Пока дышу, надеюсь

Этой ночью мне снился Осаму. Он сидел в темной, холодной клетке, забившись в угол. Я чувствовал волнами исходящий от него страх. До того он был осязаем. Мне хотелось успокоить его, окликнуть, но ноги приросли к полу, голос пропал. Я звал, а он не слышал. Его боязливый взгляд был обращен на высокую фигуру, облаченную во все черное. Он был точно каменный ангел. Но едва незнакомец вышел из тени, я увидел желтые глаза и глумливую ухмылку. Они оба смотрели на меня с осуждением… Мое стремление найти его играет с моим сознанием злую шутку. Осаму как-то предложил мне вести дневник. Сказал, что для такого замкнутого, нелюдимого человека это единственный способ выплеснуть эмоции и не сойти с ума. Но помогает ли… Я пишу эти строки, зная наперед, что через пять минут, дописав все, что хотел, вырву очередной лист и сожгу его. Обращу в пепел постыдные минуты своей слабости.

Чуя Накахара

***

Как Чуя и предполагал, ближе к вечеру пошел ливень. Ацуши чудом успел вернуться вовремя. Спящий на коленях сестры Накахара, едва услышав поблизости треск, тотчас распахнул глаза и выхватил пистолет. Накаджима не обиделся, напротив, выразил восхищение навыкам друга. Сам он и мамонта не услышал бы во сне, до того сладко спал. Сбросив сумку у костра, он опустился на корточки перед Акутагавой. Тот тяжело дышал, а временами обливался потом. Организм активно боролся за жизнь. Ацуши знал, что как бы паршиво ему ни было сейчас, он ни за что не позволит себе умереть, пока вновь не увидит Осаму. Многим не нравился Акутагава. В частности из-за его несловоохотливости. Он не любил говорить лишнее и попусту растрачивать слова, потому не каждый мог узнать его должным образом. Ацуши же понимал его с полуслова и полувзгляда. Осаму невзлюбил Акутагаву по той же причине, что и все остальные. Но Дазай отнюдь не был пустышкой, которая ведется на внешний вид. Его словно напрягало присутствие Рюноске по абсолютно другим причинам. Кто-то, заметив в себе неладное, проходил все этапы осознания и мирился со своей «бракованностью», а Дазай не мог. Он смотрел на Накахару восхищенным взглядом, а по ту сторону пряталось вожделение. И на подобном взгляде он как-то уличил Рюноске. Этот парень был отражением его самого, и взгляд на себя со стороны ошеломил. Долгожданное смирение так и не пришло. Акутагава давно забросил попытки вести себя как все, Дазай же все еще пытался починить сломанный механизм, впавший в неисправность с появлением Накахары в его жизни. — Еды почти не было. Кто-то все утащил, — разочарованно произнес Ацуши, извлекая из сумки консервные банки. Чуя мигом понял, о ком идет речь. Утащить все могла лишь та незнакомка. — Ничего, справимся. Что с лекарствами? — Этого добра было побольше. Накаджима развернул плащевую ткань. В ней лежали несколько пачек бинтов, ваты, антибиотики, спирт, шприцы, жгут и ампулы, предназначение которых никто из них не знал. Чуя перебрал все необходимое и сел напротив Рюноске. Ясу помогала ему с рукой. Ацуши тем временем начал воздвигать палатку. В небе громко загромыхало и ярко сверкнула молния, осветив весь лес. Затем все потемнело и погрузилось во мрак. Передав Рюноске Накаджиме и Ясу, Чуя вытащил фонарь, торчащий наготове из заднего кармана, взял проволоку, принесенную Ацуши, и начал огораживать лагерь. Он раскрутил уже ржавеющую проволоку, обмотал вокруг дерева и потянул за собой по кругу, вокруг палатки. Ацуши сообразил принести несколько пустых консервных банок, которые Чуя удачно развесил. Однако поднявшийся ветер пустил весь план под откос. Банки начали покачиваться из стороны в стороны, сделав ловушку бесполезной. На этом они решили караулить посменно. Первой вызвалась Ясу, но Чуя и Ацуши одновременно отклонили ее просьбу. После десяти минут препирательств, Накаджима уступил и Чуе. Тот опирался на получасовой сон, который провел на коленях сестры. Однако, судя по его лицу, того получаса было крайне мало. И тогда Ясу с мольбой в глазах взглянула на Накаджиму. — Эй, Чуя! Я вот что придумал. Мы такими темпами до утра спорить будем. Как насчет того, чтобы решить спор как истинные мужчины? — Что ты предлагаешь? — спросил он настороженно. — Шоушилин! — Да ну тебя к черту! — Сдрейфил? Накахара закатил глаза. — Только один раз. — Мне больше и не надо. Оба одновременно спрятали руку за спиной. — На счет три. — Один… — медленно протянул Ацуши, улыбаясь, — два-а, три! — Сука! — Бумага бьет камень! Ты продул, детка! — Ты жульничал! — возмутился Накахара. — Ты всегда показываешь камень, чувак, серьезно. Прояви немного фантазии. Ясу засмеялась. — А ведь он прав. Ты всегда показываешь камень. Все это уже знают. — Ну вас… — Чуя обиженно махнул на них рукой. Ацуши, все еще посмеиваясь, накинул на себя не по размеру огромный плащ военного раскраса, водворил кепку на голову, под капюшон, взял оружие, предварительно проверив магазин на наличие патронов, и вышел из палатки. В лицо тут же ударил сквозняк и мелкий дождь. Договорились они сменяться каждые три часа. Он встал у самого выхода, где смыкались начало и конец проволоки, закрыл глаза, прислушиваясь, как струится ручей с обрыва неподалеку. Чуя какое-то время молчал, глядя вслед Накаджиме. Ясу накрыла Рюноске выцветшим шерстяным покрывалом и тихо окликнула брата. — Поспи и ты. — Дай аптечку, — попросил он, не глядя на нее. Ясу перегнулась через Акутагаву и обеими руками, стараясь не свалиться на него, схватила набитую лекарствами сумку. Палатка была низкая, и о том, чтобы выпрямиться хотя бы в полроста, не было и речи. Чуя опустил сумку перед собой, расстегнул замок и начал вытаскивать бинты, вату и антисептик. Ясу молча наблюдала за его действиями. — Сядь поближе, — приказал он. — И будь добра, сними рубашку. Ясу вздрогнула, открыла было рот, чтобы возразить ему, но поймав непреклонный, полный горечи взгляд, послушно кивнула. Трясущимися руками она начала расстегивать пуговицы. Открылись первые синяки и кровоподтёки на груди и плечах. Она медленно потянула вниз один рукав, затем второй. Рубашка сползла вниз. Чуя скривился, точно от удара, увидев всю картину целиком. — И ты терпела все это время? — тихо спросил он. Ясу молчала. Она посмотрела на свой живот и вспомнила ту жгучую вспышку боли, когда Луис ударил ее кулаком. Ужас пережитого яркими красками пронесся в памяти, из разбитого носа снова начала капать кровь. Чуя оторвал кусок бинта, приложил к ее носу, а второй рукой нежно провел по ее волосам. — Бессмысленно говорить, что все будет хорошо. Но… я рядом. Она схватила его за запястья и спрятала лицо в его мозолистых ладонях. — Я бы пережила все снова, если бы это только могло вернуть ему руку. Я так виновата. Первый раз я не знаю, что делать, Чуя. Это чувство, оно… давит, убивает меня изнутри. Сводит с ума. Чуя горько улыбнулся. — Поверь мне, я знаю, каково это. На моей совести целая жизнь. Ясу подняла на него глаза. — Не говори так, — она покачала головой. — Не смей хоронить его раньше времени. Чуя вложил бинт в ее руки и слабо отстранился. Больше они не говорили. Тишину нарушал дождь, барабанящий со всех сторон, шелест листьев и тяжелое дыхание Рюноске. Чуя несколько минут суетливо копался в сумке, придирчиво перебирая мази, а затем подполз к сестре и выжидающе посмотрел на нее. Мазь пахла травами, особенно сильно чувствовался аромат мяты. Чуя старался растирать ее пальцами, чтобы предварительно согреть, но мазь все равно холодила кожу, заставляя Ясу мелко вздрагивать при каждом прикосновении. И тогда она задумалась. А думал ли когда-нибудь Осаму, насколько нежными могут быть эти грубые руки? — Ясу… — робко позвал ее Чуя. Она рассеянно взглянула на него. — Дальше ты… сама? — Неужто начал стесняться меня? — она невесело засмеялась. — Дура, — буркнул Накахара и всучил ей мазь в руки. Он затеял немедленно сменить Ацуши на посту, и потому, прихватив свою куртку, потянулся к выходу. Ясу робко схватила его за штанину, но обернулся он не сразу. Ему потребовалось несколько тяжелых секунд, чтобы стереть с лица гнев и нацепить маску заботливого старшего брата. — Ну? — спросил он, стараясь спрятать возрастающее раздражение. — Знаешь… — она смущенно скомкала пальцами черную футболку, проглядывающую под его курткой. — Я всегда мечтала быть мужчиной. Чуя удивленно приподнял бровь и развернулся. — Ну да, почему бы не поговорить об этом сейчас, — подковырнул он. Однако Ясу проигнорировала колкий комментарий. — Помнишь, четыре года назад со мной в одном классе учился некий Макото? Постоянно задирал меня, издевался, говорил, что наша мама шлюха, лишь потому что мы с тобой отличались цветом волос. Вскоре его издевки подхватили остальные. И уже весь класс называл меня дочерью шлюхи. Ни с того ни с сего каждый третий начал видеть нашу маму в каком-нибудь грязном переулке, где она якобы занималась всякими непотребствами за деньги. Вся эта клоунада походила на конкурс — придумай историю пошлее. Это длилось месяца два, может, три, не помню. Меня и маму очернил весь класс. А ведь они знали, что это неправда и чистой воды выдумка, но им было весело над кем-то издеваться. А я была слишком стеснительна, чтобы возразить им. Не обращай внимания, думала я, рано или поздно им надоест. Но не тут-то было. Им наскучили истории про маму, и они взялись за меня. Макото несколько раз даже пытался залезть мне под юбку. Прижимал к стенке и… Все они смотрели, смеялись… — Почему ты не рассказала мне об этом? — потрясенно спросил Чуя. — Тебе? — Ясу покачала головой. — Ты забыл, какими были тогда наши отношения? Ты терпеть меня не мог и никогда не заговаривал в школе. Каждый вечер, после перенесенных унижений, я приходила домой, бросала сумку, садилась на пол, прижимала щеку к стене и слушала тебя. Ощущение твоего присутствия всегда придавало мне сил. Когда нас разделяла всего одна тонкая стена, я не боялась ничего. И даже Макото начистила бы рожу. Она подняла на него глаза полные обожания. — Кто-то по секрету сказал Осаму, что сестра его лучшего друга - школьная давалка, раздвигающая ноги перед каждым желающим. Спрашивал, не желает ли он лично в этом убедиться. — Что? — Накахара недоуменно покосился на сестру. — Осаму лишь сказал мне, что этот кретин Макото клеится к тебе. Ясу нервно засмеялась. — Подожди-подожди… То есть, ты ворвался ко мне в класс, схватил его за шиворот, поволок в мужской туалет и избил лишь потому, что он… клеился ко мне? Ты даже не знал, так это или нет?! — Ну… это… По-моему, веская причина, — он неловко почесал голову. — Ты всегда игнорировал меня! Делал вид, что мы не родня. А потом вдруг ворвался ко мне в класс и начистил ему морду! — И что с того? Это не отменяло того факта, что ты моя сестра! — огрызнулся Чуя. — Боже… я люблю тебя. — Столько болтовни, чтобы сказать то, что я и так знаю? — проворчал он. Ясу нагнулась и запечатлела поцелуй на кончике его носа. — Нет. Тогда-то и я захотела стать парнем! Понимаешь? Всегда представляла, как кто-то задирает тебя, а потом влетаю я и ломаю ублюдку морду! — она воинственно согнула руку, демонстрируя мускулатуру. Чуя едва подавил смешок. — Нет, не понимаю. Давай ложись спать, Супермен в юбке, — он ласково потрепал ее по голове и направился к выходу. Ацуши от скуки рыл землю носком ботинка. Занимался он этим, судя по глубине ямы, давно. Иногда он прыгал с ноги на ногу, что-то напевал под нос, проклиная холодный ветер и мелкий дождь. — Выглядишь как придурок. Накаджима вздрогнул и едва не выронил оружие от испуга. — И давно ты стоишь у меня за спиной?! — Нет, — ответил он. — Минут пять. — Пять минут?! Ты что, маньяк? Боже мой! Я ж чуть не обделался! — Меняемся, — сухим голосом сказал Чуя. Ацуши недоверчиво накренил голову вбок. — Три часа еще не прошли, Чуя. — Хочу покурить. Или предлагаешь сделать это прямо в палатке? Накаджима обвел его неодобрительным взглядом. — Предлагаю бросить курить. Но не мне тебе указывать. Он стянул с себя мокрый плащ, протянул Накахаре и, пожелав ему скорее отморозить задницу, заполз в палатку. Чуя несколько минут наблюдал за фигурами внутри. В палатке троим было тесно, не развернуться. Лежать приходилось в позе эмбриона, поджав ноги под живот. Спать, по всей видимости, ни Ясу, ни Ацуши не собирались. Они тихо переговаривались, а вскоре начали считать оставшиеся запасы еды и лекарств. Накахара, убедившись, что никто из них его не потревожит, решительно направился к яме, куда днем ранее провалился Акутагава. Он потянул на себя мокрые ветки, отбросил их в сторону и, опустившись на одно колено, посмотрел вниз. В небе снова прогромыхало. Лес на мгновение осветился дневным светом, и Чуя заметил слабое шевеление под водой. Яма едва заполнилась наполовину, скрывая под мутной водой несколько тел мертвых инфицированных. Однако среди них оставался один живой. Что несказанно радовало Накахару. Он впился пальцами в сырую землю и тяжело выдохнул, силясь унять гнев, вызванный одним взглядом на Луиса. Священник махнул обглоданной наполовину рукой, пытаясь зацепить его. С синих губ Луиса срывались хрипы и булькающие звуки. Пролежав несколько часов под водой, его кожа вздулась и словно отрастила жабры. Чуя бросил на землю отданный Накаджимой плащ, стянул с себя куртку, затем футболку. Луис вцепился кистью руки в рыхлую землю, пытаясь выбраться наружу, но тут же свалился обратно в воду. — Не мельтеши, — приказал Чуя, не глядя на него. — Я обязательно тебя вытащу. Он разорвал футболку, затем соединил ее крепким узлом. Ливень стал сильнее. Чуя накинул на голый торс куртку, засучил рукава и опасно наклонился над ямой. Риск свалиться был слишком высок, но сей факт мало его останавливал. Он забросил самодельную удавку, пытаясь зацепить Луиса, но та лишь ударила его по лицу. Он попробовал снова. И только при седьмой попытке удалось зафиксировать удавку на разбухшей шее. Луис замотал головой и принялся остервенело тянуться к его лицу обеими руками. Вернее, тем, что от них осталось. Чуя грубо дернул священника на себя и выволок его тело на поверхность. Не дав себе передохнуть ни минуты, он тотчас потащил его по земле в самую глубь леса. Однако пройдя несколько шагов, Накахара остановился и обернулся. Его взгляд упал на отброшенные в сторону ветки и плащ, любезно одолженный Накаджимой. Тихо выругавшись, Чуя повернул назад, накрыл яму, вернув ей прежний вид, обвязал плащ вокруг пояса, а затем возвратился к брыкающемуся Луису. Тот широко раскрывал рот, клацал зубами и тянулся к нему языком. А бывало, пытался подтолкнуть себя вперед, отталкиваясь ногами от земли. Чуя тащил его за собой, глядя во мглу леса стеклянными глазами. Ветер и дождь хлестали по лицу, словно осуждая за низкий поступок. Луис был мертв, но злость Накахары жива. Его трясло, а гнев вырывался наружу, точно пламя в полыхающем дому. «Убил слишком быстро… » шептал он беспрерывно, потягивая Луиса следом. Отдалившись на несколько метров от лагеря, он наконец остановился, выпустил удавку и вытащил из кармана черные кожаные гловелетты. Его руки тряслись от нетерпения. Он высоко задрал голову и посмотрел на небо, застеленное тучами. Погода хорошо подходила для того, чтобы утопить в шуме всю его горечь. Чуя сел верхом на Луиса и поджал губы. Его лицо было искажено гневом, но казалось, что он вот-вот заплачет, отдавшись всему, что тяготило его долгое время. Он согнул пальцы, растягивая перчатки и одновременно поглядывая на священника. — Я буду бить, пока от тебя ничего не останется, — с тоской в голосе прошептал он.

***

Федор оставил позади обозлённого Александра и решительно направился к месту жесткой расправы. В глазах всего отряда читался жадный интерес и лёгкий испуг. Все поглядывали на Достоевского и мысленно выдыхали с облегчением. Его спокойствие передавалось и остальным. А раз у босса все было под контролем, значит, и ситуация ничем им не угрожала. Даже Билли перестал прятаться за спинами Рейко и Кармы и выступил вперёд, чтобы получше рассмотреть, как от Генри отрывают кусок за куском. Картина казалась ему зрелищной и захватывающей. Съешь этого ублюдка целиком, думал он, едва скрывая злорадную ухмылку. Дазай тем времени разорвал на мужчине футболку и впился пальцами в его живот. Вошли они в тело с такой легкостью, точно Генри был не человеком, а изваянной совсем недавно восковой фигурой. Плоть разрывалась под его руками с невероятной легкостью, орошая землю остывающей кровью. Громко хрустнули поломанные рёбра, а внутренности вывалились наружу. Тело Генри дернулось, и даже осмелевший Билли на миг подумал, что тот вовсе не мёртв, либо вернулся с того света в точности, как Осаму несколькими минутами ранее. Он растолкал толпу позади себя и что есть мочи бросился восвояси. Осаму глубже окунул руки в живот Генри и застыл, наслаждаясь угасающим теплом его тела. Но кто-то подкрался к нему со спины и мягко похлопал по плечу. — Уверен, есть много других способов согреться, — сказал Федор бархатным голосом. Дазай выдернул руки и, мгновенно развернувшись, схватил его за горло. Алек в ту же секунду сорвался с места, но Дрейк вовремя перехватил его. И сколько бы он ни брыкался, истощенный простудой, так и не смог разомкнуть замок из пальцев на своём животе. Дрейк держал его слишком крепко. Наверняка и то был приказ Федора.  — Убью… — Дазай яростно сверкнул желтыми глазами. Для того, кому вот-вот грозились сломать шею, Федор выглядел слишком спокойно и беспечно. — Тогда почему ты сжимаешь мое горло вполсилы? — пропыхтел он. Лицо его покраснело и глаза налились кровью. Карма достала пистолет, но Достоевский осадил ее одним взглядом. — Ты… еще можешь себя контролировать, Осаму. Докажи папочке, что зря он в тебя не верил. Что… — Он убьёт его! — закричал Алек, вновь приняв попытку вырваться. — Что, если Федор снова... Дрейк сильнее обхватил его поперёк груди. Александр глухо зарычал, лягнув его промеж ног. — Блять! Ты сделаешь только хуже, кретин! Кому, как не тебе знать, что ни один из них не пострадает! — падая, он успел схватить его за лодыжку и повалить на землю. Оба рухнули на острый гравий и приложились лбами. Дазай обернулся, привлечённый шумом, затем снова устремил на Федора взгляд. Более ясный и осмысленный. — Отец? — дрогнувшим голосом спросил он. — Отец… — Да-а… — с трудом выговорил Фёдор, накрыв его руку своей. — Успокойся, и мы поговорим. — Отец… — желтые глаза стали похожи на две узкие щелочки, рука, вымазанная в крови, плотнее сомкнулась на шее Достоевского. Его пальцы были точно стальные тиски, а во взгляде заплескалось безумие. — Я видел твоих друзей! — крикнул Алек, отчаянно пытаясь отделаться от Дрейка. Дазай тут же повернул голову. — Рыжего с девчонкой и еще двоих. Расскажу подробнее, если отпустишь его! Ну? Да отцепись ты! — рявкнул он на Дрейка, пнув его ногой в плечо. Дазай недоверчиво разомкнул пальцы и требовательно поглядел на Алека. Федор свалился на землю, жадно глотая ртом воздух. На его шее бились крупные вены от напряжения, а на коже заалели синяки. Дазай раскрыл рот, силясь что-то спросить, но запах людской плоти сбивал с толку. Сбивал и ту толику разума, к который сумел воззвать его Александр. Он поглядел по сторонам, ощущая прожигающие, укоризненные взгляды и гнетущую тишину. Достоевский, лежащий на земле, неожиданно хрипло засмеялся. Все обратили на него удивленные взгляды. — Чуя Накахара, верно? Твой отец всегда хорошо о нем отзывался. Чего не могу сказать о тебе. А я ведь столько просил его не ставить на тебе крест! И вот она благодарность… — он распластал руки и снизу-вверх глумливо посмотрел на Дазая. — Соберись и возьми себя в руки. Либо можешь отдаться инстинктам, а потом, клянусь, я убью тебя. И во второй раз ты не вернешься из мира мертвых. «Убей» тут расцвела фраза в глазах перепуганного Билли. В карманах широких спортивных штанов он нервно теребил прижженную рукоять складного ножа и прокручивал ее меж пальцев вверх-вниз. Присутствие лидера и смерть Генри пробудило в нем дремлющую прежде смелость. На короткий миг он даже представил, как яростно влетает на самодельную арену, раскрывает нож и одним точным движением прорезает горло чудовищу. Именно чудовищу. Потому что человек наделен всего одной жизнью, а он своими глазами видел, как Генри безжалостно ее отобрал. На лице Билли заиграла уверенная улыбка. Он почесал грязными ногтями волдыри вокруг широкого рта и поравнялся с Кармой, готовый в любой момент, словно преданный пес, пустить оружие в ход. Йошимуро, пользуясь всеобщей отвлеченностью, принялся торопливо копаться в еще не разобранных запасах, которые накануне привезли ребята из группы. Он искал, чем бы поживиться, а в частности, был нацелен на пачку сигарет или бутылку выпивки. Он бы с радостью посмотрел шоу снаружи, но организм требовал табака и немного спирта. Трясущимися руками он торопливо переворачивал все вверх дном и грязно ругался всякий раз, когда натыкался на консервные банки, раздавленные в порошок чипсы, сухарики и прочую ересь, которая совсем его не интересовала. Средства женской гигиены он брезгливо хватал двумя пальцами и перебрасывал в другую коробку. Заветная бутылка дешевого пойла нашлась на самом дне. Наверняка кто-то из этих «искателей» припрятал ее для себя, ворчливо подумал он, пряча бутылку во внутреннем кармане своего пальто. Поправив дырявую шапку на голове и почесав бороду, он внимательно осмотрелся, прислушался к звукам снаружи и, убедившись, что никто его не поймает на воровстве, посвистывая, вышел наружу. Йошимуро сразу не приглянулся новичок и потому, взвесив все за и против, он надумал, что лучше было бы его прикончить. Осаму Дазай напоминал ему Карму и Александра, которые даже во сне держали ухо востро. Так и этот глядел своими желтыми глазами, от чего борода становилась дыбом. Одним словом, Йошимуро его невзлюбил. «Меткий удар» вскричал он про себя, мысленно пожелав такой же кончины Карме, пятью часами ранее обозвавшей его пьяным, вонючим куском свинины. Но так как Генри отправили на тот свет, он планировал прождать до вечера и под покровом ночи завести двух-трех инфицированных, чтобы поднять переполох и избавиться от неугодных. Обдумывая свой план, Йошимуро встал позади толпы. — Ты знал моего отца? — спросил он, ничем не выказав удивление. Федора поразила мгновенная перемена в нем, но и он, не подав виду, протянул руку, ожидая, пока Дазай поможет ему подняться. — О-о, смотрю, ты быстро с этим справился. Я про твое… состояние. Клянусь, был уверен, что снова включишь агнца и начнёшь пускать сопли, — он безразлично пожал плечами. — Думал, загнешься тут, огорошенный тяжким бременем! Осознанием своей… — Поубавь драматичность и заткнись, — улыбнулся Дазай. Улыбка эта была жуткая, опасная и не предвещавшая ничего хорошего. Достоевский с минуту сканировал его взглядом, затем опустил руку и, разочарованно выдохнув, поднялся.

***

Никто не выказал желания похоронить тело Генри. Он провалялся на улице несколько часов, а затем превратился в инфицированного. Билли все это время терпеливо сидел на самодельной скамейке, громко хрумкая твердыми, как камень, сухариками. На шее Генри была обмотана веревка, а дальний ее конец сжимал в руке сам Билл. Рейко дважды предлагала оттащить труп в сторону, подальше от домов, но Билл уверил ее, что лучше переждать перевоплощения, а затем увести его на своих двух. Рейко, обдумав его слова, дала согласие. Как-никак, Дазай отлично постарался, вывернув внутренности бедолаги наружу. Громоздкое, перекаченное тело таскать никто не вызвался, а пачкать машины зловонным трупом отказались капитаны отрядов. Федор, слишком занятый беседой с Дазаем, никаких распоряжений по его поводу так и не отдал. Таким образом бесхозный труп оказался в полной власти Билла. — Я позабочусь о тебе, приятель, — громко чавкая буркнул он. Засыпав в рот остатки острых сухариков, Билл протер грязные руки о свою футболку, затем грубо дернул веревку. Генри, потеряв равновесие, свалился навзничь. Позади раздался громкий хохот Йошимуро. — И сдался тебе этот тухлый уебок? — Сам ты уебок. Воняешь, как дерьмо, — огрызнулся Билл. — Иди куда шел и оставь меня в покое. — Нет, нет, стручок, не покатит. Ты определенно что-то намереваешься сделать. Или бери меня в долю, или я иду к Федору. — И что ему скажешь, а? Ты со стороны себя видел? Тебя и близко к нему не подпустят. — Подпустят, если скажу, что пришел осмотреть Алека. Сучка-то Федора слегла с простудой. — За Алеком смотрит доктор Мередит. А ты, вонючий кусок говна, смердит от тебя, как с помойки. Понимаешь, Йоши? Ты никому не нужен, чувак. Врач из тебя тоже никудышный. Тебя терпят лишь по приказу Федора. Как найдут замену, так и выбросят за борт. Генри, наступая на собственные внутренности, шатаясь, поковылял к Йошимуро. Тот, замешкавшись, пихнул его в грудь и по чистой случайности коснулся поломанных ребер. Он отскочил от трупа словно ужаленный, а Билли захохотал, глядя, как мужчина остервенело оттирает кровь инфицированного с кожи. — Советую промыть водой. Мало ли, дружище. Слышал, Осаму заразился лишь от того, что кровь инфицированного попала ему в глаза. Йошимуро, скрипя зубами, помчался в дом, предварительно опрокинув на голову развеселившего Билла всю брань, которая пришла ему на язык. Билли прождал добрый час, прежде чем увести Генри подальше от домов. На вопросы прохожих, зачем он держит его на привязи и просто не убьет, тот отвечал, что надумал понаблюдать за поведением инфицированного. Гиблое дело, с ленцой отвечали ему, не желая присоединяться к эксперименту, в который втягивал их Билл, заранее рассчитывая на отказ. И вот, когда все наконец утихло, он схватил веревку и потащил Генри в неизвестном направлении. Ноги мертвеца заплетались, и шел он медленнее, чем хотелось бы. Вскоре Билл заметил, что Генри временами тянет веревку обратно, словно требуя вернуться к дому. Что разума в нем нет, парень не сомневался ни на минуту, но настойчивость инфицированного не могла не удивлять. Однако Билли решил не опускаться до разговора с зараженным и просто молча волок его несколько кварталов. Отдалившись на нужное расстояние, он остановился напротив заброшенного бара. Вокруг было тихо и пусто, а двери приветливо распахнуты. Они зашли. Как и ожидалось, внутри был погром. Под ногами валялись битые стекла, мебель, и даже со стен были содраны обои. Билл высунулся наружу, несколько минут прислушивался к звукам, а затем захлопнул двери и закрыл их на огромный железный засов изнутри. Генри брыкался и шипел, привязанный к деревянному столбу в центре зала. А Билли тем временем обернулся и осмотрел его с ног до головы похотливым взглядом. — Не думал, что после смерти тебя натянут, как бабу, да, Генри? — прохрипел он возбужденным голосом. Не теряя времени, Билли торопливо подошел к нему, плотно затянул веревку сначала на шее, зафиксировав голову лицом к столбу, затем принялся обматывать тело. Весь процесс отнял у него не больше десяти минут. Добротно завершив свое дело, он победно усмехнулся и нетерпеливо, изнывая от похоти, накрыл свой пах ладонью. — Почему бы и нет? — обратился он к Генри, расстегивая ширинку дрожащими руками. — Мертвые-то бабок не просят.

***

— А может, дело в тебе? — не выдержал Алек. — Почему каждый третий хочет дать тебе в лицо? — Почему? — с неподдельным интересом спросил Федор, потирая скулу, куда минутой ранее ударил его Дазай. Алек начал усердно тереть виски. Дрейк стоял в самом дальнем углу комнаты, примерив на себя роль невидимки. — Значит так, — строгим голосом сказал Александр, ткнув Достоевского пальцем в грудь, — сейчас ты выходишь из этой комнаты и идешь заниматься своими… делами. Чем угодно! Понял? — Но… — Понял?! — прошипел он. Федор выдохнул, развел руками и покорно кивнул. Три пары глаз напряженно смотрели ему вслед, пока он не вышел наружу. Дазай, в отличие от Алека и Дрейка, выглядел немного опешившим и удивленным. Кто мог подумать, что Достоевский может внять чьей-либо просьбе. Поначалу идея Алека Дазаю не приглянулась, так как правду о своем отце он намеревался услышать от первоисточника. Однако перебросившись с Федором парой-тройкой фраз, он ясно осознал, что дельного диалога у них не выйдет. Федор не умел говорить прямо. Он постоянно юлил, отшучивался, переводил тему и просто действовал на нервы. Дазай в который раз пожалел о том, что не переломал ублюдку шею. Но остановили его отнюдь не слова Алека и даже не самого Федора, было что-то третье, но что именно, он все еще не понимал, не разобрался. Достоевский был хитер, как лис, и изворотлив, как змея, а доверия к нему не было ни крупицы, но Осаму всегда собственная злоба на него казалось поверхностной и наигранной. Как только дверь за Федором захлопнулась, Алек плюхнулся на диван и обхватил голову обеими руками. — Ты как? — взволнованно спросил Дрейк. Александр посмотрел на него так, точно забыл, что с ними в одной комнате есть и третий. Дазай заметил, как он нездорово бледен, и внимание его невольно, в который раз, приковали разного цвета глаза. — Прекрати пялиться. Я тебе не экспонат на выставке, — проворчал Алек, поймав его на разглядывании. — Разговор будет долгий. От тебя требуется только одно. Молчать. Потом задавай столько вопросов, сколько твоей душе заблагорассудится. Договорились? — Договорились, — Дазай кивнул, схватил с подлокотника дивана покрытую пылью плюшевую ворону и начал нервно откручивать ей голову. Дрейк же, увидев в шкафу недопитую бутылку виски, оттолкнулся от стены и подошел к ней. Алек обвел унылым взглядом одного, затем второго и обреченно вплел пальцы в волосы. — Начну с самого начала, — сказал он, заметно опечалившись. — На днях ты интересовался, сколько нам лет, так вот, я младше Федора на три дня. И он тычет в меня этим фактом при каждом удобном случае. Дазай раскрыл было рот, но Алек приложил палец к его губам. — Мне и Федору двадцать три года. Дружим мы уже много лет, сколько, не припомню точно. По мне, наверное, не скажешь, но я много болел в детстве. Поэтому лучшие дни лета приходилось коротать прикованным к постели. Федор частенько наведывался ко мне. Говорил, что я нравлюсь ему куда больше тех идиотов, которые окружают его в школе. Но при этом он ужасно злился из-за моей немощности. Мог вспылить, наорать и даже влепить пощечину. И я почему-то всегда терпел его выходки. Наверное, боялся потерять единственного друга. Не смотри на меня так, Осаму. Я не называю друзьями кого угодно. Он злился, потому что не мог смириться с тем, с чем смирился я, — Алек откинулся на спинку дивана и забросил ноги на журнальный столик. — Спустя какое-то время он начал приносить разные игры, чтобы развеселить меня: шахматы, карты, сиггил, го, тэнно… Мы много чего перепробовали. Федор на дух не переносил мою мать, потому что она заглядывала к нам каждые десять минут. И даже не стеснялся говорить мне в лицо, как эта женщина его раздражает. — Смотрю, он и в детстве был не подарок, — сделал выводы Дазай. Алек пожал плечами. — Он предан тем, кого любит. — Мне послышалось или ты сказал… любит? — иронично переспросил Дрейк. Александр засмеялся. — Что дальше? — спросил Дазай. — Как-то летом, когда мать отлучилась из дома, он влетел в мою комнату, схватил меня за руку и поволок к выходу. Сказал, что пока моей больной мамаши нет дома, я наконец смогу выбраться наружу и погулять, как нормальные люди. Его слова меня порадовали и напугали одновременно. Я ведь, ну… — он покачал головой. — Проще показать. Алек обхватил края рубашки и высоко задрал их. На бледной коже, в области сердца, был огромный рубец, бросающийся в глаза. — Сердце? Алек спрятал уродливый шрам и на минуту впал в раздумья. — Не только. Моя родная мать страдала гемофилией и умерла, когда мне было пять лет. Федор понятия не имел, что та женщина приходится мне мачехой. Но стоит отдать ей должное, любила она меня, как родного сына. — Подожди, — Дазай отшвырнул ворону на другой конец дивана. — Ты говорил, что Федор… — Он ничего не знал о гемофилии, — принялся оправдывать его Алек. — И о больном сердце тоже. Я лгал ему постоянно. Лгал, что страдаю астмой, и летом, якобы, она особенно обостряется. — Но… почему? — удивился Дрейк. — Не знаю, — Александр опустил голову. — Мне было стыдно. Ведь я был такой… хилый, слабый, немощный. И постеснялся признаться ему и в тот день. Думал, что все обойдется. Не обошлось. Я серьёзно поранился. Федор перепугался, но я успокоил его, в который раз солгав, что если обмотать ногу бинтом или тряпкой, кровь остановится. Он достал бинт, обмотал мою ногу, а спустя две-три минуты он весь пропитался кровью. Тогда я сказал, надо обмотать снова новыми бинтами. И он повторил всю процедуру, — Алек поскреб подбородок и вдруг тихо засмеялся. — Спустя полчаса я шлепнулся в обморок. Скорее от вида собственной крови, чем от ее потери. — Даже не знаю, кто из вас двоих больше отбит на голову. — Мы были детьми. — Не оправдывайся, — Дазай сложил руки на груди и приподнял бровь. Дрейк несколько минут разглядывал бутылку, крутил ее в руках, но отчего-то передумав, вернул на место. — Ладно-ладно. После того случая очнулся я уже в больнице и сразу увидел его. Он сидел напротив, совсем рядом, смотрел на меня с перекошенным от злости лицом. Едва я разлепил глаза и осознал, где нахожусь, Федор вскочил с места и замахнулся кулаком. Думал, мне конец, но он остановил руку прямо у моего лица. Сжимал и разжимал ладонь, боролся с желанием влепить мне. Так я и понял, что он все знает. Наслушался я от него в тот день всякого. Но… именно после этого наша дружба стала крепче. Лучше. Мы росли, и Федор менялся с каждым годом. Он стал более сдержанным и менее вспыльчивым. Когда я попадал в больницу, он всегда бывал рядом. Однако некоторые изменения в нем мне совсем не нравились. Он прятал себя, — Алек поморщился. Быстро поднявшись, он встал напротив окна. — Настоящего себя, понимаешь? Боялся сказать лишнее, задеть, толкнуть случайно, поранить. Я словно был фарфоровый. А как-то поздним вечером, во время игры в го, он сказал, что вылечит меня. Костьми ляжет, но вылечит. Я ответил, что не хочу такой жертвенности от него. В конце-то концов, ведь я не умираю. Я жив. Но мы снова поругались. В тот вечер я впервые увидел его истинные эмоции и своим упрямством довел до слез. Федора. Понимаешь? Скажи, Осаму… эгоист в этой истории я? Дазай долго молчал. Затем поднялся с дивана и встал напротив Алека возле окна. — А давай лучше так, — сказал он. — Поменяйся с ним местами. Представь, что у Федора больное сердце, и он перенес несколько тяжелых операций. А еще у него гемофилия. Не дай бог случайно пораниться или получить легкую царапину. Ну? Теперь он фарфоровый в твоих глазах? Страдает, как правило, не тот, кто умер, а тот, кто потерял, Алек. Повисло долгое молчание. Дазай, подперев голову ладонью, находился в задумчивости. Он пытался представить образ заботливого Федора, но все безуспешно. Снаружи Карма и Рейко переругивались с Йошимуро. Мужчина что-то отвечал им, активно жестикулируя руками. Атмосфера явно накалялась. Внезапно девушки схватили его за ноги, перевернули вниз головой и начали трясти. Из широких карманов старого пальто Йошимуро посыпалась еда, украденная из общих припасов. Федор, стоящий в тени неподалеку, вышел на свет. Он вытащил из кобуры пистолет и, не дав тому объясниться, прострелил мужчине горло. Дазай вздрогнул, поймав на себе его улыбающийся взгляд. Алек, почувствовав холод, вернулся за кофтой. — Осаму, ты слышал что-нибудь о вирусах, которые намеренно распространяют, чтобы заразить половину населения? Дазай завороженно смотрел на труп Йошимуро. Его руки мелко затряслись, пересохло в горле. Ему захотелось выскочить прямо из окна, наклониться над остывающим трупом, обхватить зубами еще теплую кожу и содрать ее, чтобы обнажить скрывающуюся под ней плоть. Он сглотнул и впился пальцами в подоконник. Александр внимательно посмотрел на него. — Да, да-а… кажется, слышал, — невнятно ответил он. — Фармацевтические компании распространяют вирус, а потом продают лекарство от собственной болезни. Но это лишь слухи и предположения. — Не такие уж и слухи, — ответил он, обхватив лицо Дазая обеими ладонями. — Эй, смотри мне в глаза. Понял? — он слабо встряхнул его. Дазай кивнул, но вновь попытался мазнуть взглядом тело Йошимуро. — Осаму, ты не должен смотреть на его труп. Федор испытывает тебя. — Не могу… — прошептал он. — Можешь, — Алек опустил ладонь на его голову. — Поддашься и пути назад не будет. Дазай уткнулся в его грудь лицом и тихо зарычал. — Скажи, он вылечил тебя? Сдержал обещание? Федор, едва увидев Александра и Дазая через немытое окно, расплылся в веселой задорной улыбке и помахал им рукой. Тот фыркнул и резко опустил жалюзи. — Да, Осаму. Сдержал. — Какой ценой? — спросил Дрейк.