Наоборот: начал накрапывать дождь. Как через вату в ушах Рыжий слышит голос охранника, который ещё час назад говорил торопливо, провожая их до такси: — Она просто пришла и… э-э… стояла, перепугала уборщиц. Потом начала в дверь ломиться. Хотела попасть в магазин, я сам не понял, чего за. Потом… э-э… сигналка сработала, тут уже безопасники прибыли, всё отключили, но они ж, э-э, таким вот не занимаются. — Не занимаются, — ровно подтвердил Хэ Тянь, мягко захлопывая дверь такси за Рыжим и Пейджи. Из-за закрытой двери голос стал глуше, но всё равно был хорошо слышен: — Она что-нибудь говорила? — Не-а. В руках только телефон держала, вот я и набрал последний номер. «Гуань», что ли… Потом её попустило, она типа как вырубилась прям на… э-э… стуле. Перед вашим приездом в себя пришла. Так а это… чего с ней? Такое. — Нездоровится. Рыжий слушал и сверлил прямым взглядом озадаченного водилу в зеркале заднего вида. Прижимал Пейджи к себе. Её всё ещё мелко знобило. — Поехали домой, — тихо прошептала она неровным голосом, вцепившись пальцами в олимпийку Хэ Тяня. Рыжий понял, что тоже вцепился в мягкую ткань, как ненормальный. И ответил: — Сейчас. — Эй. Он вздрагивает всей спиной. Оборачивается через плечо. Хэ Тянь стоит в проёме двери и в утреннем свете кажется таким же серым, как всё за стеклом. Рыжий смотрит на него, сжимая губы и продолжая упираться руками в холодную столешницу. Под ладонями тысячи мелких ножевых. — Она спит. Конечно, она спит. После этих колёс её всегда вырубает на целый день. Рыжий молча кивает. Потом сглатывает и отворачивается обратно. Смотрит на закипевший чайник, на пустую чашку, в которую бросил заварочный пакетик. Переводит взгляд на флакончик таблеток Пейджи. В нём осталось всего ничего. Рыжего нагребает. Это, сука, самый долгий день в моей жизни, тупо думает он. Больше всего на свете он не хочет, чтобы сейчас посыпались вопросы. Чтобы сейчас Хэ Тянь начал вываливать абсолютно ненужную херотень по типу: почему ты не говорил, что у тебя больная мать? Почему ты не говорил, что мне нужно будет возиться ещё и с этим? Почему и здесь не всё нормально? Потому что у Рыжего не бывает всё нормально. У него, блядь, проблема — по жизни. Если в человеке есть какой-то сложный элемент, он чаще всего пропитывает всё его существование: его характер, его друзей, всю его семью. Рыжий не представляет себе человека с одной проблемой. У людей, которых он знал, проблем либо не было вообще, либо были только они. И он как раз-таки из второй ёбаной группы ребят. Это не хорошо и не плохо. Это просто его жизнь. Всратая, ни хрена не стоящая жизнь. Если убрать Хэ Тяня из уравнения, мир охуеет от горя. Если убрать из уравнения Рыжего — мир просто начнёт новый день. В этом разница, если какой-то идиот ещё не понял, что тут не про дружбу и не про взаимопомощь. Тут про две разные, на хрен, Вселенные. Передвигается Хэ Тянь, как и всегда, бесшумно. Рыжий чувствует его приближение, как и всегда, по густеющему воздуху. По окну начинает сильнее колотить дождь в тот момент, когда Хэ Тянь прикасается губами к его плечу. Это не поцелуй даже, это из тех жестов, которые иногда спасают человеческие жизни. Из тех, что «я здесь, и я буду здесь». Рыжий шумно втягивает в себя воздух и чувствует, как изламываются его брови. Как клокочет в сжатой глотке — на этот раз не смех. Но он приказывает себе: нет. Нет. Скиснуть сейчас, расклеиться сейчас — и можно ставить на всём этом дерьме крест. Ему просто нужно полминуты, чтобы успокоиться. Чтобы Хэ Тянь не поворачивал к себе его лицо, чтобы не видел этой катастрофы, которую он чувствует в своих глазах. Полминуты. И он снова вернётся в свою колею, как монорельс. Хэ Тянь не пытается заглянуть в глаза, он вообще ничего такого не делает. Рыжий чувствует дыхание спиной, чувствует горячее тепло тела сквозь футболку с долбаным отпоротым лэйбом. Чувствует, как Хэ Тянь просовывает руки под его руками, тянется к чайнику, осторожно наливает кипяток в чашку, смотрит через плечо Рыжего, уперевшись в кость острым подбородком. Спокойно, почти бесшумно. Рыжий наблюдает за этими махинациями, восстанавливая дыхание и сердечный ритм. Он давно упустил момент, когда шарахнулся бы в сторону от его прикосновений. Давно потерял момент, когда ему захотелось бы шарахнуться в сторону. Он, этот момент, как слово, которое никак не можешь вспомнить. Крутится прямо на языке и никак не оформляется, не материализуется. — С тех пор, как отца посадили, у неё начались панические атаки, — глухо говорит Рыжий. Хэ Тянь доливает в чашку кипяток, отставляет чайник. Берётся за этикетку пакетика и осторожно тянет его за нитку. — Было много работы, мало времени для отдыха. Я был ещё мелким. Она часто неважно себя чувствовала, помню, как щас. Не всекал, почему ей грустно, когда всё хорошо и этого гондона больше здесь нет. Вода медленно окрашивается в тёмный, как будто кто-то разлил бурые чернила. У Хэ Тяня красивые руки. — Когда я пошёл в среднюю школу, у неё начались проблемы с памятью. Стала забывать разные мелочи, типа достать хлеб из тостера. Купить молоко. Она очень много работала, блин, она дохуя работала, и мы всё равно были на мели, — Рыжий шумно выдыхает, низко опускает голову. Хэ Тянь не двигается и, кажется, наблюдает за ним. Слушает. — Мы были у врача. Какой-то мудила, который, походу, детским терапевтом подрабатывает на полставки. Он сказал, что это стресс и усталость. Прописал вот эту вот херь, — зло говорит Рыжий, толкая пальцами почти пустой флакон. Он падает и катится по столешнице, пока не натыкается боком на железный край раковины. — Оказалось, что это просто успокоительное, после которого её срубает за пару минут. Чот типа снотворного или я не знаю. Это, блядь, не лечит. Это просто её выключает. — И всё? — тихо спрашивает Хэ Тянь. — Нет, — отвечает Рыжий. — Были какие-то таблетки, типа, стимуляторы для… работы мозга. Они закончились месяца три назад. И вот — опять началась эта хрень. Она опять начала… Рыжий опускает голову и плотно закрывает глаза. Глубоко вздыхает. — Опять начала забывать всё. Где стоят чашки, где висят ключи. Скоро она просто не вспомнит, где находится или… кто я. Он чувствует запах травяного чая и пар, касающийся лица. Руки Хэ Тяня не сжимают, даже почти не касаются. Лежат рядом с его руками, но от них — от всего Хэ Тяня, — идёт ровное, успокаивающее тепло. — Врач сообщил диагноз? Рыжий отталкивается руками от столешницы и оборачивается к нему лицом. Смотрит в глаза и сжимает губы. — Врач — долбоёб. — К другому врачу ходили? — А ты думаешь, у нас денег завались? — Я думаю, что твоя мать больна. И ей нужна помощь. Хочется ответить что-то резкое. Что-то правильное, что перечеркнёт его правильные слова. Чтобы он заткнулся на фиг. Чтобы прекратило жечь в горле, как будто, если вообще не говорить об этом, оно исчезнет, и дело с концом. Рыжий отпихивает его плечом, собирается свалить в гостиную, но Хэ Тянь перехватывает за локоть. — Я знаю больницу, где можно сделать МРТ. — И многозначительный взгляд он, судя по всему, расшифровывает неправильно, потому что добавляет: — Это хорошее место, там наблюдалась моя мать. Удержаться сложно, он весь — ком нервяка, а последние события дожимают его с опасной силой, поэтому Рыжий подаётся вперёд и выпаливает в лицо: — То есть, ты реально думаешь, что у нас есть бабки на место, которое ты считаешь хорошим? Хэ Тянь не выёбывается. Отвечает просто: — Нет. — Вот и завали ебало тогда. В гостиной ещё темнее, потому что штора здесь закрыта. Пейджи всегда закрывает её на ночь. Рыжий только сейчас замечает мутно горящий телек, оставленный на минимальном звуке, только сейчас, садясь на скрипнувший диван и с силой проводя руками по лицу, он понимает, что здесь всё так, как было, когда Пейджи просто встала и вышла из дома в домашних тапочках и ночнушке. Чтобы отправиться в «Джун» в половину шестого утра. По телику какая-то дебильная передача с угадыванием слов. Бля, думает он. И чувствует себя настолько измождённым, что больше не хватает сил ни на одну мысль. Хэ Тянь ставит чашку с чаем на кофейный стол и под хмурым взглядом Рыжего становится рядом. Складывает руки на груди. Потом с коротким вздохом отводит глаза, лезет за мобильным в карман штанов. Что-то там клацает. Рыжий готов к любой херне — ему так кажется, — но, однозначно, не готов к вопросу: — Сколько раз ты готовил в студии? Он поднимает голову и сверлит мажорчика взглядом «серьёзно?». Хэ Тянь отвечает таким же упрямым взглядом: «серьёзно». — Откуда я, блин, знаю. — Давай посчитаем, — терпеливо предлагает Хэ Тянь. Зажимает пальцы. — Три раза в неделю как минимум. После смерти моей матери ты являлся каждый день. Простая математика. Ты готовил у меня раз десять в последний месяц и раз пятнадцать — в прошлом. Он начинает что-то наклацывать в своём смартфоне. Рыжий молча смотрит, как электрический свет касается переносицы и скул этого шиза. Как тёмные глаза в полумраке отражают экран. — Какого хера ты… — Итого, как минимум тридцать часов работы. Если опираться на трудовой кодекс, каждый час работы должен быть оплачен в строгом соблюдении условий договора. — У нас не было никакого договора, придурок. — Заткнись. Рыжий охреневше затыкается. Таращится на Хэ Тяня, который с энтузиазмом продолжает клацать что-то в смартфоне. — Дальше уборка. Ты приходил ко мне убирать. Добровольно-принудительно, но так даже лучше — это можно посчитать за двойную оплату. Он бросает на Рыжего короткий взгляд, и очень сложно не заметить мелькнувшую улыбку на его губах. Да, очень смешно. Хорошо, что этот мудень нашёл время, чтоб повеселиться. Рыжий чувствует, как в груди щиплет злостью. — Дальше. Ты обрабатывал мои боевые раны. — Ты издеваешься? Хэ Тянь отрывается от телефона, долго смотрит в лицо. Потом присаживается перед Рыжим, снова в эту арестантскую позу, на корточки. Заглядывает в глаза. Говорит: — Если тебе так легче, мы сделаем так. Мне плевать, как мы это сделаем, но твоей матери нужна помощь, и, если ты действительно думаешь, что мне плевать на вас обоих, что это просто какая-то пижонская прихоть или как там ты это любишь называть, я ударю тебя прямо сейчас. Ещё никто не грозился Рыжему ударить его прямо сейчас с таким располагающим видом и открытым взглядом. Вот, что стучит в голове. Из всех мыслей, которые могли возникнуть в голове, возникла именно эта. — Так вот, — продолжает Хэ Тянь, видимо, расценив молчание как знак согласия. Он ещё пару раз тычет пальцами в свой мобильный, потом хмыкает и приподнимает брови. Разворачивает телефон экраном к Рыжему. Там открыт калькулятор. Там цифра с несколькими нулями. Честно говоря, Рыжий очень сомневается, что в Ханчжоу сейчас именно такие зарплаты у поваров и уборщиков по вызову, но он молчит. Он давно выяснил, что доказывать что-то в этом случае бессмысленно. Не тогда, когда в этих чёрных глазах столько одержимой инициативы. Не тогда, когда ситуация реально кажется безвыходной. — Здесь хватит и на консультацию, и на МРТ. И это я не посчитал каждый из тех раз, когда ты терпел моё общество по моей просьбе, когда я нарушал твоё уединение за обедом и ты называл свой заслуженный отдых уничтоженным, — мягко говорит Хэ Тянь. Потом добавляет: — Любая работа должна оплачиваться. Уничтоженный отдых. Терпел его общество. Рыжий никогда не оценивал ситуацию с этой стороны: это никогда не казалось ему акцией невиданной щедрости. Чем-то, от чего можно откупиться. Это просто было, мажорчик просто… был. Доставучий, заёбывающий, задрачивающий мажорчик. Разбалованная задница, привыкшая подгребать под себя целый мир. Это было частью жизни, частью самого Рыжего, а не… — Ты не моя работа, — негромко говорит Рыжий. — Я знаю. И Рыжий знает тоже. Это просто вуаль. Песок в глаза. Условность. Как он там сказал: если тебе так проще? Да, ему так проще. По крайней мере, за готовку он реально бабок не брал. И не возьмёт. Но вот так, вот таким образом, помощь Хэ Тяня не кажется невозможной. Таким образом они практически устраивают бартер. Ты — мне. Я — тебе. — Ещё нужно добавить за каждый час общения с Йонгом, — задумчиво говорит Хэ Тянь, отводя взгляд. — Тоже, наверно, по двойной оплате. — За моральный ущерб? — ещё тише спрашивает Рыжий. Хэ Тянь, видать, на этот тон покупается. Всматривается снова в глаза. Этот взгляд отчаянно что-то значит, и Рыжий сдаётся, он давно сдался. Просто смотрит в ответ. — Я через пару часов позвоню врачу матери, — говорит Хэ Тянь. — Когда Пейджи проснётся, сразу поедем. — Ты хреново выглядишь, — как-то не в тему отвечает Рыжий. Это срывается с языка само: потому что сложно игнорировать эти синяки под глазами и запавшие щёки. Мажорчик снисходительно приподнимает бровь. — Ты поэтому на меня так смотришь? — Как? — Как будто тебе нравится, когда я хреново выгляжу. Рыжий закатывает глаза. Откидывается на спинку дивана, качает головой. Бормочет: — Заткнись. И Хэ Тянь криво улыбается. С уголков глаз сбегают тонкие морщины. Вот дурья башка. Даже сейчас он не может вырубить своего внутреннего альфача. — Поспи немного, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Ты мало спал. — Кто бы говорил. — Рыжий наблюдает за ним, откинувшись затылком. — В студии посплю, когда с делами закончим. Вопрос срывается прежде, чем удаётся закрыть рот: — У тебя, что ли, проблемы какие-то? Со… сном. Хэ Тянь хмурится, опускает голову, как будто неожиданно смущается чего-то. По всему видно: хочет запустить руку в волосы, завести их назад, как делает всегда, когда нервничает или теряется. — Да, есть одна проблема. Рыжий даже слегка приподнимается, подаётся вперёд. Разводит руками в немом вопросе. Какая, мол. Колись. И мажорчик колется: — Меня так достали эти горячие азиатки в купальниках. Приходят каждую ночь, вытворяют всякое, и мои сны просто уничтожают меня, потому что… Он со смехом ловит подушку, запущенную ему в рожу. Кладёт её обратно на диван, рядом с Рыжим. Говорит: — Ладно-ладно. Там нет азиаток. Там всего одна рыжая… — Так, всё. Закончили. Хэ Тянь с улыбкой смотрит, как Рыжий поднимается и обходит его полукругом. Берёт остывающий чай со столика, идёт в сторону прихожей. Рыжий спал часа два, а утром всегда нагребает: глаза закрываются, особенно если половину ночи проебланил в чужом доме, а вторую половину катался в такси по городу. Фиг знает, что у Хэ Тяня в башке, потому что он, видимо, делает какой-то вывод, к чему-то, бля, приходит. Потому что он идёт за Рыжим, и всё в порядке, пока в прихожей он не сворачивает в сторону входной двери. Рыжий останавливается на полпути в свою комнату, озадаченно оборачивается: слышит, как Хэ Тянь начинает обуваться. Хмурит лоб. Мажорчик в одной майке и джинсах, олимпийка, видно, осталась в комнате Пейджи. — Ты чо? — коротко спрашивает Рыжий, хмурясь. Хэ Тянь озадаченно поднимает лицо. Замирает, так и не завязав шнурок адидаса. — Что? — Собрался куда, говорю? Хэ Тянь подвисает. Конкретно. Наверно, потому, что не выспался. Говорит, осторожно подбирая слова: — Я и здесь могу подождать, в принципе. — Чего? — Пока вы отдохнёте. Ёбаный сюр. Рыжий сглатывает, шмыгает носом. Оборачивается, зачем-то смотрит на зашторенное окно в тёмной гостиной. Потом возвращается взглядом к Хэ Тяню. Говорит: — Разувайся и не выёбывайся. И с чувством исполненного долга идёт к комнате в конце коридора. На своей территории он может себе это позволить. Может позволить себе быть снисходительным. Может позволить Хэ Тяню остаться, тем более сейчас не ночь, сейчас уже почти день, это вряд ли может быть намёком на какой-то… Да господи. Какого хера? Они просто подождут, пока проснётся Пейджи, и неважно, что после колёс она обычно засыпала часов на шесть. Почему не дать этому нарванному тоже выспаться нормально, пока есть время? Рыжий открывает дверь, чувствуя направленный в спину взгляд. Харош уже, думает он, глазеть. Тащи уже сюда свою жопу. В комнате довольно прибрано, ничего нигде не валяется. Рыжий с показным безразличием шагает к столу, ставит чай. Садится на вертящийся стул, поворачивается к остановившемуся на пороге Хэ Тяню. К полному восторгу Рыжего, выглядит тот смущённо. Наверно, точно так же выглядел он сам, когда впервые ступил на территорию мажорчика и влип в его гигантские окна, как муха в дерьмо. Взгляд Хэ Тяня проезжается по стенам с парой плакатов — плакатам уже лет пять, если честно, — по плотно закрытым дверцам одежного шкафа, по рабочему столу со стареньким компом, по книжным полкам с журналами. Спотыкается о кровать-полуторку (Рыжий тоже спотыкается о неё взглядом в следующую секунду). Потом окончательно останавливается на задёрнутой шторе. Тонкие губы разъезжаются в ухмылке. — Надо же, — говорит он, кивая на окно. — И никаких досок. Ну, конечно. Плотная штора. Рыжий закатывает глаза. — У меня солнечная сторона. Солнце мешает спать. Хэ Тянь делает пару медленных шагов, как будто заходит в воду никем не изученного водоёма. Оглядывается. В его глазах абсолютно непонятная Рыжему нежность. Как будто всё, что он видит, трогает его до глубины души. Он делает ещё шаг и кончиками пальцев прикасается к небольшой фотке, стоящей на книжной полке. Рыжему там лет двенадцать, он в поварском колпаке Пейджи. Хмурый и серьёзный. А Пейджи — наоборот. Обнимает его и хохочет, глядя в камеру. — Это называется «фотография», — поясняет Рыжий. Хэ Тянь молчит, только иронично приподнимает бровь, бросив на Рыжего короткий взгляд. Он явно не собирается отвлекаться, боится пропустить какую-то важную деталь в этой комнате, будто кто-то сказал ему, что где-то здесь спрятана закладка. — Ну, мало ли. Я у тебя в студии ни одной фотографии не видел, вдруг ты ваще не в курсе, что так можно. Типа. Картинки на бумажках. С ума бы не сойти. — Все мои семейные снимки выглядят, как фото семейства Адамсов, — безо всякого выражения говорит Хэ Тянь. — Их нужно печатать на полутораметровых холстах и вешать в каменных замках, а потом водить туда непослушных детей. — Скромный ты парнишка. Хэ Тянь фыркает, съедает смешок. Рыжий наблюдает за ним: он шароёбится по комнате, пока чашка с чаем не пустеет. С последним глотком чая, который делает Рыжий, Хэ Тянь оборачивается к нему и говорит, будто с чем-то соглашаясь: — Вау. — Вау, — ровно подтверждает Рыжий. Потом поднимается. — Располагайся, короче. Поспи. Реально, я не шучу, ты выглядишь, как дерьма кусок. — Пустишь меня в свою постель? — с улыбочкой интересуется Хэ Тянь, игнорируя вторую часть фразы. И Рыжий думает: внатуре, я пущу его в свою постель? Я уже, блядь, пустил его в своё всё. — У меня тут выбор не особо, — ворчит он. — Так что молча ложись и не выделывайся. — А ты? Рыжий забирает пустую чашку и уходит, оборачивается уже от двери. Хэ Тянь здесь как аппендикс. Как инородный отросток. Как слон в посудной лавке: боится пошевелиться лишний раз, чтоб ничего не разбить. От того, насколько несовместима эта комната и Хэ Тянь, хочется истерично заржать, но Рыжий только кивает на стул. Бросает равнодушно: — Вещи можешь повесить туда. Но лучше не раздевайся. Он уверен, что Хэ Тянь всё ещё будет шататься по комнате, как потеряшка, когда домывает чашку, когда принимает быстрый душ. Когда сдирает с себя испорченную футболку и мягкие штаны. Когда натягивает на плечи домашнюю майку и домашние спортивки. Он уверен, что Хэ Тянь нашёл в комнате что-то ещё, что вызвало его ненормальный, одержимый интерес. Уверен, что Хэ Тянь уже прошёлся по всем ящикам стола, и лихорадочно соображает, было там что-то компрометирующее или нет. Он заглядывает в комнату к Пейджи, несколько десятков секунд смотрит, как она, свернувшись в уютный комок под одеялом, спит, всё ещё укутанная в чёрную олимпийку. Худая и осунувшаяся, как будто за ночь накинула лет десять. Он сглатывает плотный ком беспокойной боли, подкативший к горлу. Всё будет нормально. Теперь всё будет нормально. И бесшумно прикрывает за собой дверь. Останавливается у самого входа в комнату, пару секунд колеблется, а потом разворачивается и идёт в прихожую. Стискивает зубы, снимает с крючка ключи и закрывает входную дверь на несколько оборотов. Так, чтобы было невозможно открыть изнутри. Это отдаётся болью во всём теле, но… лучше так, чем позволить Пейджи самой себе навредить. Лучше так, думает он и опускает ключи в карман спортивок. А потом возвращается в свою комнату и застывает, реально застывает на пороге. Боится пошевелиться. Боится даже моргнуть, если честно, потому что Хэ Тянь лежит на постели, подперев спиной стену. Лежит, подложив под щёку локоть, так, будто вообще не собирался ложиться. И спит. Это место выглядит, как космический центр. Рыжий честно старается держать себя в руках и не хлопать глазами направо и налево: уверенно идёт за медсестрой и Хэ Тянем по больничному коридору, сжимая в руках небольшую сумку с вещами и слегка щурясь от белоснежной плитки на полу, отбивающей свет плоских лампочек, тянущихся вдоль всего потолка. Пейджи идёт рядом с ним. Когда она пришла в себя, время уже было обеденное, пора было ехать, но ещё минут сорок шла война. Не на жизнь, а на смерть, особенно когда она узнала, что Хэ Тянь уже записал её на приём к частному врачу. Она никогда не повышает голос. И на этот раз тоже не повысила — ни разу. Просто сложила руки на груди и сказала: — Нет. — Мам… — Мы не можем себе позволить потратить последние деньги на это, Гуань. — Слушай! — резко оборвал он её. Потом разочарованно зажмурился, взял себя в руки, потому что этого — такого тона — он себе с матерью не позволит. Сжуёт себе зубы и язык от бешенства, но будет говорить с ней спокойно. Поэтому добавил мягче, исправился: — Послушай меня. Пожалуйста. Нам это нужно. Тебе это нужно. — Это просто усталость. Я просто немного устала. Помнишь, что доктор Ко сказал? Это переутомление. — Доктор Ко — старый и некомпетентный уё… — Гуань! — Это правда! Он сам не понял, как рука Хэ Тяня оказалась у него на плече, потому что только что мажорчик стоял в стороне, у входа в кухню, и наблюдал за разговором молча. Теперь же он мягко припечатал плечо Рыжего ладонью, и тот моментально заткнулся. Потому что до него дошло, что он снова начинает срываться на ор. — Пейджи, — мягко сказал Хэ Тянь, — давайте просто сделаем это, и, я обещаю, у вас будет возможность рассчитаться со мной. — Милый… — Иногда нужно просто сделать что-то, не откладывая. Подумать можно и позже. Пейджи прижала руки к губам и зажмурилась, как будто собиралась расплакаться прямо здесь, но Рыжий слишком хорошо знал свою мать. Слёзы могут набежать ей на глаза, но она ни за что не даст им пролиться. Она не плакала, даже когда отца швырнули за решётку. Она не плакала с тех пор, как он в последний раз с размаху ударил её по лицу. Рыжий однажды пообещал себе, что больше ей и не придётся. Он ненавидел себя за то, что облажался даже в такой херне. Теперь он идёт рядом с ней по коридору этого космодрома и краем уха слушает щебет медсестры, которая распинается перед Хэ Тянем, старательно выпиливая бёдрами. — Завтра врач проведёт несколько тестов, миссис Мо уже внесли в списки групп, у нас прекрасные специалисты! Я уверена, вам понравится здесь. На завтрак я лично принесу вам овсянку с клубникой, миссис Мо! — Она оборачивается с широченной белозубой улыбкой, Пейджи вежливо улыбается ей в ответ. Улыбка у матери слегка натянутая. Она не любит больницы, как и Рыжий. Было много историй. Ненужных историй, после которых они оба никогда не полюбят больницы. Пейджи будто мысли его читает. Сжимает пальцами рукав толстовки. Гладит по предплечью. — Это ненадолго, мам, — говорит он. — Всего пару дней. Они соберут анализы, сделают МРТ… — Ты из-за меня школу пропустил, — еле слышно шепчет она. Не из-за тебя, хочет ответить Рыжий, но сдерживается. От мыслей о Трипе и о Ли его снова начинает накрывать, как грозовой тучей. — Я не слишком расстроен по этому поводу, если честно. Пейджи легко шлёпает его по плечу. Хмурит тонкие брови: — Учись хорошо, Мо Гуань Шань, — строго говорит она, и от этого тона на Рыжего рушится долбаное цунами облегчения. Он готов упасть на колени и умолять отчитать его за пропущенные уроки, но этого и не требуется. — Если я узнаю, что ты не ходишь на занятия, пока меня нет дома, мы с тобой очень серьёзно поговорим. И, конечно, большая половина этих интонаций — нагнанная, наигранная бравада, мама просто отвлекается, — или отвлекает его? — Рыжий хрен знает. Но это работает, и даже Хэ Тянь, идущий впереди, с недоверчивой улыбкой оборачивается через плечо. — Я прослежу за ним, — говорит он, заговорщически подмигивая Пейджи. — Пока вы будете завтракать овсянкой с клубникой, мы будем прилежно учиться в школе. А после занятий придём вас проведать. — Вам очень, очень понравится здесь, миссис Мо! — снова заряжает свою волынку белозубая медсестричка. — У вас в распоряжении будет большой телевизор и ди-ви-ди! Рыжий молча смотрит, как она открывает дверь одной из палат наманикюренными пальчиками, и думает: почему в таких больницах медсестрички всегда похожи на порнозвёзд? Специально они их, что ли, подбирают. В палате немного места, но тут кондёр и реально телик висит под потолком. Рыжий не сдерживается: присвистывает. Пейджи тоже удивлённо застывает около аккуратно — ни единой складочки! — застеленной кровати. Кончиками пальцев проводит по покрывалу, как будто пробует, пытается почувствовать, что это за место. Но чувствовать нечего: всё настолько стерильно, что кажется, будто эту палату только что достроили. Только что вышли рабочие, уложившие этот светлый ковролин, только что вышли уборщицы, натёршие стёкла в пластиковых окнах до сияющего блеска. — Жаль, что сюда не притащишь вторую кровать, — кисло шутит Рыжий, сгружая сумку с плеча — на стул. Пейджи сдавленно смеётся. Говорит: — Что ты за дурачок. А Рыжий разминает шею и думает: да. Дурачок. Косится на Хэ Тяня, изучающего вид из окна, как будто это самый важный элемент во всей палате, а потом переводит взгляд, ободряюще улыбается Пейджи, и Рыжий думает: я полная обмудина. Им нужно увидеть количество общего белка и альбумина в крови Пейджи. Им нужно исключить все предупреждающие симптомы депрессии. Исключить наличие включений в её мозгу. Исключить раковую опухоль и психотические расстройства. В нашей, сказала зубастая медсестричка, больнице лучшая группа психоэдукации. Не переживайте, за ней присмотрят. Но Рыжий всё равно переживает: за Пейджи уже несколько лет присматривал только он. Теперь приходится учиться доверять мать другим. «Они профи» — успокаивает себя Рыжий. По крайней мере, они выглядят, как профи (а медсестрички — как порнозвёзды). Врача зовут Ливей, по всем внешним параметрам он значительно лучше того престарелого обмудка, к которому они приходили пару лет назад, когда проблемы только начались. Хоу Ши Ливей, но он настаивает: пожалуйста, просто Ливей. Ему около сорока, на нём белоснежный халат и плотная, застёгнутая под горло, однотонная рубашка. Рыжий смотрит на перламутровые пуговицы под крупным кадыком и почти представляет себе большую квартиру и огромный шкаф, в котором висят вот такие вот рубашки. Возможно, в этом шкафу автоматически открываются двери. Возможно, где-то рядом с ним стоит бар, в котором много крепкого алкоголя. Возможно, большая его часть ещё не распечатана. А возможно, распечатан весь. Ливей хорош. В том, как он протягивает для пожатия руку, есть что-то — какой-то элемент, — с которым хочется считаться. Этому мужику хочется рассказать, в чём твоя проблема, потому что он поможет. И когда он открыто улыбается Хэ Тяню, Рыжий отводит взгляд. Потому что порода — а порода в двух этих лицах точно есть, — она смущает. От неё хочется отвернуться и в то же время не отворачиваться никогда. Она притягивает и в то же время тычет тебя носом в землю: на что уставился? В детстве не научили не глазеть на людей, у которых большое — большое — будущее? Рыжий, как гупёшка в аквариуме с золотыми рыбками. Ему по сараю, где жить. Спусти его в унитаз — он выживет в канализации. Но среди золотых рыбок это умение кажется идиотичным и бесполезным. Среди золотых рыбок вообще не существует понятия канализации. Ливей говорит: Хэ Тянь, рад тебя видеть!, и Рыжий понимает, что здесь уже всё схвачено. Он ждёт небрежного взгляда в свою сторону или, может быть, ждёт, что его вообще будут игнорировать, как незначительный предмет мебели, но в следующую секунду Ливей обращает свою улыбку на Рыжего. — Мо Гуань Шань, верно? — Да, — отвечает он, поднимая подбородок. Ливей смотрит на него какое-то время — без вызова, просто в глаза, — потом одобрительно изгибает губы. И снова обращается к Хэ Тяню: — Мне нравится твой друг. Так что у вас случилось? На двери кабинета написано, что Ливей работает до шести. Они говорят о Пейджи до половины восьмого вечера. В природу Рыжего вложено вот что: не вестись на дешёвые покупные номера с широкими белозубыми улыбками и пряным обаянием, прущим изо всех щелей тех людей, которые стремятся понравиться, но Ливей не стремится. И Рыжий чувствует, что покупается именно на это. — Кажется, он неплох. Хэ Тянь хмыкает себе под нос. Усмехается, скользя уставшим взглядом по улице. Он говорит, и в его голосе одна крошечная, еле заметная нотка, которая вызывает в груди перебой. Секундное стеснение. — Кажется, ты покорён. Нотка острая и ревнивая, как перец, попавший на зуб. И Рыжий долго, бесшумно выдыхает, чтобы успокоить сердце. Потом закатывает глаза и качает головой. — Ещё чего. А сам думает: кажется, да. Кажется, сегодня я понял, каким ты станешь в сорок или около того. Спокойным, степенным мужиком, который будет подавать руку, открыто улыбаться, и тогда перед тобой будут выстраиваться очереди на пожатие. Очереди на взгляд. Очереди на прикосновение. — Снежная королева неприступна? Рыжий многозначительно молчит. Косится на Хэ Тяня. Тот отчего-то доволен, облизывает губы и потягивается на ходу. Кажется, он сейчас применит этот дешевый жест из плохих школ пикаперов: зевни и ненавязчиво положи руку ей на плечо. Как в кино. Но он не применяет. Просто зевает, широко разевая пасть. Щёки втягиваются ещё сильней. Рыжий невольно вспоминает, как утром осторожно присел на свою постель, боком, почти не поворачиваясь к спящему Хэ Тяню, но глядя на него, оперевшись локтями о колени. Как смотрел на густые волосы, упавшие на лицо, как прислушивался к дыханию, как скользил взглядом по красивым пальцам, расслабленно лежащим на покрывале. Как протянул руку к его лицу и застыл, не донеся буквально нескольких сантиметров до расслабленных во сне губ. Как на секунду сжал кулак, а потом всё-таки сделал это — пропустил чёрные, прохладные волосы сквозь пальцы. Завёл их назад, как хотелось давно. И они действительно мягкие, и можно было понять привычку мажорчика зарываться в них пятернёй, убирать со лба. Сука, беспомощно подумал Рыжий, невесомо проводя большим пальцем по острому углу выступающей скулы. Когда ж ты, подумал он, отожрёшься? А потом Хэ Тянь вздохнул во сне, и Рыжий шарахнулся в сторону, отдёрнул руку. Отвернулся. Сидел вот так, а потом плюнул на всё. Просто взял и положил на всё болт: вытянулся рядом с ним, максимально далеко, конечно же, но всё равно ощущал горячее тепло, исходящее со стороны стены. И, если честно, Рыжий терпеть не мог, когда жарко. Но утром ему неожиданно захотелось подвинуться ближе. Нырнуть в это и больше не брать в голову ни одну ебавшую его проблему. — Ливей сказал, что она пробудет там не больше трёх дней для начала, — говорит Хэ Тянь, и Рыжий резко поворачивает к нему голову. Чёрт. Он начал слишком часто выпадать из реальности. Соберись. Соберись, соберись. Он говорит: — Не верю, что она там осталась. А Хэ Тянь всё-таки закидывает локоть ему на шею и резковато привлекает к себе. Подминает под бок. — Ты недооцениваешь свою мать, малыш. Рыжего как током шибает: то ли от внезапной близости; то ли от запаха Хэ Тяня, накатившего настолько сильно; то ли от, блядь, «малыша». Он с силой ввинчивает локоть Хэ Тяню под рёбра, тот шуточно сгибается пополам. — Назови меня так ещё раз, я тебе башку отобью. Но мажорчик тоже не пальцем деланный. У него в глазах просыпается ёбаный сатана, видать, на нервной почве — у них был реально тяжёлый день. Он привлекает его к себе сильнее и со стороны это может выглядеть как дружеская потасовка, если бы горячие губы не выдохнули прямо в ухо: — Малыш. И Рыжего окатывает таким снопом мурашек, что из глаз почти сыпятся искры. А этот больной смеётся, и от мягкого мурлычущего смеха сводит челюсть. Почему-то хочется сглотнуть, хотя в пасти сухо, как в пустыне. Хорошо, что здесь нет людей. Хорошо, что они решили пройтись пешком, чтоб дать мозгам проветриться, хорошо, что уже поздний вечер, потому что если бы он учудил всю эту херотень на многолюдной улице с мигающими вывесками, — а он бы учудил — Рыжий бы сгорел со стыда. Здесь он может приложиться по грудаку Хэ Тяня кулаком, зло осознавая: ты бьёшь не в полную силу. Не в полную, блядь, силу. Как будто реально боишься сделать ему больно. А Хэ Тянь даже не защищается: смеётся, захватывая затылок Рыжего в несерьёзный локтевой, делает вид, что сейчас начнёт херачить его коленом в живот, но сам на деле только жарко дышит и блестит своими глазами. И руки у этой суки нежные. И глаза — тоже. И Рыжий падает, он реально чувствует, что слетает с катушек, летит, как Алиса, но не в яму и не в Страну Чудес, а на ёбаные штыри, на сраную арматуру. Там нет говорящих кроликов и нет волшебных котов. Там ты напорешься и умрёшь, возможно, не сразу, возможно, через какое-то время, но разве это, блядь, что-то меняет? Когда именно они прекращают бороться — вопрос на миллион. Рыжему кажется, что в тот момент, когда Хэ Тянь скользит обеими руками по его шее, цепляет за челюсть, поднимает лицо к себе. Выдыхает ещё раз: — Малыш. И выходит отчего-то так сладко, что руки сводит от аномальной нежности, если это, конечно, она. Пальцы Хэ Тяня трогают самую мочку уха, слегка сжимают. Рыжий не шевелится. Наблюдает за лицом мажорчика, молча впитывает его стрёмное обожание. — С твоей матерью всё будет в порядке, — тихо говорит он. — Она в надежных руках. Ливей своё дело знает. — Я заметил. Хэ Тянь усмехается краем рта. — Всё нормально, я тоже на него запал при первом знакомстве. Рыжий отпихивает его от себя, Хэ Тянь смеётся, поднимает руки. Жест «сдаюсь» у него всегда получался отлично. Смех быстро сходит на нет, Хэ Тянь недолго молчит, потом с улыбкой говорит: — Ты сейчас опять начнёшь про «я не педик». Я уже вижу. — Ни хера ты не видишь, — бросает Рыжий, отворачиваясь. Он реально не собирался начинать про «я не педик». Он, конечно, не педик, но сейчас это было бы реально тупо. Всё равно, что сожрать кило пломбира в одну харю и заявить, что презираешь мороженое. Идиотизм. — Пошли уже. Хэ Тянь отстаёт на пару шагов, а потом с прежней улыбочкой пристраивается рядом. Они слегка соприкасаются рукавами. Неподалёку старый парк для выгула собак, мутно горящий вечерними фонарями. Совсем рядом Клетка, и если бы мажорчик был в теме, они могли бы зайти к Чжо, выпить чаю. Переждать, когда с неба прекратит так ебуче моросить. Отовсюду пахнет дождём — Рыжий смотрит по сторонам, чтоб не идти, как отмороженный придурок, уставившись перед собой. От мысли о Клетке в животе холодно скручивает. Мобильный Рыжий забыл в своей комнате, а ведь Чжо мог звонить. Мог сообщить новости о Трипе. Чёрт. Нужно будет набрать его, как только они вернутся домой. — Завтра после школы, — говорит Хэ Тянь, отвлекая от тошных мыслей, — проведаем Пейджи, а потом… Рыжий приподнимает бровь, бросая на него вопросительный взгляд, потому что Хэ Тянь запинается. Обычно он не запинался. Обычно он исходил самодовольным спокойствием. Но, почему-то, не сейчас. — А потом?.. — Сходим поужинать? Чо? — Чо? — глухо переспрашивает Рыжий после паузы. До него не сразу доходит. Поужинать? В смысле, приготовить ему пожрать? Снова? Отработать ещё часть денег, которые он вложит в обследования Пейджи? Ну, это справедливо, тем более… — Поужинать. Я знаю одно место, там… подают вкусное ягодное мороженое. С сиропом. Хэ Тянь прочищает горло. Рыжий зависает окончательно. Ягодное мороженое? Он запомнил про ягодное мороженое? Какого… — Только не говори, что ты щас приглашаешь меня на свиданку, мажорчик, — неровным голосом выдавливает Рыжий из себя, таращась на Хэ Тяня, как на восьмое чудо света. — Серьёзно. Не пугай, блин, меня. Хэ Тянь прикусывает губу, смотрит куда-то вперёд. Потом разводит руками и шумно вздыхает, он как будто реально не в себе, реально нервничает. Переводит прямой взгляд на Рыжего, смотрит в лицо. Говорит: — А если так? — А если так? — с сарказмом переспрашивает Рыжий. Пару секунд плотно мозгует — делает вид, что мозгует, потому что в башке один сплошной звон. Потом роняет разведённые в стороны руки, хлопает ладонями по бёдрам. Выразительно добавляет: — Пиздец. И продолжает идти дальше по парку. Влажный асфальт под кедами как будто исчезает. Рыжему кажется, что он вместе с этим долбаным асфальтом едет куда-то вниз, как скоростной лифт. У него реально подгибаются колени, и это очень стрёмно. Хэ Тянь слегка тянет его за капюшон толстовки прежде, чем обогнать. Встать перед носом. Снова затормозить. — Это «да»? Рыжий упрямо смотрит поверх его плеча. Фонари впереди теряются в дождливом, вечернем тумане. Из-за тумана у него очень быстро холодеют руки, из-за тумана у него перехватывает дыхание с такой силой. Чёртов туман. А Хэ Тянь ждёт. Твою ж мать. Рыжий качает башкой. Переводит взгляд и говорит: — Только придурки вроде тебя могут ужинать мороженым, ты в курсе? Хэ Тянь смотрит очень серьёзно. Его мозг обрабатывает ответ Рыжего. Полирует, вертит им, как в тетрисе, чтоб понять: фигурка встала ровно, и ряд исчезнет, или внизу появилось ещё с десяток незаполненных клеток. Видимо, он приходит к тому, что ряд заполнен. Ряд исчез, в корзинку капнули очки. Потому что Хэ Тянь сжимает челюсти, поднимает голову, смотрит куда-то в сторону. И через пару секунд его губы медленно разъезжаются в улыбке, которую явно не удаётся сдержать, сжевать или проглотить. Рыжий закатывает глаза и — недостаточно, блин, грубо — отодвигает мажорчика плечом в сторону. Бормочет обречённо: — Ты идиот. Просто полный шиз. А полный шиз глубоко вздыхает откуда-то из-за спины, как вздыхал Рыжий, когда пытался успокоить скачущее сердце. До конца парка — всего ничего. Блин. Блин. Рыжий сильно прикусывает нижнюю губу. Зачем-то прислушивается к шагам Хэ Тяня, зачем-то думает: теперь всё будет нормально. И это не выходит контролировать. Мысль иррациональная, почти ничем не подтверждённая, но уверенность в этом крепнет, как застывающий цемент. Всё будет нормально. После любой чёрной полосы начинается белая — Ван тысячу раз говорила это. Даже их чокнутый историк, верящий в то, что реальный мир находится под землёй, а небо — просто иллюзия, говорил это. Не бывает вечной темноты. На каждую темноту есть свой луч света. И даже мелкий дождь в какой-то момент перестаёт раздражать. А потом сердце Рыжего останавливается. Останавливается и даёт по мозгам. Потому что им навстречу, прямо на пустую аллею, выруливает компания парней. Их человек шесть. У Рыжего зрение не сто процентов, но Ли узнать слишком просто даже отсюда, даже с тридцати метров. На секунду его окатывает облегчением — острым, жалящим: живой. С Ли порядок. Он выглядит целым и здоровым. Но взгляд соскальзывает влево, и впивается в Гао. Го Гао, шагающий рядом, держащий перевязанную руку перед собой. Ту руку, которую свернул ему Рыжий вчера, в супермаркете, рядом с полкой собачьих консервов. — Блядь. — Ноги останавливаются против воли, и Хэ Тянь тоже останавливается рядом. Не отрывает глаз от приближающихся парней. Они как будто не удивлены встрече: идут просто и целенаправленно. Лоб в лоб. Как будто знали. Ждали, может быть. Рыжий сглатывает, сжимает зубы. Бычит. Стискивает кулаки. Сука. Сука. Что же это за нахуй-то такой. — Съебись отсюда. Хэ Тянь не реагирует. С тем же успехом можно говорить со стеной. Рыжий дёргает башкой в сторону: — Слышишь меня? Съебись на хуй. — Ага, сейчас, — спокойно говорит Хэ Тянь, не отрывая глаз от приближающихся перцев, которые, наконец, начинают замедлять шаг. Останавливаются метрах в семи, и теперь Рыжий сверлит Ли взглядом, не отрываясь. Как всегда, самый здоровый из всех. Знакомая бритая под тройку башка, знакомые перебитые уши. Шрам на роже. Рыжий вспоминает, как эта махина спиздила в супермаркете чупа-чупс, чтоб подарить первому попавшемуся на улице ребёнку. А теперь… а что — теперь? — Какого хуя? — громко спрашивает он, выставляя подбородок. Ли молча смотрит в ответ. Рядом петушится Го Гао, у него будто в жопе свербит: крутится, лихорадочно переговаривается со своими дружками, его родимое пятно идёт складкой, как бывает, когда он кривится или ухмыляется. — Какого хуя, Ли? — повторяет Рыжий, делая шаг вперёд. Тут же чувствует руку Хэ Тяня, стальным кольцом сжавшуюся на плече, но внимания не обращает, подаётся вперёд. Ткань толстовки натягивается, слегка душит. — Толстяк? Серьёзно? Ты теперь с этими гондонами? — Завали ебальник, мразота! — орёт Гао и весь трясётся. Он реально на взводе. Наверно, у него сильно болит рука. Но Рыжий даже не смотрит в его сторону. Он чувствует, как горячая злость пропитывает грудину изнутри. Сочится наружу мясным соком. Он мечтает подойти и въебать Ли между глаз. Со всей дури, как когда-то. Замахнуться и въебать человеку, которого считал своим другом, которого пиздил в Клетке и с которым сидел в замызганном баре тысячу лет назад. — Ты ж обещал не лезть в это говно, блядь. — Рыжий кривит губы, качает головой. Во рту горчит. Ему насрать, что за перцы у Ли за спиной. — И чо теперь, а? Пиздить меня собрался? — Хавальник не закроешь — отпиздит! — опять взвивается Гао. — Ты моего брата покалечил, уёбище! — Ну, давай. — Рыжий не смотрит на вопящего Гао. — Ебашь! Он распахивает руки, ловит ладонями учащающиеся капли дождя. — Ну?! Если бы Ли хотел, он бы мог прямо сейчас пробить ему в грудак, нужно всего-то шага четыре сделать. Но Ли не делает. Ни хрена не делает. Только переводит взгляд Рыжему за плечо. И в животе леденеет. — Ты знаешь, кто этот пацан? — медленно спрашивает он, кивая на Хэ Тяня. Тот моментально выступает вперёд, дёргает Рыжего за ткань толстовки за свою спину с неожиданной силой. Рыжий, конечно, за ним не прячется, стоит рядом, непонимающе сверлит взглядом. Кто этот пацан? Какого хуя он имеет в виду? Хэ Тянь весь в напряге — это видно по шее, по выступившей крупной вене сбоку — смотрит на парней Толстяка волком. Щурится от дождя. Спрашивает: — У тебя какие вопросы? — И звучит это почти спокойно, но Ли не отвечает. Снова обращается к Рыжему: — У нас с тобой поменялись предпочтения в выборе друзей, Рыжий. Язык просто жужжит от того, как хочется сказать всё, что накипело, но это реально неуместно, это реально лишнее. Не сейчас, когда здесь столько левых ушей. А потом, наверно, может, и возможности не представится, потому что всё это очень, очень херово штыняет проблемами. Так что Рыжий презрительно выплёвывает: — Тут ты прав, чувак. И снова качает головой, как будто всё ещё поверить не может. — Пиздец, Ли. Просто пиздец, какой ты дебил. И, честно, становится по хую, что они сейчас с ним, с Рыжим, сделают. Отпиздят снова досками по башке или повалят на землю и отпинают ногами. Спустят своих бультерьеров или начнут гасить кастетами. По-ху-ю. Рыжий просто роняет руки вниз. Морщится. Сгребает Хэ Тяня за рукав, тащит назад. Говорит: — Идём отсюда. Смотреть тошно. — Твой ёбырь чуть не убил моего брата! — орёт Гао, и слова так дерут по мозгам в поздней тишине парка, что Рыжему кажется, что у него только что случился инсульт. — Думаешь, Толстяк такую херню простит вот так просто?! Блядища! Хэ Тянь останавливается: видать, доходит, что обращаются теперь к нему. Оборачивается через плечо. А в следующую секунду происходит сразу несколько очень херовых вещей, которые даже не сразу усваиваются мозгом. Рыжий просто замечает, как пацан, стоящий слева от взвинченного Гао, достаёт складной нож. Замечает, как Хэ Тянь выцепляет это движение, выцепляет железный блеск мокрого металла, отразившего фонарный свет. И ещё через пару мгновений сразу несколько парней, стоящих по бокам, кидаются вперёд. Рыжий ни хера не успевает сказать. Он даже ни хера не успевает сделать, потому что в следующую секунду ему в рожу уже летит кулак, и эти парни — это не братья Гао, они реально умеют драться. Парни Толстяка хороши, это знают все, кто знаком с Сиху. Чтоб повалить такого в Клетке, нужно готовиться к бою, нужно размяться, нужно всё сделать как надо. А не так, как сейчас. Сейчас руки скользкие, драться под дождём — это херовее, чем что-либо на свете, и всё летит, как колесо набравшей скорость швейной машины. Сейчас кулак попадает в плечо, а не в рёбра. Сейчас Рыжий сносит собой какого-то чувака, отталкивает от себя второго, третьего пытается отволочь за шкирку от Хэ Тяня, и чья-то ткань трещит. От этого треска становится тошно. И нож. Где-то здесь нож. Он был у пацана в чёрной куртке, но они все, блядь, в чёрных куртках. Рыжий судорожно ищет лезвие в потасовке, но внезапно ему прилетает по роже так, что вся правая сторона немеет, челюсть остро сводит. Болью даёт аж в череп, аж под ухо. Даёт так, что тело сгибает пополам, и, чтоб разогнуться, нужно совсем немного времени, но даже этого времени нет. Сквозь искры из глаз Рыжий видит, что чувак, саданувший его по лицу, замахивается снова, и понимает: сейчас добьёт. Тупо добьёт. Бывают такие удары, которые приходятся в нужное место. Бывает, можно уложить с одного, несильного. А этот — сильный и основательный. На добивание. Но в следующую секунду эту руку перехватывает крепкая ладонь. Ладонь Ли. Он держит настолько сильно, что вместо того, чтоб ударить кулаком, чувак сам всем телом подаётся вверх. Запальчиво оборачивается, орёт: — Ты охуел?! — Тебе сказали — пиздить другого. Вот и займись, — гулко произносит Ли, и его голос, как колокол, отдаётся в башке. Пиздить другого. Пиздить другого? Рыжий смаргивает капли с глаз, смаргивает ебучих белоснежных мошек под веками. Оборачивается. Всё это будто бы медленно, будто бы еле-еле. Ёбаный дождь, ёбаный парк. Рыжий стискивает зубы и почти вслепую бросается вперёд, но в следующую секунду он слышит этот звук, и всё остальное гаснет. Он будет слышать его ещё много, очень много лет, потому что ничего более стрёмного, чем короткий, судорожный выдох и сдавленный стон, слышный даже сквозь беспорядочные выкрики этих мудил вокруг, просто нет. Просто не существует. Ещё не придумали. Рыжий не видит, но знает, узнаёт этот стон, потому что уже слышал его — очень похожий на него — в совсем других обстоятельствах. Хэ Тянь стонал почти так же, когда горячо дышал, выцеловывая беспорядочные линии на животе Рыжего. Стонал почти так же, когда прижимал его к железной двери на заднике «Тао-Тао». Стонал почти так же, когда Рыжий сам, впервые, прижался губами к его губам. Почти так же. — Блядь! — выкрикивает кто-то. И этот выкрик, как позывной — в следующую секунду они исчезают. Они все разбегаются, разлетаются. Врассыпную. Рыжий слышит топот, понимает, что их больше нет, потому что прямо сейчас смотрит на Хэ Тяня. Потому что он видит Хэ Тяня, тяжело уперевшегося одной рукой в колено, а вторую, почему-то, прижимающего к животу. — Чё? — сипло спрашивает Рыжий спёртой дыхалкой. Делает шаг к нему, сгребает мокрую ткань олимпийки в кулак, тянет на себя. — Чё, а? Щас я этих пидоров… догоню. Слышишь. Ты чё? Хэ Тянь не поднимает башку. Не поднимает, блядь, башку. Волосы влажные, тяжёлые, свисают вниз, закрывают лицо. Дождь туго стучит по его спине, когда Хэ Тянь — Рыжему кажется, что он собирается сесть на асфальт, но — кренится вперёд и тяжело падает. Сначала на одно колено, а потом — на бок. И у Рыжего отнимается сердце. Он понимает, что со всего маху падает рядом, но не чувствует даже отголоска боли в коленях, он не чувствует ни хрена, кроме того, как кулак сжимается на чёрной олимпийке. Как зачем-то тащит её на себя. — Эй! Эй, эй, эй… — частит он холодеющим ртом, — ты чё, а? Ты чего, слышишь? Хэ Тянь! Он ненавидит то, как трясутся руки, когда пытается развернуть его к себе и видит, что дождь размывает под прижатой к животу рукой чёрное, расплывающееся на олимпийке пятно. Как это пятно проступает вязкими бордовыми потёками между длинными, аккуратными пальцами. Рыжий судорожно думает: ему б на скрипке лабать. Или на пианино. Эта мысль вспыхивает и гаснет. Самозащита. Рыжий лихорадочно трясёт башкой. Сбито хрипит: — Нет. Не-не-не, нет, стой. — Он не соображает, что несёт, рука прижимает ладонь Хэ Тяня. Сильно давит сверху. — Стой, блядища. Прижми, блядь. Прижми, ну. Голос трясущийся, чужой. Он судорожно шарит свободной рукой по карманам. Мобильный. Где ебучий… Дома. Сука, мобильный дома. И под ладонью очень быстро становится горячо. Рыжий судорожно подаётся вперёд, вглядывается в мокрое лицо Хэ Тяня и ловит его взгляд. — Всё нормально, — хрипит он. Его колотит так, что зубы стучат. Очень слышно. Очень палевно. — Всё нормально, — повторяет Рыжий, сильнее прижимая руку. Хэ Тянь молча сглатывает. Моргает. Еле заметно кивает. — Щас. — Рыжий оглядывается по сторонам. — Щас. Потерпи. Щас. И начинает лихорадочно ощупывать его карманы. Мозг не работает. Тело действует на тупом автомате. Как будто только что открыли криокамеру, как будто Рыжий исчез с лица земли, остался только какой-то ёбаный автоматрон, андроид, который ни хера не ощущает, кроме всепоглощающего ужаса. Не существует ни одной связанной мысли в голове. Ни одной мысли. Только марш: пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, блядь. И когда Рыжий трясущейся рукой нащупывает в кармане олимпийки мобильный, ему кажется, что он сейчас сдохнет от счастья. А потом поднимает взгляд и понимает, что Хэ Тянь на него больше не смотрит. Всё рассыпается.