Твоя любовь — наркотик мой

maybe I need some rehab or maybe just need some sleep i got a sick obsession, i'm seeing it in my dreams i'm looking down every alley, i'm makin' those desperate calls i'm staying up all night hoping, hittin' my head against the wall

* * * — У-у-у-гх... Джулиан Башир тихо простонал и мягко побился лбом о консоль. Я был неправ. Это совсем не весело. Он уронил голову на скрещенные предплечье и промямлил, уткнувшись лицом в сгиб локтя: — Компьютер, время? — Текущее время: 0138, — отозвался мягкий альт компьютера. Джулиан на мгновение прикрыл глаза; он вздохнул, сел и устало потер лицо ладонью. Мне нужно будет вставать через пять с половиной часов. Значит, в какой-то момент мне все-таки лучше попробовать лечь спать. Эта мысль замаячила перед его мысленным взором, и он принялся лениво прокручивать её. Его время подходило к концу. Гарак вернется на станцию через двадцать шесть часов. Рано, рано, слишком рано! Мне нужно больше времени для исследования, черт возьми! Он потянулся и затем вновь откинулся в кресле, изучая свою консоль — её панели мигали, а столешница была завалена ПАДДами и датачипами: его источники для импровизированного исследовательского проекта, посвященного репродуктивной ксенобиологии кардассианцев. Это всё определенно было похоже на отчаянную зубрежку перед экзаменом — слишком много всего нужно было узнать, слишком мало времени. Боже, пожалуйста, пусть это будет просто провал или успех — или многовариантный выбор все же лучше? Его лихорадочные усилия по поиску информации отнимали каждую свободную минуту двух последних дней, буквально каждую секунду, которую он мог выкроить между работой и обедом. Его мозг просто утопал в деталях, относящихся к Кардассии, и это всё еще было недостаточно. Ему так много нужно было узнать. Кардассианцы, как он обнаружил, любили всё запутанное и сложное; это относилось к их кухне, беседам и даже ухаживаниям. Боже упаси одного кардассианца просто подойти к другому и улыбнуться, или сделать комплимент, или вручить букет. Нет, гораздо лучше гневно вопить друг на друга через всю комнату или несчастно огрызаться до тех пор, пока каким-то непостижимым образом гнев не трансформируется прямиком в бессмертную любовь, без необходимости в вежливых расшаркиваниях или извинениях, дабы отметить такую перемену. Вчера ночью он прочел «Лепестки К’селессы» от корки до корки дважды — один раз лихорадочно, второй уже тщательно, часто останавливаясь, чтобы делать пометки. Спасибо Господи, это был любовный роман — ну или, по крайней мере наиболее близкий к этому из тех, что Гарак вообще счёл нужным ему одолжить. То есть, возможно, это не был любовный роман в человеческом понимании — в нём, разумеется, была романтическая линия, но она была настолько отодвинута на второй план любовью к Империи и долгом Семьи, что временами было сложно понять, занимаются ли герои любовью друг с другом или же с некой идеализированной версией Кардассии. Может быть, именно это для кардассианца и есть высшая форма сексуальной фантазии. Господи, ему в голову уже лезут странные идеи. И в любом случае, все это были одни лишь домыслы, потому что в этой книге, черт её побери, не было ни одной горячей сцены! Никакого секса, сплошные беседы. Если так выглядят романтические отношения по-кардассиански, то я уже в них состою. История сводилась к тому, что Верен и Перетта, главные герои, проводили буквально всё своё время в спорах обо всём на свете, начиная от обязанностей перед семьёй до цветочных икебан. Джулиан отважно продирался сквозь страницы книги, надеясь, что они наконец-то заткнутся и поцелуются, но к трёхсот пятьдесят седьмой странице из четырехсот пяти он просто сдался, когда выяснилось, что они, по всей видимости, женятся — и это при том, что они ни разу не удосужились просто даже постоять рядом друг с другом. Самое удручающее в этом было то, что автор в экстазе описательного вдохновения любовно выписывал язык тела и позы героев, которые сопровождали каждую язвительную ремарку, адресованную друг другу. Текст явно был написан с расчетом на то, что читатель должен находить это чарующим и в каком-то смысле возбуждающим. Не думаю, что я в достаточной мере сексуально фрустрирован для этого. Пока. И все эти споры никуда и ни к чему не приводили. Каждая дискуссия была соревнованием, где один из них должен был показать превосходящее знание по предмету, не важно, насколько маловажной тема была сама по себе. И в этих спорах никто никогда не побеждал. Перетта ни разу не произнесла ничто в духе: «о, ты, безумный глупец, я настолько поражена твоим четырехстраничным опровержением моей позиции по имперскому вторжению, что задыхаюсь от страсти, так возьми же меня немедленно!» В чем тогда вообще смысл? Книга также никак не пролила свет на то, как стоит проявлять романтический интерес в каком-либо ином виде, помимо диспутов. О, да, там были все эти легкие намеки на то, как один может привлечь внимание потенциального партнера, но контекст при этом совершенно опускался; очевидно, автор предполагал, что читатель поймёт и так. Верен постоянно делал что-то для Перетты, иногда совсем мелкие жесты — помешать ее напиток? завязать её шнурки, это действительно было необходимо? — и тем не менее, никто из них не признавал этого и не подавал виду, что только что сейчас произошло. На Кардассии это что, считалось романтичным? Или просто вежливым? Как мне понять, что делать? Как мне понять, когда это делать? Я вообще Верен или Перетта? Черт возьми, мне страшно не хватает культурного контекста! Он всё глубже и глубже проваливался в неприятное осознание того, что всё, что он знал о романтике, оказалось совершенно неприменимо в данной ситуации. Исследования по кардассианской физиологии, которые он выкопал в архивах компьютера, тоже не особо помогали. Их взгляд на предмет был слишком сухим для того, что ему было нужно. Было, конечно, очень здорово иметь полное описание кардассианской анатомии (такие захватывающие различия! Чешуя где? Выдвигающееся что?), но нигде в этих текстах не упоминались по-настоящему важные детали. Признаки сексуального возбуждения у взрослого кардассианского мужчины, например. Где касаться, и как, и когда. Ему придется выяснять всё это уже по ходу дела, без каких-либо подсказок, и он это просто ненавидел. Я чувствую, что блуждаю в темноте на ощупь. Хотя, если так подумать, то щупать что-нибудь в темноте — это отличный способ всё узнать… Хватит, Джулиан, ты опережаешь события. Он обдумал возможность зарезервировать на самый поздний час голокомнату у Кварка. Ференги, который способен угодить любой сексуальной прихоти клиента, мог бы найти программу, которая могла бы пролить свет на то, как выглядит сексуально возбужденный кардассианец — но если пойти этим путем, он нарвется на необходимость отвечать на очень странные вопросы, и слухи, и всё это будет очень смущающе, и были ещё в этом мире неловкие ситуации, в которых даже Джуалиан Башир не стремился оказаться. Я просто должен делать всё, что в моих силах, с тем, что у меня есть. Но всё было так запутано, так много данных крутились в его голове, что даже его обширная память не совсем справлялась с этим. Мне нужно поспать и дать мозгу переварить это. Джулиан выпрямился, потянулся, расправляя ноющие мышцы, и заставил себя подняться со стула. — Компьютер, выключить свет. Комната послушно опустилась во мрак; теперь горели только огни консоли, и после нескольких прикосновений к клавишам, погасли и они. После многочасового корпения над горящими экранами темнота вокруг была восхитительно мягкой и гостеприимной. Он вновь потёр глаза и оглушительно зевнул, затем проковылял к постели, и лёг на неё, и зарылся лицом в подушку, пока она не примялась именно так, как нужно, и о, как же он устал… Что именно Гарак скажет ему, как только увидит Джулиана впервые после разлуки? Улыбнётся ли он ему? Хватит. Быть может, он придвинется к нему чуточку ближе, чем нужно (как он это иногда делает), и, возможно, тогда Джулиан сможет уловить слабую ноту его запаха — на что похож его запах? Ни единого предположения! Может быть, специи? Носит ли он вообще одеколон? Прекращай это, Джулиан, ложись спать. Я хотел бы знать, пользуется ли он парфюмом. Я хотел бы знать, куда он его наносит. Вероятно, немного на гребень прямо за ухом, возможно, чуточку на ключицы, и быть может, капельку на каждое запястье… Я хочу знать, каково это — зарыться носом, прямо туда, где изгибается его шея, где так манит этот уютный выступ, прижаться носом и вдохнуть, и даже поцеловать, попробовать кожу на вкус — О, да катись оно в ад. Джулиан выбрался из постели, прошагал к душевой кабинке, стащил пижамные штаны, включил звуковой поток на полную и очень напряженно подумал о голубых глазах, украшенных гребнями плечах и выдвигающемся кое-чём, — что заняло у него удивительно мало времени. После этого сон принял его в объятья гораздо быстрее.