Пока дышу, надеюсь

Сколько себя помню, всегда боялся темноты. Ночью все очертания комнаты приобретают новый вид. Шкаф отбрасывает жуткую тень, что-то шуршит под кроватью, и ото всех сторон раздаются странные звуки. А ты на кровати смотришь в потолок, стараясь с каждой секундой плотнее завернуться в одеяло. И вот, наконец, тебе это удается. Ты похож на гусеницу, либо на младенца, которого добросовестно запеленали. И вот же подлянка от собственного организма! Тебя неумолимо тянет в туалет. И вот он, вопрос жизни и смерти: лежать, мучиться и ждать рассвета, либо собрать всю волю в кулак и на всех парах промчаться через комнату. Второй вариант я не раз воплощал в жизнь. Но лишь тогда, когда луна освещала всю мою небольшую захламленную комнатушку. Я не трус и не боюсь темноты. Меня всегда пугает неизвестность. Скажи тогда кто-то шестилетнему мне: «Эй, парень, там всего лишь темнота. Тебе нечего бояться». Я бы поборол свой страх. А откуда, по сути, берется этот страх? Фильмы. Именно эта дьявольская задумка вселяет зерно страха в каждую впечатлительную душу. Как-то я проиграл спор своему школьному знакомому Тачи. И он сказал мне: «Я хочу, чтобы ровно в три часа ты поднялся с кровати, встал напротив зеркала и смотрел на него неотрывно больше десяти минут». Я боялся зеркал по ночам. Признаться, в детстве тайком от матери я пересмотрел все фильмы ужасов, которые существовали на тот момент. Некоторые из них мы смотрели вместе с Чуей. Я частенько брал его на слабо, когда боялся смотреть очередную картину в одиночку. Чуя, в отличие от меня, столь впечатлительным не был. Он, развалившись на нашем стареньком диванчике, подкидывал попкорн в воздух и ловил его ртом. А чаще носом. «Спорим, эта девка сдохнет первой», говорил он, громко хрумкая попкорном возле моего уха. Чуя всегда был каким-то неправильным. Фильмы ужасов веселили его, а то и смешили. Там, где я сидел в жутком напряжении, прижимая к груди подушку, словно спасательный круг, он громко хохотал и всякий раз пытался угадать сюжет. Я восхищаюсь этим чертовым ублюдком! Порой меня заносит не туда в своих мыслях. Я всего-то хотел сказать, что меня пугает моя слепота. На следующее утро я был полностью слеп. Слышал, как просыпается Ясу. Как громко ходит Чуя по скрипучему полу и стучит своими тяжеленными гриндерсами. Акутагава искал свой полосатый свитер. Ацуши бранился из-за потухшего ночью огня, от чего он проснулся в полном окоченении. Тут он, конечно, преувеличил. Было холодно, но не настолько. Солнца по-прежнему не было. Меня слегка лихорадило. Скорее от волнения, испуга и страха перед принятым решением. В моей голове все без устали крутились слова отца. «Обуза». В таком виде я правда был им обузой. Хромой калека, едва передвигающийся с костылем, так еще и ослепший в итоге. Не сказал бы, что спешу расстаться с жизнью и иду на этот шаг без толики сожаления. Нет, конечно нет. Страх был, и еще какой. Но я знал этих ребят. Знал, заяви я им напрямую, что ослеп и дальше идти с ними никуда не намерен, Чуя станет первым, кто грубо хватит меня за руку и поволочит к выходу. И его сторону примут все. «Мы тебя не бросим», скажут они. Но в глубине души каждый из них будет понимать, что эта задумка не сулит ничего хорошего. — Я сказал, не снимать респиратор! — громко вякнул Чуя. Ясу тут же вступила с ним в спор. Я и сам не видел необходимости в респираторах. Что бы ни было распылено той корпорацией, за столько дней, думается мне, развеялся бы любой яд. Но я умышленно не стал встревать в их конфликт. Когда дело касалось Ясу, переубедить его, а тем более переспорить, было невозможно. Я старался не высовываться, не привлекать излишнего внимания и изображал активную деятельность. Мне хотелось, чтобы они скорее ушли и оставили меня одного. Наедине с принятым решением и его последствиями. Но больше меня волновало то, смогу ли я пройти с ними хотя бы пять минут и незаметно ускользнуть. Повернуть назад и вернуться в дом. В том, что они не заметят моего отсутствия, я был уверен. Чуя всякий раз собачился с Накаджимой, отчего все наше внимание бывало целиком приковано к ним. Эти двое всегда являлись центральными актерами нашего театра. Недалеко от себя я услышал тихий щелчок зажигалки. Затем снова и снова. Чуя всегда что-то дергает и во что-то тычет, когда злится или нервничает, а выплеснуть злобу некуда или не на кого. Услышав щелчок зажигалки, я вспомнил, как год назад к нам перевелась американка. Высокая, стройная, но перекрашенная, словно каждый день для нее карнавал. Никто из нас не удивился, когда она положила глаз на Чую. Девочкам нравятся плохие парни. А Чуя был воплощением этого образа. И, что смешно, он не пытался таковым казаться. Он на самом деле был мудаком. Однако Клариссой он не на шутку увлекся. Настолько сильно, что ради нее согласился перейти с обычных сигарет на электронную. Как-то, поймав его на том, как он морщится, держа в руках этот странный прибор, я спросил у него, чувствует ли он разницу между настоящей сигаретой и той, что навязала ему Кларисса. Чуя долго не отвечал мне. Он задумчиво смотрел на рекламный плакат косметики и с каждой секундой становился все мрачнее. Наконец он выдал загробным голосом: «Я словно каждый раз отсасываю у робота». На этом все мои вопросы отпали. Странное, однако, дело. Девчонки любят плохих парней, но, добившись их, пытаются исправить. «Прежний ты нравился мне больше», наверняка сказала бы та же Кларисса, не будь Чуя… Чуей. Его изменить она не смогла. Мне всегда казалось странным, что и сами парни тянутся к подобным личностям вроде Клариссы. Чуя встречался с ней шесть месяцев. И я всегда задавался вопросом: «А как ей это удалось?». Неужели она настолько хороша в постели? Иных вариантов я не видел, потому что она была стервой. Но это только полбеды. Она была еще и тупой стервой. Как-то довелось мне просидеть в ее компании два часа. И я понял вот что — Клариссу можно любить не дольше двадцати минут. Десять минут своей влюбленности я отдал бы ее прекрасным ногам. Они были длинные, стройные и чем-то цепляли взгляд. Я готов был смотреть на них неотрывно. Может, дело было в родинке на икрах или едва заметном шраме на лодыжке. Меня всегда привлекали детали. Пять минут своей любви я отвел бы на ее грудь. Маленькую, миниатюрную, но все же грудь. И еще пять на лицо. Только пять минут, не больше. Излишество косметики на женском лице уже само по себе испытание для меня. Вот и все двадцать минут. Как я уже говорил ранее, Кларисса была пустышкой. Симпатичной? Может быть. И я даже влюбился в нее на двадцать минут. Но с таким же успехом я вполне мог бы обзавестись надувной секс-куклой. Но разве с секс-куклой поговоришь? На нее можно только смотреть, удовлетворять свою похоть. Но вряд ли ты когда-нибудь отдашь ей свое сердце. Только похоть и желание. Чего у каждого из нас хоть отбавляй. — Что происходит с погодой? — внезапно произнес Ацуши, тем самым вырвав меня из раздумий. — Разгар лета, а холод собачий. Не припомню подобных аномалий. — Во-первых, аномалия не считается аномалией, если она уже заведена в природе, — ответил Чуя. — Что? — непонятливо переспросил Ацуши. — Говорю, ты драматизируешь. Если бы пошел огненный дождь, то тогда да — это аномалия. А тут всего-то погодка попортилась. Ты ведь не думал, что нам будет фартить каждый день? — Я не думал, что так скоро увижу удачу с задней стороны, — ответил Накаджима. — А по-моему, с самого начала мы пялимся именно туда, — беззлобно сказал Чуя. Утро было оживленным. Все собирали свои сумки, складывали в пакеты мусор и бесстыдно копались в чужом шмотье, пытаясь отыскать одежду потеплее. Акутагава внезапно вырос подле меня. Его отросшие волосы щекотали мое лицо, и теплое дыхание касалось щеки. Он молчал некоторое время, а затем тихо произнес: — Тебе тоже они кажутся странными, Осаму? Я был уверен, судя по волосам, что волной прошлись по моему уху, он кивнул в сторону окна. Понятия не имею, что он там увидел, и что именно показалось ему странным. Но я кивнул. Мне не терпелось избавиться от его компании. Не потому что он меня раздражал, нет, я боялся проколоться. И не знал, как выглядели в тот миг мои глаза. А Рюноске порой бывал внимателен там, где его не просили. — Думаешь, стоит сказать об этом Чуе? Или пустяк? — Делай, как посчитаешь нужным, — уклончиво ответил я. Он снова кивнул, отошел. — Все готовы? — спросил Чуя. — Эй, Осаму, задницу от окна оторвать не хочешь? Где, блять, его костыль? — Видел где-то тут, — отозвался Ацуши. — Тебя спустить, принцесса? — с усмешкой спросил Чуя. Я, ориентируясь на голос, вытянул руку и показал ему палец. — Перебьюсь. — Так шевели колготками! — он громко хлопнул в ладони. — Ясу! Респиратор! Ясу обреченно взвыла и натянула на лицо красную маску, предварительно уронив ее на пол. По характерному шуму, который они издавали, определить их действия было вполне возможно. Я, опираясь об подоконник, здоровой ногой опустился на пол. В моей слепоте был один плюс: яркий свет больше не резал глаза. Вокруг была одна тьма. — Все помнят план? — я кивнул, уверенный в том, что и остальные повторили мой жест. — Я беру машину, собираю эту сраную толпу гнильцов и еду вверх. У вас пять минут, чтобы добраться до второй машины. Встречаемся в назначенной точке. — Зачем спрашивать, помним ли мы план, если ты снова его озвучил? — осведомился я. Чуя щелкнул меня по носу и усмехнулся. — Потому что в умственных способностях некоторых присутствующих здесь я сомневаюсь. Камень был брошен в огород Накаджимы. Я все не пойму, друзья они или враги. После того, как Чуя покинул нас, осуществить мой план оказалось гораздо проще. Ребята мигом позабыли, что один из них передвигается с костылем. Чуя проехал мимо нас, извергая потоки мата. И самый скромный из них звучал примерно так: «Какого черта вы такие медленные?! Шестьсот пятьдесят лошадиных сил под моей задницей неистово негодуют!». Мне бы хотелось посмотреть на машину, которую он выбрал для угона. Боже мой, он напоминает мне Вуди Харрельсона! Ему бы еще кобуру с револьвером, ковбойские ботинки и шляпу. Он такой же бесстрашный и отбитый на всю голову. — Со стороны они не кажутся столь жуткими… — тихо прошептала Ясу. Инфицированные не видели нас, мы скрывали свое присутствие за невысоким заборчиком и все ждали момента, чтобы выпрыгнуть наружу и помчаться в сторону нашей тачки. Вернее, ждали они. А я надеялся хотя бы благополучно вернуться в дом. Когда мы подошли к забору, я не сразу сообразил, что был он не в человеческий рост, но Ацуши вовремя дернул меня за руку, заставив наклониться. На мою странную и неуверенную походку никто не обратил внимания. Прилив адреналина был слишком велик, чтобы заморачиваться подобными мелочами. Чуя, как и было спланировано, забрав толпу инфицированных, трижды просигналил нам. Все ринулись вперед, и я сделал вид, что собираюсь сделать то же самое. Но я остался сидеть там. Возле низкого деревянного заборчика. Шум машины стих, как и топот ног моих убегающих друзей. И меня обволокла тишина. Нет, меня обволокла неизвестность. В тот миг я и ощутил весь ужас и страх от своего «героического» плана. Меня так и тянуло закричать во всю глотку «Я здесь. Не уезжайте без меня». Но слова отца превратились в молот, что вбил гвоздь сомнений до самого конца. Я не имел права звать их. Я не имел права становиться обузой и подвергать их опасности. Четыре жизни не стоят одной моей. Я солгу, если скажу, что твердо и уверенно принял это решение. Оно далось мне с трудом. Душило и сейчас. Сердце ухнуло в пятки, когда поблизости хрустнула ветка. Зашуршала листва под чьими-то ногами. Громкое дыхание незнакомца холодило кровь в моих жилах. Что-то наклонилось надо мной. Дышало тяжело, громко и издавало отвратительные булькающие звуки, словно у него пробито горло. Никогда мне не забыть зловоние, что исходило от него. Нечто холодное, склизкое капало из его пасти на мои крупно дрожащие руки, которыми я обхватил колени. Я забыл как дышать. Забыл речь. Забыл как думать. Меня целиком поглотил страх. Я не понимал, что именно находится передо мной. Человек ли? Нет. И даже не инфицированный. Сошел ли я с ума? Возможно. Но неизвестность всегда выбивала почву из-под моих ног. И поэтому я решил, что прикоснусь к нему. Поборю свой страх и протяну руку. Все это происходило за считанные секунды, на самом деле. — Позволь хотя бы прикоснуться, если и так планируешь убить меня, — прошептал я. Хотя и был уверен, что вряд ли буду понят этим существом. Люди любят повторять одну знаменитую фразу «На все воля божья». И сейчас я убедился в том, что по божьей воле и ослеп. Ослеп и не могу увидеть безобразие перед собой. А оно безобразно, я уверен. Мои пальцы коснулись чего-то мягкого, затем грубого. Шерсть? Местами она есть, а местами ее нет. Вытянутая пасть без нижней челюсти. Язык был словно обрублен и шатался, как маятник. С него безостановочно капала слизь. Густая и тошнотворно пахучая. Собрав всю волю в кулак, я вздернул подбородок и коснулся того места, где, как правило, должна быть грудь. Но моя рука наткнулась на дыру. Я проталкивал ее все глубже и глубже, с трудом сдерживая рвотный позыв. И тогда я коснулся сердца. Интересно, вырви я его, оно бы умерло? Это полный абсурд! Это немыслимо глупо! Не мог я поступить так подло. Что бы ни находилось передо мной, оно доверилось мне. И, черт возьми, я благодарен ему уже за то, что он не оторвал мне голову в качестве закуски. Да, запах был невыносим, и резкие неожиданные звуки, что издавало существо, всякий раз пугали, заставляя отдернуть руку, но в те минуты я достиг апогея наглости и безбашенности. Я трогал его руки, трогал ноги. Неестественно длинные и костлявые для человека. Насчитал три пальца. И каждый был в ширину сантиметров в двадцать. Уверенно могу сказать одно — оно легко распотрошило бы меня своими когтями. Но почему оно бездействует? Что передо мной? Всего пару минут назад я благодарил Бога за свою слепоту, а теперь проклинал. Я хотел видеть его. Чуя как-то сказал мне: «Порой мне даже боязно тебя пугать, дружище. Мне кажется, что твое воробьиное сердечко просто разорвется от страха». Он видел меня именно таким. И жаль, что этим подвигом я уже не смогу похвастать. Теперь уже оно принюхивалось ко мне. Я прижался мокрой спиной к забору и затаил дыхание. Влажный язык коснулся моего уха, толкнулся глубже, едва ли не до барабанных перепонок. Это было не так больно, как жутко. Язык был шершавый, холодный, а слюна словно обжигала. Крепко зажмурив глаза, я наклонил голову вбок, позволяя ему свободно «обнюхать» свою шею и одежду. Все это «знакомство» длилось минут десять. Я считал себя морально изнасилованным, самую малость и физически. Может, он личинки отложил в моем ухе! Однако, развить эту мысль я не успел. Оно резко встрепенулось. Больно полоснуло меня шипастым хвостом по щеке и скрылось. И перед тем, как свалиться без чувств, я пожалел о том, что не коснулся его ушей. Как далеко оно слышит? Ведь вокруг стояла гробовая тишина.

***

Когда ты слеп, теряешь счет времени. Возможно, я пролежал на сырой земле пять минут, а возможно, несколько часов. Удивительно, что за это время никто не попытался меня сожрать. Видимо, Чуя забрал с собой всех инфицированных. А они жутко раздражительны, когда слышат рев мотора и пищание сигнализации. Я решил, что хватит мне прохлаждаться возле забора, и пора бы вернуться назад, пока до инфицированных не дошло, что их облапошили, как младенцев. Раньше я придерживался мнения, что все инфицированные — ходячие трупы. В них нет интеллекта. И даже его задатков. Но после случившегося весь мой мир и представление о них перевернулись вверх дном. Глупо называть инфицированных зомби. Но это общепринятый термин. Не знаю, кем именно принятый. Фильмами, черт возьми! Я нащупал свой костыль и не без труда поднялся. Меня лихорадило. И на этот раз от холода. Ухо, куда недавно это существо совало свой язык, и моя правая рука немного покалывали, словно от ожога. Я не мог оценить всю степень повреждения, потому что был полностью слеп. Скорее всего, в слюне этой твари содержалось еще что-то. Я помнил, что, скрываясь от толпы инфицированных, мы прятались за забором дома, в котором провели всю ночь. То есть, от безопасного места меня разделяли какие-то двадцать пять, тридцать метров. И мне предстояло безошибочно пройти их, добраться до крыльца, нащупать дверь и раз и навсегда скрыться в стенах двухэтажного дома. Это и был весь мой гениальный план. Дальнейшее выживание я не планировал. А с собой у меня был пистолет. И в случае малейших признаков превращения я собирался окрасить бледные стены дома своими мозгами. Я не хочу быть одним из них. Не хочу быть живым трупом и разлагаться день ото дня. Мне надоело называть то существо существом. И чтобы хоть как-то скрасить время одиночества, я решил подарить ему имя. Звучит самонадеянно, но я уже всерьез загорелся этой идеей. Однако мой пыл иссяк уже через несколько минут. И мысленно я прозвал его — химера. Банально, но правдоподобно. А назови я его Грэг, наверняка посыпались бы вопросы из разряда: «Чувак, а кто такой Грэг?». Попытки объясниться выглядели бы глупо… Не сворачивая с гравийной дороги, я добрался до крыльца. Толкнул дверь, вошел в дом и, заперев его на засов, медленно стек по стене и распластался на полу. Весь ужас пережитого обрушился на меня лишь сейчас. Мои руки тряслись от ужаса, и зубы стучали от холода. Вся одежда на мне взмокла, и из своих волос я вытаскивал опавшие листья. Долго, видимо, я пролежал без сознания. Ветер сильными порывами громко бился об окна, а сам я словно дрейфовал на крохотном глетчере. Стоило бы скорее взять себя в руки, собраться и сменить мокрую одежду. Умирать — так в удобстве. Долгих десять минут я боролся с перманентным склерозом и пытался вспомнить, где расположен шкаф с одеждой и ванная комната. Пытаясь отыскать шкаф, дважды я навернулся с лестницы, пару раз ударился лбом об стену, о присутствии которой и не подозревал, один раз больно прищемил пальцы. Какая-то нелепица и эпидерсия окружала меня целый день. Думаешь: «Куда бы еще хуже?». Но нет, надо обладать особым талантом, чтобы умудриться пробить двойное дно неудачи. И этот талант у меня был. Падая с лестницы, я сломал свой костыль. И с той минуты передвигался по дому, прыгая на одной ноге. Я походил на Трэйси Эштон из сериала «Меня зовут Эрл». Теперь понимаю, как ужасно она изматывалась, целый день скача на одной ноге. Ублюдок ты, Эрл! Не прошло и двух часов, как я справился со всеми невзгодами и даже заполнил ванну. Отмокал в ней минут двадцать, свесив за бортик ванны свою загипсованную ногу. В шкафу отыскал старенький махровый халат с мелкими дырочками и накинул на нагое тело. Обвязал тоненький пояс вокруг талии, схватил стакан виски, недопитый кем-то из ребят, и лег на ковер. Круглый, ворсистый и тёплый. Я представлял себя крутым «Чуваком» Лебовски. А в руках у меня был совсем не виски, а Белый русский. Знать бы еще, какой он на вкус. Для полного погружения мне не хватало плеера и наушников. Спустя еще пару минут я стал подумывать о том, кого бы мне хотелось увидеть в последний раз. Все мои знакомые были экспрессивными идиотами! Задротами! Либо фанатиками, которые даже во сне не прекращая штудируют Библию! И тогда я подумал о Чуе. Этот парень даже саму смерть сумел бы превратить в каламбур. Рядом с ним и умереть было не так страшно. Но вернемся к суровой реальности. Чуи Накахары рядом нет. Зато была очевидная проблема — слепота. А сломанная нога, ребра и сотрясение уходили далеко на второй план. На кухне я отыскал пачку чипсов, недоеденные крекеры, две упаковки конфет. Уверен, мятные. Ацуши грыз их весь путь до Кавасаки. Открыв холодильник, я тут же захлопнул его. Воняло как со старой рыбацкой лодки. Запас еды был не велик. Мне все еще не верилось, что мой конец будет таковым. А когда-то я собирался вгрызться зубами в небо и достичь небывалых высот. Но задаваясь вопросом: «Каких именно?», я начинал разрываться на тысячу мелких кусков. Я столько хотел достичь и столько узнать! Случалось со мной и такое, что поздними ночами, глядя на проекцию звёздного неба, к горлу подкатывал ком. «Я столько всего хочу сделать», думал я, но на осуществление даже ничтожной половины мне не хватит и всей жизни. А ведь большинство из нас растрачивают ее понапрасну. Каждый день я наблюдал унылые серые лица. Офисных клерков, банковских рабочих, официанток, водителей, курьеров! Все эти господа недовольны тем, что имеют. Выражение их лиц так и кричит: «Я просрал эту жизнь! Несите новую». И я не могу не согласиться. Они именно ее «просрали». Многие слишком беспечно относятся к выбору профессии. Как-то я спросил у своего знакомого Кейджи, кем он видит себя в будущем. Тот несколько минут ковырял в носу, разглядывал плакат Клинта Иствуда на моей стене, а затем выдал: «Не знаю. Поступлю, куда возьмут, а там посмотрим». Уверен, спустя много лет Кейджи стал бы прекрасным пополнением в золотой копилке «серых лиц». В одну из таких ночей я осознал, что мне достаточно и одной жизни. Главное — успеть вовремя определиться. А для «серых лиц» и одна жизнь покажется длиною в вечность. Спустя еще два часа я стал потерянно блуждать по комнатам, вытянув здоровую руку вперед. Как же глупо я выглядел! Но мне хотелось научиться ориентироваться в пространстве. Занять себя любой чушью, лишь бы не забивать голову мыслями о предстоящей кончине. Жизнь великодушно протянула мне две пилюли. Одна красная, другая синяя. Красная — быть растерзанным инфицированными, синяя — голодная смерть. В отряде «слепцов» я был желторотым новобранцем. И шансы на выживание у меня были один к ста. Жаль, что не было третьего варианта, который назывался бы — эвтаназия. Мне с детства был свойственен непонятно откуда взявшийся оптимизм. Почему непонятно откуда? Потому что моя мать явно не была ярким примером оптимизма. Вечерами, бывало, пока отец служил в горячих точках, она устраивалась на кухне, включала Джонни Кэша и в одиночку уничтожала бутылку бурбона. Я люблю Джонни Кэша, но некоторые его песни как волна высотою в тридцать метров. Ударит, оглушит и смоет к чертовой матери. Много раз, подглядывая за ней через узкую щель прикрытой двери, я задавался вопросом, что заставляет ее каждый вечер напиваться вусмерть. По кому она горюет и льет слезы. Явно не по моему отцу. Не то чтобы она его не любила, но моя мать была эмоционально черствой. Подарки судьбы принимала как должное. Слышал от тетушки Моммо, что она когда-то увлекалась музыкальными инструментами. Пела в хоре, играла на клавесине, скрипке и совсем неплохо на виолончели. И кажется мне порою, сделав выбор в сторону отца, а не карьеры, она неоднократно об этом жалела. Наша семья не была плохой, хоть и образцовой назовёшь ее с трудом. Но покажите мне семьи с идеальными отношениями. Таковых нет в природе. И вот, поддавшись своему оптимизму, я подумал, что и один процент для выживания не так плох. Я, черт возьми, совсем недавно смотрел смерти в лицо. У нее нет нижней челюсти и дыра в груди. Смерть благоволит храбрым, как говорится. Но у храбрецов, однако, после подвига ноги не подкашиваются, и сознание они не теряют от страха. Что тут скажешь… Я начинающий «храбрец». И своим процентом решил воспользоваться с умом. Пару дней «слепого хождения», и понимание придет само. Как двигаться, как слышать, как выживать. По крайне мере, я очень на это надеюсь. Испустить последний дух в замызганном доме мне не хотелось. Есть у людей странная способность — приспосабливаться. Абсолютно ко всему. Я нисколько не преувеличиваю. Будь вынуждена горстка людей влачить существование на бескрайних болотах, не пройдет и месяца, как они адаптируются. Но зачем гадать наперед? Разве вся наша жизнь не сплошная адаптация? Теперь и я с ней столкнулся. Либо адаптируйся, либо умри. Жестоко, но справедливо. В этой жизни нам никто ничем не обязан. Я опустился на старенькую оттоманку и задумчиво водрузил подбородок на ладонь. Ну чем не «Мыслитель» Огюста Родена? Я прикидывал, какие у меня шансы выбраться наружу и вернуться живым. Как скоро погода смилостивится надо мной, и появится долгожданное солнце. Вся эта вылазка была суицидальна с самого начала. Даже появись солнце, я, не ориентирующийся в одной комнатушке, собирался самостоятельно добраться до ближайшего гипермакета и пополнить запасы еды. Скорее, я обманывал себя этими планами. Они были так же неосуществимы, как и мое желание переместиться в прошлое и оседлать коня Буцефала. Оставалась надежда на то, что рано или поздно правительство вмешается и уничтожит проблему на корню. Однако мало кто скажет им за это спасибо. Пиррова победа никому не нужна. «Молись Богу», — сказал бы сейчас мой школьный знакомый Тетсу. — «Успей замолить свои грехи». «Пошел-ка ты к черту, Тетсу», — ответил бы ему я, в очередной раз убежденный в том, насколько эгоистичны многие верующие. А молитвы их подобны списку требований. Требовать я ничего не собирался. Если жизнь и поднесла мне какой урок, назывался он так: «Тебе никто и ничего не должен. Даже Господь Бог». Скажи я в свое время Тетсу, что неверующий, он забил бы меня своей Библией насмерть. Но дело было не столько в вере, сколько в отрицании всех имеющихся религий. Итсизм в чистой форме? Возможно. Но я, как и считал прежде, что религия это механизм манипуляции людьми, так считаю и по сей день. И ни одному живому разуму в этой вселенной меня не переубедить. Всего на мгновение мне почудилось, что кто-то постучал в дверь. Едва я расслабился и свел все на больную фантазию, как стук раздался снова, и оглушающе громко. Я испуганно подпрыгнул на оттоманке и невидящими глазами уставился на дверь. Мое сердце готово было пробить грудную клетку и выскочить к чертям собачьим. Стеклянная дверь разбилась вдребезги, и я услышал тяжелые шаги по битому стеклу. Может, Химера вернулась довершить начатое, думал я. Или вернулись инфицированные и почувствовали мое присутствие? Я забыл как дышать. О беге и речи быть не могло. Что-то встало прямо передо мной и принялось разглядывать меня. Я слышал его тяжелое дыхание. Злое, нетерпеливое. Однако не было омерзительного запаха тысячи канализаций, что исходил от Химеры. Передо мной стоял человек. И я протянул руку, снова. Лицо незнакомца было холодное и мокрое. Мелкий дождь, видимо, так и не прошел. Он был выше меня. Нос ровный, слегка вздёрнутый, губы полные, обветренные и обкусанные. Волосы выбриты по вискам и чуть выше торчат ежиком. Я в ужасе отдернул руку и, споткнувшись, упал на оттоманку. — Надо же, узнал… — произнес он хриплым голосом, прежде чем ощутимо ударить меня кулаком по скуле.

***

Дождь лил как из ведра. Я сидел завернувшись в теплый плед и держал в дрожащих руках кружку с горячим крепким чаем. Чуя сидел в кресле напротив и не переставая сверлил меня тяжелым взглядом. Пару раз приложив меня в гневе, он успокоился, а затем потребовал рассказать ему причину моего глупого поступка. И я выложил все как есть. Тогда он замахнулся снова и, когда я прикрыл лицо сломанной рукой, внезапно остановился. На этом наш конфликт был временно исчерпан. — Твои глаза омерзительны, — наконец буркнул он, закинув ногу на ногу. Я прекрасно расслышал его, но не спешил отвечать. Жадно втягивал теплый пар в легкие и наслаждался заботливо сваренным чаем. Его присутствие умиротворяло. Знал бы он, насколько сильно. Я чувствовал себя словно за каменной, нет, титановой стеной. И я собирался сполна насладиться его присутствием и спокойствием. — Это ты так извиняешься? — спросил я. Он слегка подался вперед. — Нет, Осаму. Они в прямом смысле омерзительны. Я неосознанно потянулся к ним рукой, затем вскинул глаза на самого Чую. Он мигом напрягся. Это меня насторожило. — Что ты хочешь сказать? Что с ними не так? Он не торопился отвечать, вовсю разглядывая меня. А я встревоженно думал о том, стоит ли рассказывать ему о моем знакомстве с Химерой. Даже мне было не угадать, как он поступит, узнав об этом. Спустит на меня весь магазин своего пистолета, либо пожмет плечами и скажет: «Да ты везучий, сукин сын!». От Чуи Накахары можно было ожидать любого неадекватного поступка. Но всякий раз, когда я почти решался рассказать ему правду, то сразу вспоминал тот сон в хижине. И это ужасало. — Они желтые, — он фыркнул. — На демона смахиваешь. Гадство. Омерзение в его голосе, однако, не улавливалось. Лишь настороженность и недоверие. Это меня и выбило из колеи. — Ты думаешь, что я инфицированный? — Не исключаю, — честно признался он. — Ты лично вколол мне вакцину. Он снова замолк. — Что с ребятами? — тихо спросил я. — Живы. — Ты убьешь меня? Он резко поднялся и встал напротив окна. Минуты тишины давили. В какой-то миг я и сам начал верить в то, что постепенно становлюсь одним из инфицированных. Мой сон обретал вполне реалистичные краски. — Не тяни. Да или нет?! — Когда ребята вернулись без тебя, я… — он отошел от окна. Пол скрипел под его тяжелой обувью, словно сообщая мне о его передвижениях. — Я был зол на них. Так зол… — Чуя встал за моей спиной и водрузил на мои плечи тяжелые ладони. — Но когда нашел тебя тут, понял, что ты спланировал это с самого начала. Герой! — Чуя… — Мне поаплодировать? Или рассыпаться в комплиментах перед твоим героическим поступком? А если я скажу тебе, что ты не герой вовсе, а трус! Трус, который побоялся попросить помощи! — Я не хотел быть обузой для вас! — крикнул я. — Ты думал, мы бросим тебя?! Сам бы ты бросил Ясу? Бросил бы Рю или Ацуши?! Да ты бы жизнь за них отдал! Ты всегда чужие жизни ставишь выше своей! Я подавился воздухом. — Город кишит зараженными. Ребята хотели вернуться за тобой, и мне едва удалось отговорить их. И знаешь что, Осаму? Ты стал обузой в тот момент, когда решил остаться тут. — Ну и какой смысл распинаться и тыкать меня лицом в собственную никчемность? — спросил я. — Брось, Чуя. Чтобы остановить тех троих, достаточно было уверить в том, что я мертв. Так почему ты самолично вернулся за мной? Почему столько часов блуждал в поисках и рисковал жизнью? Называй меня трусом! Кем хочешь. Я не жалею о своем решении и на ситуацию смотрю трезво. В таком состоянии я балласт, который рано или поздно всех вас утянет ко дну. Чуя спорить со мной не стал. Я слышал и чувствовал, как он нервно мотает круги вокруг кресла и пристально сканирует меня глазами. В следующие секунды раздался щелчок предохранителя и тяжелый вздох Чуи. — У тебя ровно минута доказать мне, что ты не инфицированный. Минута, Осаму. Иначе я прострелю тебе голову.