Пока дышу, надеюсь

Мои гениальные планы чаще всего оказывались не столь гениальными, как мне казалось на первый взгляд. Думаешь о чём-то, рассуждаешь, строишь невероятные идеи, замыслы, самооценка стремительно летит к небесам, а потом так же стремительно разбивается о твоё неоправданно раздутое эго. К чему я веду, спросите? А к тому, что слишком часто мои якобы гениальные, сногсшибательные идеи оказывались… провальными. Ладно, буду откровенен, порой люблю поумничать и вжиться в роль всезнайки. На самом деле смысл многих заумных словечек, которые я толкал перед своими друзьями в стареньком пабе хромого Хито-лесоруба, был мне непонятен. Я любил в нужный момент втиснуть «умное» словечко и вальяжно откинуться на спинку скамьи или диванчика. У Хито-Лесоруба обычно стояли броские ярко-красные пластиковые стулья. На них пафосно откинуться было сложно. Зад скользил, да и грубая спинка упиралась прямо в позвоночник. Порой мне казалось, что упирается она в мою совесть. Наша компания состояла из идиотов с радикальными маниями. Один — больной на голову фанатичный ублюдок, второй — унылый жиробас, который может поддерживать беседу, только если она о еде. У третьего, на мой взгляд, умственное развитие не поспело за физическим. То придёт с дурацким хохолком на голове, то выкрасится целиком в черный и повесит дешевенькую железную пентаграмму на шею, тайком прикупленную где-то в школьном киоске на карманные деньги. «Это подарило мне братство» говорил он самодовольным голосом, присаживаясь на красный стул, от которого меня уже тянуло блевать. А через день-два ты наблюдаешь, как половина школы щеголяет в «братских дарах» за сто йен. Компашку я подобрал неудачную, и идите вы к черту со своей изъезженной фразой «друзей не выбирают». Будь моя воля, я давно схватил бы поднос с едой и пересел бы на высокий «стул-одиночку», или «стул-изгой», стоявший напротив деревянной стойки Хито-Лесоруба. Прошлое Хито, полагаю, уже ни для кого не секрет. В молодости он работал лесорубом в Техасе. Косил сосновые леса как нечего делать. Был мастером своего дела, мог рассчитать траекторию падения любого дерева лишь взглянув на него. Если слухи правдивы, Хито отработал на этом поприще свыше пятнадцати лет. Понятия не имею, что побудило его бросить все и вернуться в родную Японию. Может, больные родители, если они вообще имеются у Хито. Не поймите меня неправильно, но человек он странный. Угрюмый, нелюдимый, да и тот еще мизантроп. Ходила в наших кругах шутка, что Хито-Лесоруб — внебрачное дитя Гипериона и Рокфеллера. В нем было почти два метра, и от мускулатуры на его теле порой покалывало глаза. Хито прослыл мизантропом по нескольким причинам. У него был воистину нордический характер. Он никогда не улыбался, очень мало говорил и смотрел холодно, таинственно, отчего каждый чувствовал себя не в своей тарелке. В кампусе Хито была огромная барная стойка, за которой наверняка уместилось бы человек пятнадцать. Но вместо пятнадцати стульев стоял всегда один. Видимо, Хито-Лесоруба изматывала чужая болтовня. А ведь сколько водится любителей присесть за барную стойку, заказать дешевую выпивку и начать нести поганые речи, от которых хочется выбросить ублюдка за порог паба, предварительно пнув его пару раз в жирную задницу. И вот, когда я сидел в том самом пабе, мои глаза сами находили «стул-изгой». Мне хотелось водрузить на него свою пятую точку и в угрюмом молчании попивать горячий шоколад. Хито, в манере своей привычной сдержанности, хмыкнул бы разок, почесал бы бороду с проглядывающей сединой и молча поднес бы второй стакан горячего шоколада. Мы на удивление хорошо понимали друг друга. Да, я имел честь посидеть на «стуле-изгое», но только в те редкие выходные, когда никто младше двадцати лет сюда не заглядывал. Я кажусь сам себе редкостным лицемером. Но моя совесть, однако, спит спокойно. Кто-то, возможно, меня и осудил бы за «гнилое» мышление и безморальное поведение. Но знаете что? Свои морали засуньте себе туда, где солнце не светит. «Кто из вас без греха, пусть первый бросит камень», как говорится. Безгрешных нынче нет. Да и были ли они когда-нибудь. Когда говорить не с кем, моя мысленная словоохотливость возрастает в тысячу крат. Я всего-то хотел сказать, что все мои задумки и планы чаще всего оказываются провальными. Даже когда ты уверен в успехе на все сто процентов. Вот уж чего я не мог сказать о Чуе. У этого парня имелся врожденный талант к изобретательству. Но он был слишком ленив, чтобы хоть как-то развивать себя в этой области. Ему бы только бутылку холодного пива и удобное местечко под солнцем. Однако, когда он на полном серьезе брался за дело, я мог руку дать на отсечение, будучи уверенным в том, что любой его план и любое изобретение будет иметь вес. Это и называют вселенским балансом? Бог одаривает человека талантом, но при этом насылает неимоверную лень. Ацуши, частенько заставая его за бездельем, проходя мимо мог прикрикнуть: «Бро, прекращай ржаветь». Чуя не всегда реагировал на насмешливые колкие фразочки. Порой ему бывало влом даже приподнять руку и показать средний палец. — Вот скажи, ты правда меня не слышишь или только делаешь вид? — Что? — растерянно переспросил я, поднимая глаза на Чую. Я не видел его, но чувствовал раздражение в голосе. Его вопрос был мною услышан и понят с первых же секунд, однако привычное «что» неосознанно сорвалось с моих уст. Я всегда переспрашивал вопрос у собеседника, чтобы вырвать себе несколько дополнительных секунд на размышление. Право, я не знаю, что ответить ему. «Думаю о всякой ереси. Думаю о прошлом. Вспоминаю старых друзей, короткие знакомства, любимые места: пиццерии, кафе, парки. Думаю о чем угодно, лишь бы не возвращаться к суровой реальности. Лишь бы не думать о мертвой матери, при одной мысли о которой приходится кусать щеки и кулаки сжимать со всей дури, чтобы не расплакаться как девчонка. Я вспоминаю Хито-Лесоруба, чтобы не думать о своей слепоте. На самом деле, мне страшно. Мне очень страшно, Чуя. Каждое утро я открываю глаза в надежде, что зрение вернется. Мне хреново, дружище. Быть слепым чертовски хреново. Но ты не Бог и не можешь повернуть время вспять по щелчку пальца. По ночам рвешь волосы на голове от досады, а днем вновь натягиваешь личину спокойствия и рассудительности». — Почему тебе все приходится повторять дважды? Ты еще и глуховат? — Возможно, — буркнул я, глядя перед собой. Старенький Ниссан мчался вперед. Одна его фара была разбита, вторая не работала. Мотор гудел так, словно мы сидели не в машине, а во взлетающем самолете. Вся эйфория от успешного побега стала переливаться в хандру. Я думал о том, какими глазами на меня будут смотреть ребята. Что я им скажу и как оправдаю свой поступок. Мало того, Чуя все еще остерегался меня. Нет, то был вовсе не страх. То было беспокойство за сестру. Чуя Накахара и спать лег бы рядом со мной, и ванну принял бы вместе, но как только вопрос касался его сестры, он становился до жути бдителен, подозрителен и неспокоен. И я прекрасно осознавал, что отныне для его спокойствия и во избежание ненужных конфликтов мне придется держаться от Ясу как можно дальше. Пусть в душе я и оставался все тем же Осаму Дазаем, мои глаза говорили об обратном. — Знаешь, Чуя… — я повернул голову к окну и подпер подбородок рукой. Легкий ветерок колыхал мои волосы, и редкие капли дождя били в лицо, — мне кажется, ребята уже не примут меня. То есть… как прежде уже ничего не будет. — Как же легко понять ход твоих мыслей, — Чуя сбросил скорость и принялся хлопать себя по карманам. Через минуту салон машины заполнился едким запахом дыма. Я закашлялся, но не стал просить его потушить сигарету. Стресс каждый из нас переносил по-своему. Кто-то бросал реальность и сбегал в выдуманный мир, а кто-то травил себя дешевыми сигаретами и алкоголем. — Не забивай голову этим дерьмом. Ребята поймут. В конце-то концов, мы говорим о моей сестре и о двух добродушных придурках. — А что насчет тебя? — я нервно поерзал на грубом сидении. — А что я? — спросил он равнодушным тоном. — Какое у тебя ко мне отношение? Теперь. После всего случившегося. Я же, ну… Я сам не знаю, что я такое. Это чудовище нюхало меня, касалось языком и… я не знаю, черт! Может, я и правда становлюсь… Я же… Они же… — Эй, — Чуя резко затормозил. Мелкий дождь, что лениво сеялся с неба, перерос в настоящий ливень. Раздражающе громко барабанил по машине, и крупные брызги попадали на меня через приоткрытое окно. Видимо, мы стояли в каком-то безлюдном месте. Где-то на одинокой дороге, которую с двух сторон окружал лес. Я слышал вой ветра, шум деревьев и звук дождя, что безжалостно колотил по зеленым листьям. В нос ударил запах свежести и сырого асфальта. Мне было холодно и приятно, но удовольствие длилось недолго. Чуя наглухо закрыл окна и теперь вовсю сверлил меня тяжелым взглядом. — Ты плачешь? — Нет… — Ты никогда не умел врать, — он вновь затянулся и откинулся на спинку сидения. Мы сидели в тишине, прислушиваясь к звукам снаружи. Иногда я всхлипывал, краснел, вытирал глаза о свое плечо. Чуя ничего не говорил, и я был благодарен ему за это. Никакие речи не утешили бы меня сейчас. Я лишь нуждался в его немом присутствии. И Чуя, как всегда, все понял без слов. — Херовая погодка. — Мы в лесу? — Ага. Как понял? — Шум, — тихо прошептал я, хлюпая носом. Чуя усмехнулся и всучил в мои холодные руки носовой платок. — Высморкайся уже, раздражаешь. Мы просидели в машине свыше одного часа. Чуя курил одну сигарету за другой. Я молчал. Иногда мы перекидывались парой скупых фраз и вновь уходили в себя. Хотелось забыть обо всем том дерьме, что творилось вокруг. Вернуться в свою старую комнату, включить проектор звёздного неба, когда-то подаренный мне матерью на день рождения, и плюхнуться на кровать. Эти воспоминания были самыми ценными в моей памяти. Мы с Чуей завороженно смотрели на потолок, курили травку, рассказывали смешные забавные истории, байки, ели бутерброды из дешевой забегаловки с дурацким названием: «Mr. and Mrs. Smith» и завороженно разглядывали звезды на нашем личном небе. — Если я все-таки превращусь… — Осаму, — грозно позвал Чуя. Но я проигнорировал его и продолжил. — Пообещай, что сразу застрелишь меня. — Слушай! — И я знаю Ясу с самого детства, она обязательно начнет упрашивать тебя сохранить мне жизнь. Предложит запереть где-нибудь и держать там, пока вы не найдете выход из ситуации. Но выхода как такового нет. Вернее, есть, и ты сам знаешь, куда он ведет. Просто я… Пойми, я не хочу быть как они. Да и ты не пожелал бы такого существования. Просто пообещай мне. Прошу. — Почему с тобой всегда так трудно, Осаму? — спросил Чуя. Я вздрогнул и неверяще повернул голову в его сторону. Сколько боли было в его голосе. Сколько сожаления. Он был так же сломлен, как и я. — Пообещай… — Не могу. — Ты собирался застрелить меня еще там. — Разве я не сказал тебе, что никогда не совершил бы подобного? Ты идиот, Осаму, без обид. Всегда сам себе на уме. Живешь где-то в своём гребаном мирке, и чтобы спустить тебя на землю приходится нехило так дернуть за руку. Убить тебя, говоришь? Застрелить при первых же признаках? Хорошо. Тогда скажи мне, как ты поступил бы, окажись на моем месте? Твоя рука…поднялась бы на меня? Я сплел пальцы в замок и принялся нервно ломать их. Чуя ждал ответа, которого у меня не было. Хотя, постойте, кому я лгу. Я был тем самым человеком, который во всем согласился бы с Ясу. Застрелить Чую? Увольте! В Японии свободных домов с лихвой, где мы смогли бы держать его до лучших времен. Какой же ты гребаный эгоист, Осаму Дазай. Просто тошно. — Прости. — Пошел нахер, окей? И свои предсмертные речи затолкай себе в задницу, да поглубже. Снова услышу что-то подобное, убить не убью, а нос сломаю точно. — Господи, да признай ты уже, а! — я засмеялся и пихнул его в плечо. — Ты привязался ко мне! — Вот еще чего! Я снова захохотал и уронил голову на его плечо. — Спасибо. — Заткнись, чувак. Просто заткнись. *** Наш Ниссан заглох на полпути. Благо, мы успели объехать трассу, проходящую через лес. Мы снова находились в сердце Кавасаки. Погода была странная, непонятная. То ли холодно, то ли тепло. Дождь прекратился, тучи рассеялись, и выглянуло солнце. Однако детская радость сошла с моего лица в тот же миг, как мы выбрались из машины наружу. Все мое тело покрылось мурашками, и зубы стали стучать от холода. Приближалась осень, притом очень настырно. Не припомню, чтобы в конце августа случались подобные холода. Что я, что Чуя в футболках прежде щеголяли аж до ноября месяца. — Что, черт возьми, происходит? — прошептал Чуя. Я неосознанно потянулся за его рукой и замер. Было тихо. Слишком неестественно тихо. — О чем ты? Все в порядке? — Они замерли, — удивленно ответил Чуя. — Погоди. Проверю кое-что. — Не провоцируй их! — протараторил я, пытаясь говорить как можно тише. Чуя, что странно, внял моим словам, остановился. — Эй, у тебя ведь чертовски сильно развита интуиция, — он неожиданно обхватил мое лицо теплыми ладонями и прижался к моему лбу своим. Я чувствовал его беспокойное дыхание на своих щеках и губах. — Что она подсказывает тебе? — Ты… серьёзно спрашиваешь? — поразился я. Он кивнул. А ведь Чуя Накахара никогда не относился к людям, полагающимся на одну лишь интуицию. Меня охватило любопытство, и не только оно. Один мой глаз стал нервно дергаться, и вспотели ладони. Ситуация, видимо, была критической, и никакие планы тут не имели вес. — Я не верю солнцу. Глупо звучит, да? — Вот-вот, Лори. И я ему не верю. Сможешь пройти три квартала и не облажаться? — Смотря, что ты понимаешь под словом «облажаться», — ответил я. Его слова, признаться, меня сильно оконфузили. Всякий раз, когда мне говорили заветное «только не лажай, парень», я лажал в троекратном размере. — Не шуметь, Осаму, — он наклонился к моему уху и прошептал совсем тихо. — Видится мне, эти гниющие выродки прекрасно реагируют на звук. — С чего ты взял? — С того… что половина из них оборачивается даже на мой шепот. И я спрошу снова. Ты справишься, Осаму? Если нет, мы вернемся в машину и обдумаем новый план. — Скажи, Ясу и ребята…через три квартала отсюда? — Да, — ответил он. — Веди. — Уверен? — Нет, — признался я честно. — Но ведь ты и сам все знаешь. Если мы сядем в эту машину, солнце скроется рано или поздно. И тогда вся эта толпа, а их именно толпа, я уверен, мгновенно отреагирует на наш запах. Вернемся в машину — мы не жильцы. Тогда выбор становится очевиден, верно? Чуя улыбнулся. Я всегда мог уловить его эмоции, даже будучи незрячим. Глупая, глупая способность… Так мы и двинулись в путь. Солнце все еще благоволило нам. Ветер, однако, явно намеревался заставить нас попотеть. Он выл громко, стучал по крышам домов, поднимал вверх и кружил весь мусор, создавая небольшие вихри. И мне не нужно было быть зрячим, чтобы увидеть эту картину. Мусор летел на нас. Картонные коробки, пакеты, одноразовые стаканчики, шуршащие упаковки не пойми от чего, и пыль. Я шел, прихрамывая на одну ногу, и держался за ноющие ребра. Если прежде мне шаг-то сделать было больно без костылей, то сейчас я спокойно поспевал за Чуей, а боль была терпимая. Вот уже много часов я избегал мыслей о Химере и воспоминаний о необычном контакте с ней. Дело в том, что с того момента что-то случилось с моим организмом. Явным признаком стали желтые глаза, но было что-то еще. Мое самочувствие стало лучше. Голова отныне не беспокоила, пропала резь в глазах. Я не видел своей сломанной ноги, но казалось мне отчего-то, что кость чудесным образом срослась. Могут ли иметь место мои доводы о том, что слюна Химеры ускорила регенерацию моего тела? Полнейший бред, фантастика! Согласен. Но эти мысли уже стали частью меня. И раз уж я добровольно отворил калитку этим мыслям в свою голову, почему бы не довершить мысль до конца, какой бы безумной она ни казалась на первый взгляд. Но разве инфицированные не та же фантастика и что-то невообразимое? Расскажи мне кто еще пару недель назад, в каком аду я проснусь в свои восемнадцать лет, я вдоволь посмеялся бы над юмористом. Да что там. Всучил бы ему свои карманные деньги, чтобы этот чувак прикупил себе толстенный блокнот, несколько ручек и написал очередной выброс с дурацким клишейным названием «Атака инфицированных». Господи, где твоя фантазия, Осаму! Ладно, ладно! «Берегись! Мертвые восстали!». Бред собачий. Лишь прочитав одно название, я прошел бы мимо. — Тут лестница. Перекинь руку на мое плечо. Эй, о чем опять задумался? — Чуя щелкнул меня по носу. Я вздрогнул, потер нос, чихнул. Пыль кружила вокруг. Забивалась в легкие, в нос, попадала в рот и оседала на голове, делая волосы жесткими и неприятными на ощупь. — Как долго нам еще идти? — Что, уже устал? Мы не прошли и квартала. Я нашел обход через храм. Там должно быть безлюдно. — Лестница высокая? — Или это церковь… — пробубнил Чуя, проигнорировав мой вопрос. — Черт, не шарю в религиозных штуках. — Ты не можешь отличить храм от церкви? — в замешательстве спросил я. — Так, знаешь что? Заткнись. Я засмеялся и сделал, как он просил. Закинул руку на плечо, и вместе мы стали подниматься по бетонной лестнице. Она была неровная. Где-то имелись глубокие ямы, и проваливалась в них нога. Где-то бетон был треснутый, и трава проглядывала целыми пучками. Мне на удивление хорошо удавалось отличить одно от другого. Были плюсы в моей незрячести. Я начинал чувствовать окружение. Начинал чувствовать весь мир совсем на ином уровне. Однако страх остаться слепым до конца своих дней все так же сильно угнетал меня. Я всегда любил лето и обожал весну. Ждал ее целый год, чтобы наблюдать за тем, как медленно оживает и «расправляет крылья» природа. И я оживал вместе с ней. Радовался, получал удовольствие, дремал на заднем дворе под теплыми солнечными лучами, и жизнь казалась мне прекрасной. Не лгала моя бабка, когда верещала сиплым старческим голосом: «Все, чего ты боишься, рано или поздно встанет на твоем пути тяжелым бременем». И вот, тьма стала моей вечной спутницей. Бабуля толкала весьма странные речи в свои восемьдесят с лишним. Напророчила она мне четыре руки, четыре пары глаз и верного спутника «ни живого — ни мертвого». Дар пророчества и ясновидения появился у нее к годам пятидесяти. А в возрасте шестидесяти лет ее старческая крыша стала медленно протекать. Мало кто верил ее словам и мало кто воспринимал всерьез. Мой отец бабку не любил и всегда избегал ее компании. Порой поглядывал на мать и говорил недовольным, сдержанным тоном: «Надеюсь, это не наследственное». Он вел к тому, что у моей матери случались сильные перепады настроения. Она не могла больше иметь детей, отчего сильно переживала. Все мальчики рождались мертвые. До сих пор задаюсь вопросом, каким чудом родился я. А может быть, после меня у матери и начались проблемы, кто знает. Окажись мои доводы правдивы на все сто процентов, она никогда не стала бы меня винить и тем более упрекать. Да, моя мать была подвержена сильным депрессиям, перепадам настроения, стрессам, порой могла и по заднице меня шлепнуть, и отругать, но в одном я был уверен точно — она любила меня. И я любил ее. Вспоминаю пророчества бабули, и меня так и тянет горько театрально вздохнуть. Напророчили, значит, четыре пары глаз, а я лишился единственных двух. Может, потому ей никто не верил и считал выжившей из ума старухой? И Слава Богу, что людям не дано предсказывать и видеть будущее. «Все, чего ты боишься, рано или поздно встанет на твоем пути тяжелым бременем», говорила она. В детстве я боялся, что огромные Армейские муравьи-солдаты захватят наш мир и истребят все человечество. А в возрасте моих шести лет мама отвела меня в небольшую пиццерию, где выступала странствующая группа из трех мексиканцев. Они носили странное обтягивающее трико, красные куртки, сильно напоминающие сценический желтый костюм Фредди Меркьюри, длиннющие выкрученные усы и огромные сомбреро из фетра с выгнутыми краями. Семь ночей подряд мне снился один и тот же кошмар. Огненный дождь из гигантских сомбреро. Лишь спустя несколько лет я рассказал о своем необычном кошмаре Чуе. Никогда не слышал прежде, чтобы он смеялся так долго и так истерично. До слез и до икоты. Искренне не понимаю, что так сильно его рассмешило. Я пытался представить, что было бы, окажись пророчество моей бабушки правдивым. На головы нам обрушился бы дождь из горящих мексиканских шляп, а Армейские муравьи пили бы наш мозг, как мы пьем кокосовый сок через трубочку. Еще один момент, за который я хочу сказать Богу спасибо. Я рад, что людям не дано читать чужие мысли… Правда. — Больно уж тут тихо. Не находишь? — Чуя сбросил мою руку со своего плеча и остановился. От него пахло дождем, свежестью и духами Ясу. Не понимаю, как только сумел уловить почти выветрившийся аромат ее духов. Запах был не резкий и не сладкий. Он напоминал мне весну. Первые дни цветения листвы и нежные лучи солнца. — Не нравится мне это. Что-то не так. Я огляделся скорее по привычке, тяжко и удрученно выдохнул. Все чаще мне начинало казаться, что я заперт в небольшой комнатке с закрытыми наглухо ставнями и дверями. Помнится, когда мне стукнуло восемь лет, я впервые изъявил желание иметь свою собственную комнату. Прежде я всегда спал с матерью, так как отца часто не бывало дома. Иногда месяцами. Наслушалась мама всякой ереси от глупых болтливых соседок. Те с пеной у рта уверяли ее в том, что дитя до исполнения десяти лет — «незащищенный сосуд» и «храм дьявола». «Ты мальчишку-то одного не оставляй, — говорили они, — приглядывай. Глаз да глаз за ним. Мало ли какое еще зло вселится». Слушал я их, зубами скрипел от злости, но поделать ничего не мог. Разве что лишь единожды помочился на выстиранное белье толстушки Моммо. Да и то была случайность. Знатно мы тогда с Чуей обкурились. И вот, выпросил я, значит, комнату и, получив одобрение матери, в тот же миг принялся перетаскивать в нее вещи с небывалым энтузиазмом. Плакатов развесил уйму, старенький дартс, подаренный отцом на шестилетие, разложил все свои книги по полкам и одежду всей кучей зашвырнул на стул. Тряпки складывать я ненавидел больше всего. Провозился я в комнате пару часов, словно одержимый. И затем, довольный собой и подуставший, свалился вздремнуть на кровать. Ночью, часов эдак в три, а может, в четыре, а может, даже пять, черт его дери, уже не вспомню, я проснулся на новой кровати. Потный, красный и перепуганный не на шутку. Вокруг меня была тьма и звенящая тишина. Когда остаешься один во мраке, что странно, слишком быстро пропадает логическое осознание того, что ты один. Все шумы, шепоты, скрипы — их нет, их проецирует мозг, знающий твои слабости и страхи лучше тебя самого. Однако страх — мерзкое чувство. Кричи сколько хочешь средь бела дня: «срал я на вашу фантастику, призраков и прочее дерьмо». Ночью все равно станешь трястись, как долбанный чихуахуа на морозе в минус двадцать. В комнате матери во сколько бы я ни проснулся, луна всегда освещала стены. В ней было тепло, уютно, и окна были огромные, почти три метра. В моей новой обители окошко было небольшое. Однако в ту ночь я так и не сумел отыскать его и на полном серьезе подумал, что лишился зрения. Щупал стены несколько минут, искал включатель, а найдя его, так и не испытал долгожданной радости и эйфории. Вокруг было все так же темно. Моя глупая теория о слепоте подтвердилась. И что я сделал в следующий момент? Все правильно. Лег спать. Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Проснулся я рано. Солнце светило в глаза слишком ярко. Всю ночь, как выяснилось, просто-напросто не было света. — Повернем назад? — спросил я. Чуя цокнул, промолчал. Пнул ногой пару камней и грязно выругался. Я не стал встревать и нагружать его дельными советами. Он был раздражен и в подобном состоянии напрочь лишался способности слышать окружающих. Да, дружба с этим человеком всегда напоминала мне хождение по минному полю. Но факт оставался фактом: Чуя Накахара — вспыльчивый, раздражительный мудак. — Поздно. Двигаемся дальше.  — А что если… — я замолк на полуслове, прикусил язык. Продолжать мне резко расхотелось. Чуя подошел ко мне впритык и неожиданно обхватил пальцами мой подбородок. — Ну? Сказал «а», говори и «б», — приказным тоном произнес он. И глаза наверняка сощурил. — Я просто подумал, что… — пробубнил я, начиная отчего-то краснеть и нервничать. — … не мог бы ты прекратить… пялиться? — Откуда ты знаешь, куда я смотрю? — спросил он, усмехнувшись. Горячие шершавые пальцы соскользнули с моего лица. — Не знаю, — я пожал плечами, — просто чувствую. Сложно объяснить. — И что я делаю сейчас? — Пялишься… — Да ну? — Прекращай, — попросил я, начиная злиться. Чувствовал я себя цирковым зверьком, на которого пришли поглядеть зрители и пальцами потыкать. Вы только гляньте на желтоглазого уродца! А бросите доллар, еще и чечетку станцует. — Так нравится смотреть на то, что вызывает отвращение? — Самооценка явно хромает, да, Лори? — Не с твоей ли подачи? — Да брось! Ты принимаешь мои слова близко к сердцу, — Чуя стянул шарф со своей шеи и принялся заботливо обворачивать меня в него. — Да, твои глаза самую малость…ну, того… — Чего? — буркнул я, хватаясь обеими руками за шарф и зарываясь в него лицом. Весна. От него тоже пахло весной. — Ну? Чуя молчал на удивление долго. Неужели не мог придумать подходящее сравнение? Как на него не похоже. И это мистер «придумаю сто прозвищ за минуту»? Теряешь хватку, приятель. — Так! Давай ты… — Заткнешься? — предположил я и засмеялся, когда он принялся шутливо тянуть концы шарфа в разные стороны. Мы дурачились, стоя на крупной бетонной лестнице, что вела нас то ли в храм, то ли в церковь. Пихали друг друга, толкались, щекотали, смеялись и хохотали, стараясь удержать равновесие и не свалиться кубарем вниз. На какое-то мгновение, клянусь, я позабыл о своей слепоте, об инфицированных и, да простит меня мама, даже о том, в какой ситуативной жопе мы находились. Смех Чуи внезапно прекратился. Вопрос, готовый сорваться с моих губ, потонул в шуме ветра. Я стал нервно жевать пыльные эглеты своей толстовки и озираться по сторонам. Все тело пробрала волна мурашек, и сердце забилось с утроенной скоростью. Мы стояли на ветру, прислушиваясь к звукам, от которых становилось на самом деле жутко. Бесперебойное клацанье зубами становилось громче. Где-то неподалеку были зараженные. Они действовали как большой единый организм. Как огромный оркестр, которым управлял невидимый дирижер. — Прямо как тогда, — беспокойно протараторил я. Думалось мне, придется поворачивать обратно и идти длинным путем. Едва я обернулся и сделал шаг в неизвестность, как моя нога соскользнула с высокой ступени. После продолжительного дождя мох на ней стал мокрым и каким-то липким. Перспектива пересчитать задницей количество ступеней грозила практически каждому. Но и тут я стал «первопроходцем». — Ну ведь, блять, знаешь, где стоишь! — рявкнул Чуя над ухом, перехватывая меня поперек груди. Я подавил испуганный крик и больно прикусил щеку. — Стой тут. — А ты? Только не говори, что собрался туда?! — я вцепился в его плечо обеими руками. — У нас нет времени идти другим путем. Погода ухудшается. — Тогда идем вместе! Чуя громко устало вздохнул, грубо выдернул свою руку и отвесил мне горький болючий щелбан. — Жди тут. — И не подумаю! Ты… — спохватился было я, однако Чуя приложил палец к моим губам. — Сообрази сам, Осаму. Ты с трудом передвигаешься, слеп. Одному мне будет проще. Это дело пяти минут. Не усложняй. — Мы идем вместе, — упрямо повторил я. Можно ли почувствовать ауру раздражения, злости и нетерпимости? Нет, скажете? А я отвечу — да, можно. Чуя излучал ее тоннами. Меня обжигало его раздражение и бурлящая, словно лава, злость. Уверен, ему хотелось усадить меня разок другой, но рука на слепого не поднималась. Он скрипел зубами, желваки на скулах наверняка ходили ходуном, и дышал он громко и часто. Злись, злись, Чуя Накахара. Так уж вышло, что вся наша шайка обладает взрывным темпераментом. И лишь ты не умеешь его прятать за маской спокойствия. — Что, за ручку тебя повести? — съехидничал он в ответ на мою нагло протянутую руку. — Да, было бы неплохо, — спокойно ответил я, словно обсуждал погоду, сидя за журнальным столиком, попивая горячий капучино. — Пошли. И Чуя сдался. Не потому, что я уговорил его. Нет, вовсе нет. Все было куда проще. Чуя знал меня, а я знал его. Мы без слов понимали «лимит» друг друга.