Пока дышу, надеюсь

Мне никогда не доводилось видеть слабого Чую. Ни разу за все те годы, что мы знакомы. Это я мог расплакаться, когда падал с велосипеда и в кровь обдирал себе колено. Мог заплакать, когда в детстве, после уроков, толстяк Уинсли колотил меня ногами за то, что Минори позвала меня на свой день рождения, а его нет. Я мог плакать из-за плохих оценок. Даже если видел мертвое животное на улице. Но Чуя — никогда. Может, поэтому мы и дружили? Ведь сильные, они либо бьют тебя, либо защищают. Зависит от того, импонируешь ты им или нет. А толстяк Уинсли точил на меня зуб долгое время. Не пойму, чем вызвал его недовольство. Он перевелся к нам в школу много лет назад. И гордился тем, что он чистокровный американец. В детстве я был той еще размазней. Чужое мнение принимал за свое и часто шел на поводу у «сильных». Да что там, не я один. Весь класс. Если бы толстяк Уинсли сказал, что земля квадратная, то все согласно закивали бы. Все, кроме Чуи. Этот, пожалуй, заставил бы самого Уинсли поверить в то, что она на самом деле плоская. И вот вскоре приехал мой отец. Который с отвращением поморщился при виде меня. Сказал, что я похож на беглеца из фашистского концлагеря. Тощий и слабый. По сути, так оно и было. И если на кого и обижаться, то только на себя. Все три месяца, что отец жил с нами, он, не щадя, гонял меня каждое утро. Мы бегали по песку на берегу моря. Он босой, а я в кроссовках, которые мне не позволялось снять. Обливались ледяной водой, стреляли птиц по выходным. А каждый вторник он забирал меня с собой в тренажерный зал. Тогда-то я и подтянулся. Пусть и едва заметно. Как-то даже дал отпор Уинсли. Правда, он все равно меня поколотил. Возможно, этот момент и стал переломным. Тогда-то мы с Чуей по-настоящему и подружились. А имея такого друга, я не мог позволить себе быть слабым. Шли годы, и до меня постепенно стало доходить, что не обязательно доказывать свою точку зрения кулаками. Да и не любил я это. Избегал конфликтов и ввязывался в драку, лишь когда она была неизбежна. Чуя тоже менялся. И не в лучшую сторону. Он с каждым годом становился все злее, раздражительнее и агрессивнее. Иногда мне приходилось буквально отдирать его от жертвы, которую он избивал до крови. Даже толстяк Уинсли не перенес соседства с ним за одной партой и вскоре перевелся. Но если быть искренним, порой он и меня пугал. В частности, его взгляд. На тот момент он уже ходил на бокс, а после записался еще и на карате. Выжатый, уставший, он становился более покладистым, тихим и мирным. По сей день подозреваю, что виной тому семейные проблемы, о которых он никогда не распространялся. Что со временем и вылилось в психическую травму и нервное расстройство. И как же было непривычно обнимать его, гладить по голове, словно ребенка. Чуя не вырывался и даже не произнес ни одной колкой фразы. Он сидел смирно в моих объятиях, уткнувшись лицом мне в шею, и этот акт доверия я принял как высшую благодарность. — Тебе нужно лежать… — сказал он тихо. — Прекрати постоянно обо мне волноваться, — я улыбнулся и сам положил голову на его плечо. Было так тепло и уютно, что мне не хотелось разрывать этих объятий. Но всему хорошему приходит конец. Где-то с улицы заработали одновременно несколько сигнализаций из чужих домов. Чуя вздрогнул и резко поднялся на ноги. Я нехотя сделал то же самое. Он приблизился к окну и потянул жалюзи вверх. — Что там происходит? — я оперся ладонями о подоконник, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. Уличное освещение было совсем тусклым. — Они пытались войти в дом, — сказал Чуя, хмурясь. — Кто они? Хозяева? Он кивком головы указал на темную фигуру. Неизвестный долгое время стоял неподвижно, повернувшись к нам спиной. Насколько я понял, это был мужчина. На нем был черный пиджак, классические штаны, волосы, зализанные лаком, с несколькими выбившимися прядями. — Он пьяный? Чего он пялится в одну точку. Чуя покосился на меня и сокрушенно покачал головой. — Смотри внимательно, — сказал он. С правой стороны, возле соседского дома, включилась сигнализация и на новеньком феррари. Удивительно, как хозяева оставили такую машину без присмотра. Творилось что-то странное. Я весь мурашками покрылся и стал напряженнее всматриваться в темноту улицы. Движение мне почудилось еще с нескольких сторон. — Они сейчас все соберутся на шум, — Чуя отошел от окна и погасил и без того тусклый свет. Я промолчал и никак не прокомментировал его действия. Меня переполнял какой-то необъяснимый страх перед неизведанным. Неподвижность мужчины напротив дороги пугала и холодила кровь в жилах. Мысленно я повторял одно слово, как одержимый: повернись, повернись, повернись. Чтобы я мог увидеть его лицо и успокоиться. Убедиться, что все это бредни. Что мертвые не встают по ночам и не бродят по улицам. Да это просто научно невозможно! Ни одни опыты в лаборатории не способны достичь подобного. С тех пор, как мы вернулись в дом Чуи, на улице беспрерывно звучал Ludovico Einaudi. Эта музыка только усугубляла ситуацию депрессивными нотками. Почему нельзя сделать потише или выключить ее к чертовой матери! Чуя положил руку мне на плечо и успокаивающе похлопал. В тот-то момент мужчина и обернулся. Я узнал его. Это был Йошито-сан. В детстве он грубо отругал меня, когда я случайно закинул мяч на его газон. Вредный высокомерный политикан. Казалось, что он всех детей в округе ненавидит. Или его неприязнь относилась только ко мне? Йошито, шатаясь, повернулся к гудящему Феррари и резко ударился головой об капот. Я, разинув от удивления рот, уставился сначала на него, затем на Чую. У него ни один мускул на лице не дрогнул. — Этот звук их раздражает, — пояснил он. Через каких-то пять минут стали собираться и остальные. Я смотрел на них во все глаза, не верил, что это происходит на самом деле. Даже незаметно ущипнул себя за бок. Люди под окнами выглядели кошмарно. У кого не было половины лица, кто полз, не имея нижних конечностей, кто ходил с отстреленной головой. У Йошито-сана была дыра в шее. Я придерживал трясущуюся руку у рта и смотрел на все это через окно. Они собирались возле новенькой Феррари и бились об нее. Кто-то даже пытался укусить и царапал ногтями. Отвратительный звук. Что творилось эти несколько дней, что я лежал без сознания? Как можно было получить такие увечья? Как можно было изобрести что-то настолько опасное? А ведь правильно бабушка говорила, людей убьет не конец света, который они ждут каждый год. Они убьют себя сами. Всего на мгновение мне послышался тихий женский голосок, совсем близко. Но я одернул себя от панических мыслей. В доме никого быть не должно. Чуя закрыл все двери. Ведь закрыл? Переведя дыхание, я уткнулся лбом в холодное окно и часто задышал. Мне нужно было время, чтобы переварить всю информацию. Даже если в Японию завезут вакцину, что будет с теми, кто ходит с такими ранами? Обратим ли вообще процесс, или вакцина действует лишь на тех, кто еще не заражен? И главное, откуда три из них попали в руки моего отца? Я до последнего верил, что мама для меня не потеряна. Но, глядя на них, эта вера становилась все меньше. По сути это просто трупы, внутри которых что-то сидит. — Довольно, тебе нужно спать, — Чуя резко опустил жалюзи и посмотрел на меня. — В дом они не зайдут, можешь не волноваться. — Спать?! — сказал я истерично. — Ты видел, что там творится? Ты думаешь, я спокойно лягу на кровать и усну?! — Да, именно это ты и сделаешь, — ответил он устало. Я заправил волосы назад, устало прислонился спиной к стене и сполз на пол. — Как далеко это распространилось? — Не знаю, — он сел возле меня и взял мои трясущиеся руки в свои, — Осаму, послушай. Я понимаю твои чувства. Правда понимаю. Но тебе нужен покой. Сегодня ты слишком перенапрягся. — Волнуешься за меня? — я усмехнулся. — Тебя это удивляет? — спросил он. — Я лягу, если и ты ляжешь вместе со мной. Чуя озадаченно уставился на меня. — Не делай такое лицо, — я горько улыбнулся, с трудом поднимаясь на ноги. — Ты ведь всю ночь будешь дымить, стоя у этого окна. — Так хорошо изучил меня? У него появились синяки под глазами. Он выглядел таким уставшим, подавленным. От этого мне становилось совестно. Что я еще мог сделать для него, как друг. Ведь Чуя словно закрытая книга. С огромным количеством тайн и секретов. Я бы хотел думать, что его нынешнее состояние связано с потерей родителей, но это было не так. Они никогда не были близки. С отцом, сколько себя помню, он обменивался холодным приветствием. Мать все свое время посвящала одной Ясу. Как бы грубо и некрасиво это ни прозвучало, Чуя не тот, кто стал бы скорбеть из-за их потери. Иногда я себя ненавижу за такие мысли. Но, думается мне, что истинная причина кроется в другом. — Пошли… — я схватил его руку. — Поднимемся наверх? — Ну уж нет. Я с трудом оттуда спустился. Ляжем на диван. Чуя согласно кивнул и, несмотря на возражения, закинул мою руку себе на плечо, помогая доковылять до дивана. Благо, он был огромный, мы устроились с удобством. Я, по крайней мере. Чуя все вертелся, пытаясь расположить свои конечности. А в итоге просто закинул ногу на меня. Что-то никогда не меняется. Полночи я смотрел в потолок и не мог сомкнуть глаз. Мешали посторонние звуки под окном. Еще стоило обдумать дальнейший план действий. Куда мы пойдем завтра. И как далеко. Эти мертвяки несут какую-то опасность для нас? Серьезно. Мы ведь не в фильме про зомби. К слову, всегда их ненавидел. От нечего делать я стал барабанить пальцами по мягкому дивану. Снова и снова мысленно возвращался к отцу. Интересно, где он сейчас и чем занимается. Откуда-то из коридора мне снова послышался голос. И уверен, что на этот раз мне не показалось. Тихо, стараясь не разбудить Чую, я медленно поднялся. Он не проснулся, даже когда я ногой задел стеклянный столик. Эти несколько дней, видимо, сильно его вымотали. Едва ковыляя на одной ноге, я вышел из гостиной, цепляясь за стены, чтобы не свалиться. И чем дальше я шел, тем отчетливее становился голос. Но что странно, в длинном коридоре не было никаких дверей. Да и освещение ни к черту. Может, следовало разбудить Чую? В планировке своего дома он разбирается лучше меня. Однако, интуиция подсказывала мне просто идти вперед, на голос, и ни в коем случае его не будить. Всегда до чертиков боялся темноты. Почему в таком богатом доме настолько ужасное освещение? Экономят на свете? Споткнувшись о собственные кеды, я едва не свалился. Вовремя успел обхватить руками толстую колонну. Идти без костылей было трудно. Даже не удосужился спросить у Чуи, куда он их убрал. А может, они лежали возле моей кровати на втором этаже. Если бы я только осмотрелся как следует. Моя беспечность однажды сыграет со мной злую шутку. Вновь я услышал за стеной мерзкий скрежет. Словно кто-то царапал ногтями декоративную штукатурку изнутри. — Есть тут кто? — спросил я тихо. Коридор был широким и длинным. Подпирали его огромные мраморные колонны в греческом стиле. И снова картины. Правда, не такие страшные, как те, наверху. Я даже невольно залюбовался ими. Девочка на портрете сильно напомнила мне Ясу в детстве. У нее были такие же серые глаза и светлые волнистые кудри. Она сидела на поросших лианой качелях и, весело дрыгая ногами, кушала персики. Удивительно, как только художнику удалось настолько «оживить» эту картину. Всего на мгновение мне даже показалось, что девочка вот-вот спрыгнет с качелей и протянет руку с фруктом. На противоположной стене картина была почти в мой рост. И изображена на ней была опрокинутая деревянная тележка с цветами. Я бы с удовольствием посмотрел на эти две картины при солнечном свете. Уверен, тогда они смотрелись бы еще прекраснее. — Помогите! Пожалуйста! Я остановился, соображая, с какой стороны доносился звук. Голос был явно женский. Но вот откуда? Тут нет ни одной двери. Только огромные картины и стены, покрытые золотистой штукатуркой. — Где вы находитесь? — спросил я. — Картина. Подвиньте ее чуть влево. Я встал напротив девочки на качелях и коснулся шершавой поверхности пальцами. Попробовал слегка надавить на огромную рамку и толкнуть ее вбок. Но картина висела словно приклеенная и даже не сдвинулась с места. — Снизу, под углом толкните, — сказала девушка приглушенным голосом. Я встал на колено здоровой ноги и попробовал толкнуть ее снова. Что-то случайно задел пальцами, и после тихого щелчка картина стала медленно отъезжать в сторону. Потайная дверь? Интересно, для чего. В темноте я не сразу рассмотрел девушку, что говорила со мной все это время. Морщась от света после долгого сидения в кромешной тьме, она перешагнула через высокую арку и удивленно уставилась на меня. — Осаму? — спросила она потрясенно. Я же ошарашено разглядывал ее, не веря своим глазам. Это была Ясу. Грязная, потрепанная, уставшая. Была она в одной футболке и коротких джинсовых шортах. На руках и ногах алели огромные синяки и кровоподтеки. — Что…что ты там делала? — спросил я, когда дар речи ко мне вернулся. — Брат. Он запер меня, — ответила Ясу. — Но зачем? Разве вы не… — Отойди от нее, Осаму. Ясу испуганно вскрикнула и прижалась к стене. Я же, услышав тихий щелчок за спиной, медленно повернулся к нему лицом. — И как прикажешь это понимать? — спросил я, горько улыбнувшись. — Все мертвы, да? Чуя крепче сжал рукоять пистолета, перевел хмурый взгляд с меня на Ясу. — Я всегда говорил, что чрезмерное любопытство однажды выйдет тебе боком. — Брат… — Замолчи, — холодным голосом сказал Чуя. — Зачем ты солгал мне? Зачем сказал, что все они умерли? — Когда я такое говорил? Ты сам так решил, разве нет? — Чуя пожал плечами. И правда. Само то, что Чуя стоял, направив на меня дуло пистолета, лишало возможности здраво мыслить. Он вконец спятил? — Зачем ты держишь ее там? Она ведь твоя сестра! — Вот именно, Осаму, — фыркнул он, — она моя сестра. И я не позволю ей тоже умереть и стать одной из этих… Я посмотрел на Ясу. Она дрожала от холода, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Чую. — Это бесчеловечно. Ты не имеешь права решать за нее! — Я оберегаю ее! — крикнул он. — Оберегаешь?! Это теперь так называется? Не думал спросить у нее самой?! — Я не хочу туда возвращаться, — Ясу заплакала, спрятав лицо в изгибе локтя. — Я больше не могу там сидеть. — Чуя…послушай, — я вытянул руки в примирительном жесте, — что если все это будет продолжаться месяцами? Сколько дней прошло. Если бы нам хотели помочь власти, то хоть что-то уже сделали бы, разве нет? Сколько ты продержишь ее там? Может, у нее вообще иммунитет. Чуя покачал головой. — А если нет? А если у нее нет иммунитета, Осаму? Что тогда? — он с жалостью посмотрел на плачущую Ясу. — Наша мать зарубила отца кухонным ножом. Пыталась сделать то же самое и с ней. Видишь эти синяки на ее теле? У меня все похолодело внутри. Чтобы Накахара-сан и совершила подобное. Ведь она всегда была так добра ко всем. Но почему я подумал, что эти синяки оставил ей Чуя. Мне стало тошно от самого себя. — И ты…убил ее? — спросил я осторожно. Чуя болезненно поморщился. — Это сделала я! — крикнула Ясу, вытирая красные заплаканные глаза. — Я убила ее. Но я не хотела. Правда…это вышло случайно. Чуя тут же бросил оружие на пол и подбежал к ней. Ясу начала горько и мучительно плакать. Захлебываясь в собственных слезах, она пыталась что-то сказать. Прихрамывая, я тоже опустился возле нее. — Довольно. Ты защищалась, — Чуя прижал ее к себе. — Я убила маму… — сказала она, глотая слезы. — Убила… Мне даже представить было трудно, что она испытывала на тот момент. Что она испытывала те несколько дней, что Чуя держал ее взаперти, в этой страшной комнате. Одну, со своими мыслями. А каково было при этом Чуе. Он настолько сильно боялся ее потерять? Глупый вопрос. Он ведь всегда ее любил. А любовь порой толкает на самые безумные поступки. — Что ты будешь делать? — спросил я. Чуя задумчиво перебирал волосы Ясу. Она успокоилась. Тихо сидела в его объятиях, уткнувшись лицом ему в грудь. — Мне пришлось их повторно застрелить. — …что? — Отца и мать, — сказал он обыденным тоном. — Они поднялись как ни в чем не бывало. Через день после смерти. Я промолчал. В очередной раз понимаю, как я слаб в сравнении с ним. Мне не хватило бы духа даже направить дуло пистолета на мать. А про то чтобы застрелить, и речи быть не могло. — Чуя, — я крепко сжал его плечо, — что будет с Ясу? Она вздрогнула, но промолчала. — У меня осталась только она, Осаму, — сказал Чуя горько. — Я не хочу лишиться и ее. Мне в голову вдруг пришла абсолютно нелепая мысль. — Слушай, а если она будет носить респиратор? — Что? — они одновременно подняли на меня глаза. — Респиратор, — повторил я. — Ведь был крупный выброс бактерий. А респираторная маска на то и нужна, чтобы защищать органы дыхания. Чуя задумчиво почесал подбородок и перевел взгляд на Ясу. Она смотрела на него с такой мольбой в глазах, что он сдался. — Я знаю, где их можно достать, — сказал он. — Сразу как выйдет солнце, отправлюсь туда. — Хорошо, тогда мы… — Никаких мы, — перебил Чуя. — Иду я. Один. Ты сидишь с Ясу и никуда ее не выпускаешь. Усек? — Усек… — сказал я низким голосом. Чертов тиран. Пусть я и сказал, что останусь с Ясу, в душе у меня назревал крупный конфликт. Зачем мне оставаться с ней? Она ведь не дура выбегать на улицу, где может заразиться или быть убитой кем-то еще. Тем более, если вскоре мы вернемся с респиратором для нее. А вот Чую отпускать одного мне было страшно. От меня, конечно, и так пользы никакой, но я просто с ума сойду, пока буду ждать его в четырех стенах. И ведь даже спрашивать нет смысла. Мало того, еще взбесится. В последнее время, все чаще и чаще, прежде чем сказать ему что-либо, мне приходится заранее подбирать слова. Почему с ним так трудно. Несколько раз я хотел с ним поговорить, пока он собирался, и каждый раз одергивал себя. От меня больше вреда будет, чем пользы. Но все равно на улицах ведь нынче опасно. Да и стрелять я могу. — У тебя сейчас пар из ушей пойдет, — сказал Чуя, застегивая пряжку ремня. Я помолчал и понуро опустил голову. Мне было страшно его отпускать. Люди, как правило, в подобных ситуациях забывают о гуманности. И пусть мы ни одну живую душу не видели вчера, повезет ли сегодня так же? Вместо того чтобы сплотиться, многие выбирают иной путь. Насилия и отшельничества. Добивают тех немногих и воруют то, что, по сути, им и не нужно. — Будь осторожен, — ответил я и протянул ему красную футболку. Чуя тряхнул головой, забрызгивая меня каплями холодной воды после душа. — Почему ты постоянно это делаешь! Он засмеялся и выхватил футболку из моих рук. — Ты так забавно морщишься. — Это не повод, — буркнул я. — Слушай… — Нет, — сказал он сразу. — Но я еще ничего не сказал. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — Чуя кинул косой взгляд на мою загипсованную ногу. — С этим ты будешь тащиться как черепаха. Это раз. У тебя сотрясение. Это два. Ясу несколько раз пыталась сбежать из дома. Это три. Ты должен остаться здесь. — Что? Почему? — я протянул ему кобуру с пистолетом. — Говорит, что после случившегося не может тут оставаться. — И ты поэтому ее запер? — Моя мать заразилась, находясь на кухне. Окна, двери, ветром может занести откуда угодно. — Все равно, это некрасиво. Держать ее так, словно… — На словах мы все моралисты, да, Осаму? — Чуя схватил серый рюкзак и перекинул его через плечо. — Ты никогда не считаешься с чужим мнением, — сказал я ему вслед. Чуя, даже не повернувшись, показал мне средний палец, бросив короткое «у меня есть свое». С тех пор как Чуя ушел, прошло четыре часа. Мне надоело ломать голову над вопросами, ответы на которые мне не суждено было узнать в ближайшем будущем. Интересно, моя мама так же бесцельно бродит каждую ночь и неподвижна днем? Я думал, как только смогу ходить на двух ногах, обязательно попаду домой. У Чуи дом огромный, но такой «пустой». С виду уютный, а в душе никакого уюта не чувствуешь. Мало вещей и те лишь для «услады» глаз. Колонны, картины, плетеная мебель, стены, к которым боязно прикоснуться, как бы позолота не осыпалась. Ворсовый ковер, который, наверно, стоит как одна иномарка. В таком месте даже прилечь страшно. Вдруг что сломаешь или испортишь. Например, вон ту высокую вазу с кельтскими узорами. С виду уродливая безделушка, но интересно, какова ее цена? Зачем заполнять дом чем-то настолько дорогим и бояться лишний раз не так развернуться? Дом это, прежде всего, то место, где ты чувствуешь уют и спокойствие. Вот у нас тот еще хламовник был. Но зато уютный. Я бесцельно бродил по первому этажу. Разглядывал картины, перебирал книги, которые явно были куплены для интерьера и ни разу не брались в руки. Еще через час, прыгая на одной ноге, доковылял до окна и высунулся наполовину. Погода стояла солнечная, и было так непривычно светло. Я рассматривал чужие аккуратно стриженые газоны и растительность. Было сегодня по-особенному тихо. Возле дома через дорогу, прислонившись к дверям гаража, сидел Йошито-сан. Он не шевелился, и голова была низко опущена. Мне стало интересно, куда подевались прочие. Особенно тот парень без ног, что, высунув язык, полз к этой машине. Вчера мне эта картина казалась жуткой, а теперь отчего-то стало смешно. Какой смысл загонять себя в эмоциональный вакуум? Ведь жизнь продолжается, да? Продолжается до тех пор, пока бьется твое собственное сердце. И не важно, что творится вокруг. Преодолеть можно все. Главное — в это верить. Я схватил небольшую аптечку и, опираясь на свой костыль, медленно поплелся в коридор. Остановился напротив «девочки на качелях» и негромко позвал: — Ясу? — Можешь войти, — тут же отозвалась она. Снова я не мог нащупать этот чертов механизм. Так же, как и в прошлый раз, сдвинул картину совершенно случайно. Ясу сидела на маленьком красном диванчике, поджав под себя ноги, и смотрела на меня во все глаза. Я поставил аптечку на круглый столик и стал осматриваться. Эта комната своими размерами напомнила мне хоббитский домик. Забавно. Круглая дверь под картиной, низкий потолок и необычное оформление комнаты. Заметив мое удивленное выражение лица, Ясу улыбнулась. — Моя мама была очень депрессивным человеком. Запиралась тут часами. Пряталась от всего мира. Особенно когда у нас бывали гости. Приходилось лгать им, что она в отъезде. — Ты принимала гостей вместо мамы? — спросил я. — Иногда, — ответила она, с ленцой собирая волосы в толстую косу. — Мама не ладила с отцом. Может, она больше пыталась избегать именно его. А сюда он никогда не приходил. Взгляд у нее стал грустный, рассеянный. Вспомнив зачем пришел, я кивком головы указал на маленькую аптечку. — У тебя раны. Стоило бы обработать. Она кинула на нее короткий взгляд и благодарно кивнула. — Можно тебе кое-что рассказать? — Конечно, — я присел на деревянный стульчик и потянулся к настольной лампе, чтобы прибавить свет. В комнате стояла смесь разных запахов. Цветов, лекарств и легкого аромата духов. — Уверена, что брат никогда не говорит на личные темы, — Ясу с тяжелым вздохом потянулась за аптечкой. Я промолчал. Мне показалось, что это был не вопрос, а скорее утверждение. Она порвала новую упаковку с ватой и оторвала кусок. Вылила на нее немного перекиси, приложила к мелким ранам. — В отличие от меня, детство у него прошло между двух огней. Я непонимающе посмотрел на нее. — Мама никогда не хотела выходить за отца. Она его ненавидела. Но кого это волнует, правда? Ведь положение и деньги всегда на первом месте. — Брак по расчету? Ясу кивнула. — Ее заставили. А отец принудил ее к… — она смущенно отвернулась, пытаясь дрожащей рукой обмотать бинт на запястье. Я перехватил ее руку и сам взялся за перевязку. — Спасибо. — Хоть в чем-то я оказался полезен. — Это неправда! — Ясу посмотрела на меня строго. — Я рада, что ты дружишь с моим братом. Он ведь такой грубый и вредный! — воскликнула она. Мне не удалось сдержать улыбку. Весь Чуя в двух словах. Я аккуратно обматывал бинт вокруг ее руки и все ждал, пока она продолжит. — Так Чуя… — Был нежеланным ребенком, — она облегченно вздохнула, когда я завязал узелок и выпустил ее руку. — Родители постоянно ругались при нем, доходило и до рукоприкладства. Мама открыто показывала свою неприязнь, а отца никогда не бывало дома. А если и бывал, то торчал в кабинете. Потом появилась я. Но ко мне, что странно, отношение было другое. По крайней мере, в сравнении с братом мне жаловаться грех. Она поднялась, аккуратно убрала бинты, перекись. Использованную вату закинула в маленький синий контейнер для мусора и села возле меня. — Я рада, что ты с ним, — сказала она после минутной паузы. — Он на самом деле хороший. Просто грубоват и вспыльчив. — Да я и не спорю, — сказал я улыбаясь и откинулся на спинку стула. Ясу здорово изменилась. Помню ее совсем мелкой, плаксивой девчонкой. Как она прибегала к нам и просила с ней поиграть. Мы всегда выбирали прятки. И пока Ясу отсчитывала до десяти, просто уматывали играть в другое место. Подло, да. Ну, совсем ж мелкими были. Иногда заваливались ко мне домой. Мама варила для нас малиновый кисель или пекла яблочный пирог. Если не брать в счет некоторые казусы, мое детство было не таким уж и плохим. — Твой брат убьет меня, если узнает, что я сюда заходил. Ясу улыбнулась. — Обещаю ничего ему не рассказывать. С момента ухода Чуи прошло еще два часа. Я нервно барабанил пальцами по стеклянному столу, не находя себе места от волнения. Да и тучи появились. Солнце то пряталось за ними, то появлялось вновь. Еще немного, и оно пропадет вовсе. Чуя не успеет вернуться. Отбросив костыль в сторону, я нервно взъерошил свои волосы и посмотрел на огромные настенные часы. Давно перевалило за три. В голову стали лезть пессимистичные мысли. А вдруг его кто-то перехватил? И даже если я уйду, то в каком направлении его искать? Я вновь встал у окна, надеясь уловить глазами его силуэт. Йошито-сан, сидевший у гаража, поднял голову, и наши глаза встретились. Он издавал жуткие булькающие звуки и тянулся ко мне руками. Не мог подняться? Я наблюдал за его действиями больше двадцати минут. Он ничего не делал. Просто смотрел на меня, хрипел, высовывал язык и тянулся руками, словно хотел съесть. Просто отвратительно. Когда солнце спряталось за тучами, он, словно почувствовав прилив сил, внезапно поднялся с места и двинулся в моем направлении. Я захлопнул окно и, ковыляя, подбежал к столу, на котором лежала заряженная беретта, оставленная Чуей. Схватив ее, прыгая на одной ноге, быстро вернулся к окну и стал смотреть за его дальнейшими действиями. Можно было его сразу застрелить, но любопытство сделать этого не позволило. Йошито-сан долго простоял у закрытой калитки, сверля меня взглядом. Не хватило ума снять крючок? В итоге он перелез. Ну как, перелез. Свесился наполовину и свалился во двор. Прошел прямо по цветам, растоптав большинство из них, и встал напротив меня. Нас разделяло одно окно, которое он всячески царапал ногтями и облизывал желтым языком. Дыра на его шее смотрелась жутко. Внезапно с улицы прозвучал громкий выстрел, и на окно брызнула черная кровь. Йошито-сану просто-напросто сшибло половину головы. Вместе с кровью на стекле остались остатки его мозгов. Я шокированно взобрался на подоконник, пытаясь рассмотреть стреляющего. Бешено колотящееся сердце успокоилось в одно мгновение. Это был Чуя. Он довольный, как никогда, перезарядил дробовик и помахал мне рукой. Мое внимание привлекли еще две фигуры, устало плетущиеся позади него. Я, не веря своим глазам, отворил окно и, жмурясь от тошнотворного запаха гнили, высунулся наполовину. — Вот так неждан! — крикнул я, широко улыбаясь. Ацуши весело помахал мне рукой, а Рюноске смущённо опустил глаза, поправляя маску на лице. Прозвучал еще один выстрел. Мы все повернулись к Чуе. — Бинго! — сказал он. — Смотрите-ка, и остальные подтянулись. — Они сейчас повалят на шум! Забегайте в дом. Акутагава послушно встал у крыльца, ожидая, пока я открою дверь, а эти два идиота принялись на спор отстреливать зараженных. — Да вы шутите! — сказал я возмущенно. — Живо тащите свои задницы сюда! На шум, исходящий от Феррари, выполз еще один зараженный. Тот самый, обрубленный по пояс. Он широко открывал рот и хрипел. Желтые глаза смотрели то на Чую, то на Ацуши, а костлявые руки хватали воздух. Чуя подошел и сел на корточки возле него. Расстояние между ними было небольшое. — Мне вот интересно. Они питаются человеческой плотью? Прямо как в фильмах. — У тебя есть отличный шанс это проверить, — сказал Ацуши. — Ты прав, — Чуя изогнул бровь. — Может, твоего дружка кинем? — Чуя! — крикнул я, стоя напротив Рю, и пригрозил ему костылем. — Да шучу я, шучу, — он усмехнулся и ткнул зараженного прикладом дробовика. Тому это не понравилось. Он начал визжать, издавая странные звуки. Даже язык высунул, пытаясь им коснуться обуви Чуи. Зараженных с каждой минутой становилось все больше. — Не знаю, что насчет поедания мяса, но двигаются они очень даже быстро, — сказал Ацуши, нервно облизывая высохшие губы. Чуя поднялся и одним ударом ноги проломил череп инфицированному перед ним. — Ну и вонь! — В дом забегайте! — крикнул я, начиная закипать. Чуя нехотя развернулся, брезгливо вытирая грязные гриндерсы. Ацуши шел за ним, поочередно отстреливая приближающихся. Наша теория подтвердилась. Солнце их слабость. При жаре они теряют способность передвигаться. И это здорово усложняло задачу. Теперь наша безопасность зависела от погоды и навыков стрельбы каждого находящегося в этом доме.