Пока дышу, надеюсь

— Ты говорил, что хорошо ориентируешься в местности! — Александр свернул карту и шлепнул Дрейка по голове. Тот потупил взгляд и пожал плечами. Четыре машины остановились на небольшом перекрестке. Справа от дороги, на пыльном столбе, покачивалась заржавевшая табличка. Четыре пары глаз удрученно уставились на нее. — Если верить указателю, то нам нужно свернуть обратно, — Федор, сложив руки на груди, прислонился спиной к двери машины. Дрейк поймал на себе злой взгляд Александра и отчего-то заметно приуныл. — Я был уверен, что еду правильно, — раздосадованно произнес он. Дазай выпрыгнул с заднего сидения машины и начал разминать ноги и спину. После четырёх часов сна в одной позе тело ужасно ломило. Он бегло прошелся глазами по табличке и приподнял бровь. — Что случилось? — спросил он. — Мы ехали не в ту сторону, — спокойным, сдержанным голосом ответил Достоевский. — Видимо, где-то не там свернули. Дазай сошел с дороги и, уперев руки в бока, остановился перед указателем. Он показался ему странным. Железный столб и сам знак заметно отличались по цвету краски и слою пыли. Словно кто-то намеренно сбивал проезжих с пути. Осаму задумчиво почесал голову, затем обернулся к Федору. — Думаю, мы едем правильно. — Но знак… — вмешался Дрейк. — Взгляни повнимательнее. Кто-то насадил его на столб. Александр поравнялся с ним. Вскоре подошел и заинтересованный Достоевский. — А ведь правда, если присмотреться... Он опустил руку на голову Дазая и взъерошил светлые волосы. Дазаю этот жест не понравился. Он не любил прикосновений и старался их избегать. Было во всем этом что-то неприятное и отталкивающее. Однако Федор за пару дней совместного путешествия неплохо изучил нового знакомого, и был прекрасно осведомлен о его отношении к резким прикосновениям. Но это отнюдь не мешало ему всякий раз нарушать его личное пространство. При беседе он становился так, что их лица едва разделяли пятнадцать сантиметров. В машине Достоевский часто использовал дазаевское плечо взамен подушке. А как умело он притворялся спящим и делал вид, что не замечает, как тот пытается медленно оттесниться в сторону. Бывало, схватит его под руку, точно лиана обвивающая дерево, и Дазаю ничего не оставалось, кроме как скрипеть зубами и терпеть. Много раз приходила мысль вытолкнуть наглеца из машины, и трижды он едва не воплотил задуманное, но что-то от прежнего Осаму Дазая осуждающе качало головой и требовало не пакостить. Он не мог избавиться от навязчивой мысли, что Федор намеренно испытывает его терпение на прочность. Испытывает его самого, окуная лицом в самые необычные ситуации. Когда происходило что-то, требующее немедленного решения, все взоры бывали обращены на Федора. Однако сам Федор глаз не сводил с Дазая, а далее следовал вопрос, который тот ожидал наперед: как поступим, Осаму? Случалось такое, что в теплую погоду кого-то из группы Достоевского кусали инфицированные. Зараженные никогда не признавались в том, что были укушены, и всячески пытались скрыть полученную рану. Да так, пустяк, отмахивались они от вопросов о самочувствии, усердно пряча укус под одеждой. Никто не задумывался о том, что ложь может привести к гибели остальных. Либо они надеялись, что инфекция обойдет их стороной. Стороной эта сука никого не обходила и забирала всех, кого касалось зловонное дыхание смерти. Определить точный период заражения казалось практически невозможным. Кого-то начинало лихорадить спустя десять минут, а кто-то сходил с ума через минуту. Джонатан Эндерли оказался самым выносливым засранцем, который проходил с инфекцией целых шесть часов. Полное перевоплощение случилось в три ночи. Крики не утихали до самого утра. Джонатан, этот трусливый, эгоистичный кусок дерьма, заразил еще двоих, а те, в свою очередь, перевоплотившись за считанные минуты, набросились на остальных. Отныне после каждой заварушки Достоевский приказал осматривать друг друга на наличие укусов и ран. Понаблюдав за их компанией несколько дней, Дазай пришел к выводу, что даже тут действует некоторая иерархия: слабый — сильный. Кто не мог постоять за себя, взваливал на свои плечи такие обязанности как: готовка, таскание сумок, вещей, оружия. В отряде их было всего пять. И трое из них женщины за тридцать. Мередит Браун, коренная американка, приехавшая в Японию на пару недель, попала в самый настоящий ад, в котором потеряла сына и двух дочерей. Браун была опытным врачом, потому Достоевский выделил ей место в отряде. Однако у них был еще один врач. Склонный к алкоголизму и мелкому воровству тридцатидвухлетний Йошимуро Такахаши. Знатный балабол и нытик, который всем действовал на нервы. Осаму был уверен, что его часы сочтены. Может, он и умрет от укуса, но с кое-чьей подачи. Эта «четверка слабейших», не считая Мередит Браун, была лишь демонстрацией добросердечности и добродушности Федора. Добросердечным Достоевский стал бы лишь в том случае, если бы дьявол отрастил ангельские крылья и вознесся на небеса. Дазаю потребовалось всего несколько минут общения с Федором, чтобы понять, какой он человек. Хитрый, изворотливый, жестокий. Но с каким усердием Достоевский пытался казаться самой невинностью в его глазах, и Дазая его усердность не могла не забавлять. Он подыгрывал, улыбался, делал вид, что целиком и полностью поддерживает его политику. Но смешинки в глазах часто выдавали его. Федор знал, что Дазай лишь подыгрывает, а Дазай знал, что Достоевский давно разоблачил его. Атмосфера недоговоренности, загадочности и взаимопритяжения витала в воздухе, накаляя и обостряя ее. На тринадцатый день, проснувшись в пять утра и увидев Федора, стоящего в лесу обнаженным по пояс, Дазай испытал странное двоякое чувство. Затеять очередной колкий разговор либо поддаться любопытству и ответить на его флирт. Почему бы и нет, думал он, неосознанно облизывая губы. Достоевский был хорошо сложен и красив. Наверняка пользовался огромной популярностью у девушек. Они зачастую бывали склонны обращать свой взор на внешний вид, нежели на внутренний мир человека. И Дазай был уверен, что каждая, которая когда-то повелась на его внешность и завораживающий взгляд, горько об этом пожалела. А ведь присмотревшись к нему чуть пристальнее, не так трудно было разглядеть в нем редкостного подонка. Дазай накинул на плечи рубашку, натянул штаны и вышел из палатки. Разведенный вечером костер потух, остались лишь угли. Все спали. Запах росы и леса приятно ударил в нос. Дазай на миг закрыл глаза и улыбнулся. Нахлынули воспоминания двухлетней давности, когда он ходил с отцом на охоту. Стояло такое же раннее утро, моросил легкий дождь, громко пели птицы и шелестели листья. Каким же он был глупцом тогда. Как яростно мечтал скорее избавиться от компании отца и оказаться дома, в своей маленькой уютной комнатушке. А ведь старик учил его. И нынче, вспоминая каждое ворчливое настояние Араты, он с горечью понимал, что все его слова отныне были на вес золота. — Подглядывать нехорошо, Осаму, — улыбнулся Федор, продолжая упражняться с катаной. Дазай пожал плечами и подошел к Достоевскому. — Что, бессонница? — Нет. Мне с утра чертовски хорошо думается, — подмигнул он. Дазай усмехнулся и плюхнулся рядом. — А катана ускоряет мышление? — Тренировать нужно не только разум, но и тело, — ответил Федор, резким взмахом руки приставив острие катаны к горлу Дазая. Тот и бровью не повел. Желтые глаза посмотрели на Достоевского скучающим понурым взглядом. Федору это не понравилось. Он надавил на кожу сильнее, и неестественно темно-красная кровь выступила с небольшого пореза на шее. Дазай раздражённо обхватил лезвие катаны одной рукой и переломил его пополам. Озадаченный увиденным, Достоевский сначала отшатнулся, а затем с каким-то безумным блеском в глазах уставился на обломки оружия в своих руках. — Невероятно… — восхищенно изрек он. — Как ты… — Вы чего тут устроили? — спросил Александр, протирая сонные глаза. Федор разочарованно выдохнул, а интерес на его лице тут же сменился досадой. Он швырнул катану в гущу листвы и потянулся за висящей на ветке рубашкой. Дазай, в свою очередь, протер ледяными пальцами кровь, размазав ее по коже, затем поднес их к губам и облизнул. Федор на мгновение замер, вдумчиво глядя на него, затем покачал головой. — Как спалось? — спросил он Александра. — Отвратительно, — буркнул тот, растирая плечи. Вскоре из палатки выполз Дрейк. Алек пронзил его испепеляющим взглядом. — Ким! Клянусь, если ты будешь так же храпеть этой ночью, я придушу тебя подушкой! Дрейк удивленно выпучил глаза. — Попридержи коней, сладкий! Храпел ты, а не я. Алек едва не сорвался с места, но Федор опустил руку на его плечо. — Держи себя в руках, Александр, — спокойным голосом попросил он. — Нам не стоит тут задерживаться. Сворачиваем палатки и двигаемся дальше. Будь добр, разбуди остальных. Совсем неподалеку раздался длительный вой. Все устремили взгляды на звук, кроме Дазая. — Твой питомец? — безучастно спросил Федор, застегивая пуговицы на рубашке. Дазай смерил его тяжелым взглядом. Достоевский улыбнулся ему. — Ну, ну, не кипятись. Я просто спросил. Нечего делать такое лицо. — Не боишься, что мой питомец разорвет тебя пополам? — спросил Дазай сощурив желтые глаза. Губы Достоевского растянулись в змеиной ухмылке. Он медленно приблизился, обхватил пальцами его подбородок. — А ты позволишь? Ты не настолько жесток, Осаму. По крайней мере сейчас… Он резко выпустил его и отошел. Дазай, оглушенный его словами, еще несколько минут, раздумывая, стоял на месте. Александр помогал Дрейку и остальным свернуть палатки. Погода склонялась к сильному ливню, и потому следовало немедленно убираться из леса. Все собирали сумки, пересчитывали и складывали припасы, тушили утренний костер. Алек временами поглядывал на Дазая, который безмолвно сидел на небольшом склоне, не замечая суету вокруг. Он собирался подойти к нему, поговорить, но Федор отвлек его очередным поручением. Они выехали ближе к полудню. Место водителя на этот раз занял Достоевский. Дрейк и Дазай устроились на заднем сидении. Три машины позади громко просигналили, предупреждая о готовности тронуться в путь. Федор развернул старую, мятую карту и начал внимательно изучать ее. До префектуры Айти оставалось совсем ничего. Каких-то два-три часа, если по пути не будет никаких препятствий. Там они планировали отыскать многоэтажку, пригодную для жизни, и провести в ней несколько дней. Следовало запастись новыми припасами, так как имеющиеся были на исходе, собрать топливо и зимнюю одежду. Холода нынче стали ощутимые. Алек то и дело потирал замёрзшие ладони и дул на них, пытаясь хоть немного согреть. В их команде он был единственным мерзляком. Федор и Дрейк в тонких рубашках чувствовали себя вполне комфортно. Дазай заметил, что вообще ничего не чувствует. Сначала был холод, потом жар, а потом все пропало. Словно его организм выбрасывал все, что считал ненужным. Как-то Дазай, заметив за собой подобное, опустил руку в чайник с кипятком. Случилось именно то, что он ожидал. Кожа покрылась волдырями и вздулась, но боль была едва ощутимая, больше похожая на легкое покалывание. Спустя час-полтора кожа вернула прежний вид. И с каждым прожитым днем регенерация становилась чудовищно быстрой. Иногда он замечал за собой абсолютное равнодушие ко всему вокруг. Как-то на его глазах инфицированные разорвали члена команды, однако его сердце даже не екнуло. Все в порядке, утешал он себя, ты просто не знал этого парня, он для тебя никто. Все они — никто. Проходной материал. Еда. Их съедят. Всех до единого. Конечно, вот почему я так спокоен, думал он. Я ведь все еще человек. Из плоти и крови. Алек накинул на плечи кожаную куртку, одолженную Дрейком. Однако и это его не спасло. Вскоре его начало крупно лихорадить. Он до последнего отнекивался и делал вид, что чувствует себя хорошо и способен продержаться до прибытия в Айти. Но выглядел он болезненно, и состояние его расходилось со словами. Александр был бледен, словно мел, дрожал и стучал зубами, а когда он едва не свалился без чувств, Достоевский протянул руку и коснулся его лба. На сосредоточенном лице пролегла тень. — И что тебе помешало сразу сказать мне, что ты болен? — Я не болен… — слабым голосом прошептал Алек, уткнувшись лбом в холодное стекло машины. Дазая удивило, что Федор ради него остановился в неизвестном месте и объявил привал. Не так давно он заметил, что к Александру у Федора было особое отношение. Словно они хорошие друзья либо давние знакомые. Они ругались, спорили, послать могли друг друга на все четыре стороны. Никто другой ничего подобного себе не позволял. Их отношение, скорее, было больше боязливое. Потому что предугадать ход мыслей Федора не мог никто. Он мог убить за малейшую оплошность, а мог спустить с рук. Манера его речи всегда была дружелюбная, но заставляющая чувствовать себя не в своей тарелке. Всякий понимал, что улыбка на его лице — маска. А под ней скрывается жестокий, бессердечный тиран. Однако почему они слепо исполняют его приказы, задавался Дазай вопросом, пока сам же не нашел на него ответ. Федор был жесток и всякое неповиновение убивал еще в зародыше. Его боялись, но уважали. Потому что он был силен как лидер и отменно умел держать в узде даже самых твердолобых, своевольных мужчин и женщин. Его первенство было неоспоримо и принималось как факт. Он умело манипулировал людьми, и в этом ему не было равных. — Это какой-то частный город? — спросил Дрейк, оглядываясь. Идентичные дома шли друг за другом в ряд. Впереди раскинулись лужайки, давно никем не стриженные и неухоженные. Под окнами стояли отколотые фигурки гномов, которые приветливо махали руками при дуновении ветра. Качели, заросшие крапивой и сорняком, слабо покачивались и скрипели от ржавчины. На окнах и крышах двухэтажных домов с комфортом обустроились вороны. Они сидели в длинный ряд, втянув голову в плечи, и пристально следили за непрошеными гостями. Инфицированных поблизости не было. Все переглянулись и повытаскивали оружие. Они могли быть внутри. — Там никого нет, — тихо сказал Дазай. Федор внимательно посмотрел на него. — Ты уверен? Я не хочу им рисковать, — ответил он, мельком взглянув на Алека, сидящего в машине. — Уверен. — Эй, — рядом раздался женский голос. — Могу помочь занести блондинчика в дом. Федор улыбнулся. — Не стоит, Карма, но спасибо за помощь. Скажи остальным, что у нас привал, пусть разгружают машины. Возможно, мы здесь задержимся. И не забудьте осмотреть дома. В них могут быть инфицированные. Раздели отряд на две группы, стреляйте только в крайнем случае. Нам не нужно лишнее внимание. — Так точно! — ответила она. Голос ее был грубый и сильный. Явно не из робкого десятка. От дазаевского взгляда не ускользнуло и то, с какой ловкостью она управлялась с оружием, играючи перекидывая его с одной руки на другую. Карма была хороша собой, но подойти к ней решился бы не каждый. Характер у нее был тяжелый. Если она кого и ставила в авторитет, то только Федора. Дазай и к Алеку заметил симпатию с ее стороны. Но то больше походило на умиление. И Осаму мог понять ее, потому что Алек у многих вызывал смешанные чувства. Он казался невероятно милым своей внешностью, сердобольным, воплощением самой доброты. Однако легкой дурман слетал сразу, стоило ему оказаться не в духе или в одной компании с Дрейком. «Все тут с приветом, сделал выводы Дазай, но монстру ли их судить». Дрейк намотал рубашку на руку и выбил локтем стекло. Затем просунул руку через разбитое окошко и сдвинул щеколду. Дверь отворилась с тихим скрежетом, собрав по пути всю пыль у порога. Первым зашел Федор, за ним Дазай и Дрейк. Дом изнутри был большой, уютный, но сплошь покрыт слоем пыли. А воздух был тяжелый и спертый, словно где-то недалеко разлагались трупы. Достоевский прошел по битому стеклу и, опустив руки в карманы кожаной куртки, внимательно осмотрелся. До них в доме точно никого не было. Оставалось проверить все комнаты и найти источник запаха. — Поднимайтесь на второй этаж. Я осмотрюсь тут, — сухим голосом приказал Федор. Дрейк размотал рубашку, бросил ее на пол и стал подниматься по лестнице. Дазай шел позади, придерживая рот обеими руками. Запахи он чувствовал особенно остро. А со второго этажа шел самый настоящий смрад. Дрейк достал носовой платок и тоже прикрыл нос. Дазай остановился в просторном коридоре. На ярко-голубых стенах висели детские рисунки и натюрморты. Цветы в вазах давно иссохли, а на ковре расплывались засохшие кровавые пятна. Дазай осторожно опустил ладонь на ручку двери слева от себя и слабо толкнул. Дрейк бросил на него короткий взгляд и, кивнув ему, отворил следующую. Они разошлись. Дазай попал в ванную комнату. Увидев его, вороны вспорхнули с приоткрытой форточки и улетели восвояси. Здесь запах был гораздо слабее. Дазай посмотрел на высокую плетеную корзину, наполненную грязным бельем. Сверху лежала скомканная черная футболка. Он потер ткань пальцами, затем поднес их к носу: пахло кровью. На бортике ванны стояли детские принадлежности: шампуни, мыло, гель для душа, пенка и мочалка в виде морской звезды. Взгляд Дазая остановился на мочалке. Он попытался представить, как мать купает ребёнка в этой небольшой ванне, трет ему спинку, кидает резиновых уточек и солдатиков, лишь бы сидел смирно, затем обливает его теплой водой, смывает пену, закутывает в огромное махровое полотенце, сажает на корзину для белья и сушит его волосы феном. От детской кожи пахнет апельсинами, может, персиками, или даже яблоками. Смотря какой гель для душа использовала мать. Дазай на короткое мгновение представил эту картину и явственно увидел их перед собой. — Бедный… бедный малыш, — прошептал он, взглянув на своё отражение в зеркале. Желтые глаза смотрели на него сквозь пыльное стекло. Холодные, ухмыляющиеся, лишенные чувств и человечности. Глаза демона. Из соседней комнаты, куда направился ранее Дрейк, донёсся грохот и испуганный вскрик. Дазай в последний раз обвёл глазами ванную и неторопливо вышел в коридор. Там он и нашёл Дрейка, сидящего прислонившись спиной к стене. Он был бледен, взвинчен и чем-то сильно напуган. Однако Дазай уже знал, что так сильно встревожило его. — В чем дело, — спросил он, стараясь придать голосу больше участливости. — Лучше не заходи туда, — предупредил Дрейк, откинув со лба влажную от пота челку. — Я многое повидал за этот год, но… Боже. Может, нас наказывают за что-то, Осаму? Бог нас… Дазай опустился перед Дрейком на корточки и с размаху влепил ему звонкую пощечину. Тот в изумлении схватился за горящую щеку, а Осаму тем временем поднялся, даже не пытаясь скрыть отвращение на лице. — Прекрати сопли жевать и возьми себя в руки. Он повернулся к двери, из которой выскочил Дрейк, и решительно потянул ее на себя. Первое, что он увидел, это две пары детских ног, которые покачивались на уровне его глаз. Он вошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. Дрейк так и остался сидеть в коридоре. Зайти повторно он не решился. Дазай поднял голову и внимательно посмотрел на покачивающиеся трупы. Мальчику на вид было не больше семи, столько же девочке. Их глаза были выклеваны воронами, а иссохшая кожа, точно резиновая маска, обрамляла маленькие черепа. Светлые запутанные локоны были рассыпаны по их плечам, на шее висели серебряные крестики. Девочка была одета в тонкое белое платьице, а мальчишка в ночную шёлковую рубашку пепельного цвета и короткие штанишки. Они должны были отойти ко сну, но отошли на сон вечный. Дазай прошёл мимо и остановился напротив кровати. Женщина, лежавшая на ней, вероятно, являлась их матерью. На ее лице застыла маска ужаса и гримаса боли. Под разорванной на груди ночной сорочкой шевелились опарыши, а над головой жужжали мухи. Между ее бёдер, на простыне, темнело кровавое пятно, а на руках был переломан каждый палец. Кто-то прокрался в дом под покровом ночи. И не один. Они повесили детей на ее глазах, а затем изнасиловали, заставив смотреть, как они дрыгают ногами и испускают последнее дыхание. «Может, мы правда заслужили то, что происходит» подумал Дазай, касаясь пальцами ее светлых волос. — Эй, — сиплым голосом позвал Дрейк, на пару сантиметров приоткрыв дверь. — Ты как? — Откроем окна и запрём двери, — сказал Дазай и собирался было выйти, но Дрейк остановил его, схватив за руку. — Ты… уйдешь? Вот так просто? — изумился он. — Нельзя их так оставлять. — Какая разница? Они уже мертвы. — И что с того? Они заслуживают достойных похорон. Хотя бы следует снять… детей. Дазай закатил глаза. — Вот и займись этим. Мне тут делать больше нечего. Дрейк стряхнул пыль со штанов, затем посмотрел в спину отдаляющемуся Дазаю. — Ты худший из всех, кого я встречал за все время. Осаму остановился, взглянул на него через плечо. — Худший? Это почему же? Потому что отказался хоронить неизвестную мне женщину или снять с веревки двух ее детей? Жизнь вообще штука жестокая и несправедливая, Дрейк. Знаешь, сколько таких, как она, погибли за это время? Сколько детей умерло либо было съедено? Сколько действительно хороших людей не стало? Все они достойны похорон. И если начать оплакивать и хоронить каждого, твои руки и глаза сотрутся в кровь. Хочешь предать их земле, дело твое. На мою помощь не рассчитывай. — У вас там все в порядке? — донесся голос Федора. — Да, отлично. Пара трупов наверху, — ответил Дазай, медленно спускаясь по скрипучей лестнице. Дрейк вытащил нож из кармана и вернулся в комнату. Окна были открыты Дазаем нараспашку. Вороны сидели на плечах трупов, наблюдая за действиями Дрейка. — Пошли прочь отсюда! — рявкнул он. Те закружили над его головой, затем выпорхнули. Дрейк схватил деревянный складной стул, поставил его в центре комнаты и взобрался на него. Стул опасно покачнулся и заскрипел, словно вот-вот разломится пополам, не выдержав его веса. Дрейк посмотрел на толстые деревянные балки и гниющую веревку, на которой висели дети. Он поднес к ней лезвие ножа, но, подумав о чем-то, остановился, вобрал в легкие побольше воздуха и обоих детей обхватил поперек талии. Лишь удостоверившись, что они не свалятся на пол, он обрезал веревку. Трупы упали прямо на него. Дрейк спрыгнул со стула, уложил их рядом с матерью и накрыл одеялом. Уходя, он закрыл окна и двери. — Уложим его сюда, — прокряхтел Федор, осторожно снимая с плеча руку Алека. То же самое сделал и Дрейк. — С ним все будет в порядке? — Он всегда был неустойчив к холоду, — буркнул Достоевский, поправляя подушку под его головой. — Всегда? Так вы давно знакомы? — Дазай быстро зацепился за соломинку. — Давно? — он обошел Алека, сел на краю дивана и начал стягивать с него кроссовки и куртку. Дазай встал напротив окна, наблюдая за действиями остальных. Вторая и третья группы заняли два соседних дома. Кто-то выгружал еду и оружие, а кто-то тащил убитых инфицированных во двор. Это были Карма и Рейко. Неужели управились одним только ножом, удивился он, ведь не было выстрелов. — Я уже не помню, сколько мы дружим. Наверно, с пеленок. — Что бы ты и чего-то не помнил, — усмехнулся Дазай. Он почувствовал, как Достоевский поднялся с дивана и встал за его спиной. — Ты слишком высокого обо мне мнения, Осаму… — прошептал он, намотав на палец светлый локон. — Может быть и так, — согласился Дазай, мечтая скорее оказаться на улице, подальше от компании Федора. — Пойду покурю. Будет нужна помощь, зови. — Нужна. Позови Мередит. Пусть осмотрит его, — игривый тон тут же сменился на озабоченный. Он опустился на кресло и внимательно посмотрел на Александра. Как выяснилось позже, убиты были не все инфицированные. Троих Карма и Генри намеренно оставили для своих забав. А забава называлась «продержаться в клетке с инфицированным десять минут». Проходящий испытание заходил безоружным, в одной футболке и штанах. Кто-то засекал время, а кто-то следил за испытуемым, чтобы по сигналу вовремя отворить клетку. Клетка была самодельная, из ржавой железной сетки, которую Хияши обнаружил на заднем дворе одного из домов. В играх чаще участвовали те, кто до зуда в заднице хотел изменить свое положение в команде. Это бывали те ребята, которые таскали сумки, готовили на всех еду и занимались остальными мелкими поручениями. Если во время испытания кто-то просился наружу раньше положенного времени, то он навсегда терял возможность вступить в основной состав команды. Дазай выловил Мередит и направил в дом, где ее ожидал Федор. Сам он остался наблюдать, как другие закрепляют клетку для предстоящих игр. Карма руководила всем процессом. Генри выпивал уже третью банку пива. Он сжимал их между ладонями, словно под прессом, а затем швырял в спину новичка, которого не так давно они подобрали на улице. Генри отчего-то сразу его невзлюбил и потому не упускал повода лишний раз над ним поиздеваться. А Дазай, в свою очередь, терпеть не мог Генри, который возомнил себя вторым после Федора. Задевал каждого третьего в отряде, кто не мог дать сдачи, либо избивал до полусмерти, если что-то делалось не так, как он хотел. Как-то он избил восемнадцатилетнего пацана лишь потому, что тот случайно пересолил еду. Генри часто и на Дазая поглядывал злым взглядом, но, видя отношение Федора к нему, не решался поднять руку. У Дазая, в отличие от Генри, на пути не было никаких преград. — Чего пялишься? — буркнул он. — А это где-то запрещено? — справился Дазай. — Слышь… мразь, — Генри швырнул полупустую банку наземь и резко поднялся с гнилого бревна, на котором сидел. Рейко двинулась в их сторону, чтобы урегулировать надвигающуюся драку, но Карма схватила ее за руку. — Оставь. Хочу посмотреть. — Если Генри убьет его, Федор будет очень зол, — ответила она. Карма опустила руки на кожаный пояс и пожала плечами. — Мы не всегда будем рядом, Рей, а Генри та еще подлая крыса. Хотят разборок, пусть делают это прилюдно. Обещаю, остановлю их сама, если ситуация того потребует. — Ты играешь с огнем, — ответила Рейко с тяжким вздохом, однако больше возражать не стала. Люди стали собираться вокруг конфликтующих. И с каждой минутой привлечённых громкой бранью Генри становилось все больше. Вскоре собрался весь отряд, не считая Александра, Дрейка и Федора. У Генри желваки на лице шли ходуном, до того ему не терпелось расквасить дазаевское лицо. — Не понимаю, что Федор нашел в тебе. Никчемный, бесполезный ублюдок! — сплюнул Генри. Дазай приподнял бровь. — А в чем же твоя полезность, приятель? Уничтожаешь запасы пива и поколачиваешь беззащитных? Да ты прям сама полезность! — он всплеснул руками. Генри громко зарычал и, дав волю гневу, бросился на него. Дазай не был низким и в свои восемнадцать лет, его рост достигал почти ста восьмидесяти сантиметров. Однако на фоне Генри, который походил на бывшего заключенного, переевшего стероидов, он казался беззащитным ребенком. Все произошло в считанные минуты. Тот бросился на него, точно зверь, с одним лишь желанием — убить. Несколько раз Дазай уклонился от прямого удара кулаком, словно наперед видел все его движения. То ли Генри был слишком медленный, то ли он стал быстрее. Толпа молчала и, затаив дыхание, жадно смотрела на них. Краем глаза Дазай заметил Федора, который наблюдал за боем с веранды. Его лицо было непроницаемое и строгое. Рейко ошиблась. Останавливать он никого не собирался. — Прекрати уворачиваться, трус! — закричал Генри, тяжело дыша после серии ударов. Как бы Дазай не хотел поскорее закончить битву, уложив Генри, он понимал, что в физическом плане у него никаких шансов. Весь упор был только на ловкость. Если он хоть раз оплошает и попадет под кулак, ему конец. В этот самый миг, прямо у лица, пронеслась огромная рука Генри. Дазай отскочил в сторону. Генри вновь попер на него. — Отступать некуда, ты попался, выродок, — он улыбнулся, стукнув кулак о ладонь. Дазай пятился назад, пока спиной не напоролся на сетку. Отступать было действительно больше некуда. Генри снова бросился вперед. Дазай уклонился и, сделав кувырок, проскочил между широко расставленных ног противника. Удар снова рассек воздух. — Просто признай, Генри. У черепахи реакция и то лучше. Тупой, бесполезный кусок дерьма. — Иди сюда, сука! Я тебя разорву в клочья! А потом поимею твой труп у всех на глазах! — заревел он. Толпа синхронно отошла на шаг назад. Карма, сложив руки на груди, внимательно смотрела то на одного, то на другого. Генри она не любила, но на победу новичка даже не рассчитывала. Рейко напряженно смотрела в сторону Федора, ожидая сигнала от него, чтобы наконец остановить битву. Но долгожданный сигнал все не поступал. Дазай тем временем продемонстрировал очередной ловкий трюк, почти в последний момент избежав сокрушительного удара, который наверняка сломал бы ему челюсть. — Тебя поэтому посадили? Слишком медленно убегал от копов? — подстрекнул Дазай. Генри остановился. Пот стекал с него градом. Грубое лицо покраснело. То ли от злости, то ли от размахивания кулаками. Вокруг стояла гробовая тишина. Карма, почувствовав опасность, потянулась рукой к пистолету. Что-то было не так. Что-то изменилось в его взгляде. — Нет! — крикнула Рейко, когда Генри выхватил револьвер из кобуры. Прогремел громкий выстрел. Затем еще один. Сначала замертво свалился Дазай, с огромной дырой во лбу, затем Генри, подстреленный в ногу.

***

— Почему он не приходит в себя? Он что, умер?! — Ацуши схватился за голову. Чуя бросил на него испепеляющий взгляд. — Прекрати разводить панику! Думаю, он отключился от болевого шока. Ясу, дай что-нибудь приложить к его руке. Нужно остановить кровь. Девушка поднялась и, хромая на одну ногу, подошла к рюкзаку, который валялся полуоткрытым у дерева. Из него торчал небольшой плед, накануне найденный Чуей в машине. Дрожащими окровавленными руками она схватила его и поковыляла обратно. Чуя, даже не взглянув на сестру, принял из ее рук плед и поспешил перекрыть кровоточащую рану. — Может, снимем ремень? — спросила она. Накахара покачал головой. — Нельзя. Он истечет кровью. — А если он не очнется? Или станет одним из них?! — Прекрати, мать твою, истерить! — закричал Чуя. — Я, блять, не ебаный врач! Я тоже не знаю, выживет он или нет. Так что просто заткнись! Ацуши подпрыгнул на месте, однако замолчал. Ясу придерживала плед у основания руки Рюноске, не обращая внимания на собственные раны. Чуя временами поглядывал на нее, и как только их глаза встречались, поджав губы, тут же отворачивался. — Нужно устроить здесь привал, — сказал он уставшим голосом. — Я могу вернуться в тот лагерь и перенести все необходимое сюда. Ацуши, Ясу, вам придется… — Я сам схожу, — прервал его Накаджима. — Скажи, что нужно. Я все принесу. Чуя поднял на него расплывчатый взгляд. — У них было оружие. Возьми сколько сможешь. Затем еду и аптечку. У нас только антибиотики, этого мало. Две палатки остались целые, разбери их, сложи и принеси сюда. Его нельзя оставлять под открытым небом. Может пойти ливень. Справишься? Накаджима кивнул. Не теряя времени, он схватил свой пистолет, нож, накинул на голову капюшон и скрылся в гуще леса. Чуя еще некоторое время смотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на посеревшую отрубленную руку. Ясу, заметив это, поднялась, осторожно взяла руку и бросила в яму, где лежали мертвые инфицированные. — Не хочу, чтобы он ее увидел, когда проснется, — объяснила она. — Можно твой ремень? — попросил Чуя. Ясу растерянно посмотрела на него, затем кивнула и выдернула ремень из брюк. Накахара развернул плед обратной стороной, где еще не было крови и, приложив его к ране Акутагавы, начал фиксировать ремнем. Ясу все это время стояла рядом, наблюдая за манипуляциями брата. Закончив, он вытер красные от крови руки о свои штаны и, поднявшись лишь со второй попытки, медленно приблизился к Ясу. Он встал перед ней, виновато посмотрел в ее серые глаза. По бледным щекам скатились слезы. — Прости… — прошептал он. Его голос дрогнул. Он сгорбился, спрятав лицо за ладонями. — Прости меня, Ясу… — Что ты такое говоришь? — она обвила его шею обеими руками. Чуя уронил голову на ее плечо, сотрясаясь от беззвучных рыданий. — Прости, прости, прости… — За что ты извиняешься, брат? — спросила она в ужасе. — Тебе ли просить у меня прощения? Все, что здесь случилось, моя и только моя вина. Это мне следует просить прощения у вас… у Рю. Я не знаю, как теперь смотреть ему в глаза. Что сказать, когда он очнется. Как вести себя... Она обхватила его запястья и не спеша отняла руки от лица. Его глаза были красные, заплаканные, опухшие, а сам он был бледен, как снег, и едва держался на ногах от усталости. Ясу не на шутку заволновалась. — Тебе нужно отдохнуть, — заботливо произнесла она, собирая большим пальцем слезы с его щек. — Нет, — Чуя покачал головой, отстранился от сестры и уверенно направился в сторону Акутагавы. — Он может очнуться в любой момент. — Как он очнется, я разбужу тебя, — уверила его Ясу. — Приляг. Отдохни. Пожалуйста. Накахара сел напротив Рюноске и мотнул головой, сгоняя усталость и сонливость. — Нет, — упрямо повторял он. — Хорошо, как скажешь, — согласилась Ясу. Она присела рядом. Спустя минуту-две полной тишины, подняла руку и аккуратно запустила пальцы в рыжие лохмы. Чуя прикрыл глаза, а вскоре опустил голову на ее колени. Не прошло и пяти минут, как он провалился в глубокий сон. Ясу отвела волосы с его лица и, наклонившись, с нежностью поцеловала в лоб. — Я усвоила урок, брат.

***

— Больная сука! — зарычал Генри, схватившись обеими руками за ногу. — Поймаю и убью, тварь! Все зубы выбью нахрен! Только попадись мне. Никто не бросился ему на помощь. Все, затаив дыхание, ошеломленно смотрели на труп возле Генри. Темная кровь собиралась лужей под головой, кожа на лице посерела, стала заметно тоньше, от чего виднелась каждая застывшая вена под ней. Карма и Рейко в глубоком потрясении уставились на Федора. Он стоял все там же, словно чего-то ожидая. — Мне поможет кто-нибудь или нет?! — крикнул Генри, пытаясь подняться на здоровой ноге. Все отступили назад. На лицах у многих читалось разочарование. Как-никак половина отряда молилась на его смерть. — Эй, Билли! Сукин ты сын! Я вижу тебя, шавка! Хватит прятаться за чужими спинами! Поймаю и переломлю тебе хребет, чертов трус! А не окажет ли мне доктор Мередит услугу и не подлатает мою ногу? Где ты, старая блядь!? — Господи, лучше бы ты выстрелила ему в голову, — процедила сквозь зубы Рейко. — Я не думала, что ты опустишься до такой подлости! — крикнула Карма. — Трусливый ублюдок! Генри повернулся к ней. — Сопляк бы все равно проиграл. У него не было и шанса. Но ты, Карма… — он облизал сухие губы и, похрамывая, стал приближаться к ней. — Так легко не отделаешься. Твоя смерть будет долгая и мучительная. Сначала я сломаю тебе руки и ноги, а затем выбью зубы… Потом выдавлю правый глаз, а затем левый. — Ты на самом деле думаешь, что ровня мне? Такой отброс только голосить и горазд. — Закрой пасть, шлюха! — Ебучий козел, — сплюнула она. Федор еще некоторое время разочарованно смотрел на труп Дазая, а затем вернулся в гостиную. Дрейк сидел на стеклянном журнальном столике, о чем-то разговаривая с Александром. Достоевский предположил, что его разбудили выстрелы снаружи. — Что там случилось? — спросил Дрейк. Федор пожал плечами. — Ничего. Наткнулись на несколько инфицированных. — А-а… — протянул он, удовлетворённый ответом, однако Александр вперил в Достоевского недоверчивый, пытливый взгляд. — Что ты опять натворил? — спросил он, и в ту же секунду зашелся в сильном приступе кашля. Федор подбежал к нему и, заботливо подложив руку под голову, помог приподняться. Дрейк открыл рюкзак, вытащил полную воды бутылку и бросил Федору. Он ловко поймал ее, раскрутил крышку и поднес к губам Алека. Но тот отвел ее ладонью в сторону и строго посмотрел на него. Федор театрально закатил глаза. — Почему всегда, когда я чем-то расстроен, ты думаешь, что я где-то накосячил? — Потому что знаю тебя дольше, чем хотелось бы. Он обессиленно откинулся на подушку и прикрыл глаза. Говорить из-за простуженного горла было больно, а слабость в теле не позволяла подняться и самолично выяснить причину выстрелов. Федор отчетливо дал приказ не стрелять. И той же Карме, которая никогда его приказов не нарушала. — Дрейк, помоги мне подняться, — попросил он хриплым от кашля голосом. Достоевский покачал головой, однако останавливать его не стал. Напротив, он схватил шерстяную кофту со спинки стула и набросил на светлую макушку. Дрейк закинул одну руку на свое плечо, а второй приобнял его за талию. — Смотреть на тебя больно, — улыбнулся Федор. — Вот и не смотри, — огрызнулся он. Поддерживаемый Дрейком он вышел на веранду. Федор тяжело выдохнул, готовясь к гневной тираде. Но ничего не услышав ни через минуту, ни через пять минут, он вышел за ними следом. Дрейк и Алек не заметили его присутствия, так как их внимание было сосредоточено на другом, и Достоевский проследил их взгляд. Голоса становятся громче. Кто-то спорит, кто-то кричит и грязно ругается. Вокруг много людей. Чертовы зеваки. Так интересно смотреть на труп? От них всех пахнет кровью. Свежей теплой кровью и мясом. Кто-то обделался в штаны. Билли. У этого придурка даже кровь пахнет дерьмом. И правда — трус. Прячется за женскими спинами. Все стоят за ограждением. Никого не поймать с одного прыжка. Но одна жертва добровольно заперлась в клетке со зверем. «Ну-ка, парень, повтори. Я. Нормальный. Нормальный» — засмеялся Лери. «Все остришь?», — ответил ему Дазай и широко распахнул желтые глаза. Опираясь на локти, он приподнялся. Кто-то в толпе закричал. Карма и Генри прекратили обмениваться ругательствами. — Матерь божья… — в замешательстве прошептала Рейко, отступив на пару шагов назад. Дазай закатил глаза, зрачки полностью пропали, делая его еще более жутким. Он не шевелился несколько секунд и затем начал сильно кашлять, схватившись обеими руками за горло. Карма собиралась броситься к нему, но Рейко схватила ее под локоть. — С ним что-то не так, — сказала она не своим голосом. — Не подходи. Нутром чую, нельзя подходить. Дазай тем временем, под ошеломленные взгляды, выплюнул смятую пулю на свою ладонь, а дыра во лбу стала стремительно затягиваться. — Какого хера… Я же прострелил тебе голову, — озабоченно спросил Генри, потянувшись за револьвером. Злые желтые глаза уставились на него. — Это было неприятно… — прошептал он. — Очень неприятно, Генри. Не люблю, когда на меня наставляют оружие. Даже до твердолобого Генри дошло, что перед ним уже не человек. Кто угодно, но не человек. Оружие выскользнуло из его потных рук. Он развернулся и, что есть мочи, побежал к выходу из клетки. Дазай нагнал его в считанные секунды и, вцепившись зубами в шею, вырвал кусок плоти. Алек в гневе посмотрел на Федора. Достоевский улыбался.