Пока дышу, надеюсь

***

Третий день Рюноске не приходит в себя. Он беспокойно мечется во сне, что-то тихо шепчет, кого-то зовет, а затем так же внезапно затихает. Недавно заметил, что не я один веду дневник. Ацуши начал частенько откалываться от нашей компании. Когда заканчивалось время караула, он хватал ручку, потрепанный блокнот и садился на землю, прислонившись спиной к дереву. Что-то увлеченно записывал и улыбался, точно кретин. Поначалу меня раздражало, но вскоре объял интерес к его писанине. Не то чтобы я чрезмерно любопытен и люблю совать нос в чужие дела, но меня не покидали думы о том, что же мог Ацуши Накаджима писать в чертовом дневнике. Ацуши, мать его, Накаджима, у которого чувство стыда было напрочь атрофировано, а все свои мысли он без раздумий вываливал на наши головы. В тот день я сказал себе: нет, Чуя Накахара, ты до такого не опустишься. И повторил то же самое, уже держа в руках его дневник. Битва с совестью была с крахом проиграна. Но каково было мое разочарование, когда я прочел первые строки: А.Н: От всей этой лесной влаги на моих ногах появился грибок. Но это лишь предположения.

Чуя Накахара.

***

Сегодня Рюноске наконец очнулся. Первым делом, едва придя в себя, он сразу справился о самочувствии Ясу, и она тут же ударилась в слезы. Ох уж эта чувствительная женская натура! P.S Мне кажется, кто-то читает мой дневник…

Ацуши Накаджима

.

***

Проснувшись, первым делом я почувствовал острую боль в руке. Сначала была именно она — боль, а затем пришло осознание. Я понял, где нахожусь, вспомнил похотливую ухмылку Луиса и лицо Чуи, когда он занес надо мной мачете. Захотелось провалиться в беспамятство, чтобы избежать самого страшного момента, который, при возможности, я бы оттягивал до бесконечности. Я боялся повернуть голову и просто посмотреть на себя. Посмотреть на то, что осталось от моей руки. Убедиться, что все это не сон, и я на самом деле проснулся в аду. Проснулся, мать его, там, где изначально заснул. Признаться, в последний миг я понадеялся, что не выкарабкаюсь. Возможно, мои мысли трусливы, и у многих вызвали бы отвращение, но у меня было много веских причин не желать проснуться. И самая главная называлась — Осаму Дазай. Он не любил меня нормальным, а калекой не полюбит и подавно… В моем выдуманном мире время текло иначе. И жизнь была ко мне более благосклонна. В моем мире мы нежно любили друг друга и годы проживали вдали от всех. Осаму из фантазий никогда не смотрел на меня с презрением. Он любил меня всем сердцем, а я был предан ему всей душой, точно верный пес. За эти три дня, на протяжении которых мой организм без устали боролся за жизнь, я проживал ее параллельно. Три дня для меня тянулись годы. Счастливейшие годы рядом с ним. Но когда я открыл глаза и увидел нависшие надо мной лица, мое сознание мгновенно прочертило грань между жестокой реальностью и выдуманным миром. И тогда я подумал «неужели ты настолько слаб, Рюноске Акутагава, что готов променять реальность на пустые фантазии? Неужели больше ничто не привлекает тебя в этом мире?». Точно. В моих фантазиях не было клубничных моти и рамэна тонкацу. Какое упущение, черт возьми.

***

Не постесняюсь сказать, что, даже потеряв уйму крови и с отрубленной рукой, я выглядел куда лучше, чем Чуя. Ясу, едва увидев меня, заливаясь слезами, припала к моей груди. Она торопливо говорила о чем-то, но слишком сбивчиво, чтобы я мог понять ее речь. Однако в огромных серых глазах лишь слепой не прочел бы чувство вины. И за что она просит прощения? За то, что хотела помочь? За то, что не смогла пройти мимо, как прошли бы все остальные? Но не откликнись ты, Ясу, в тот роковой день на крики Луиса, то я откликнулся бы непременно. Не буду строить из себя героя и вывалю всю правду без прикрас — без руки тяжело. Я еще толком не успел примерить на себя роль однорукого калеки, но каждый раз, когда поворачиваю голову направо, к горлу подкатывает ком. Такое не могло со мной случиться, думается мне, но прямое доказательство у меня перед глазами. Нужно держаться бодрячком, подбадриваю я себя, дашь слабину, приятель, и утонешь в собственных соплях. — Рю, ты нас слышишь? — Чуя обеспокоенно провел ладонью перед моим лицом. Боги, до чего он бледен. Может, нам стоит поменяться местами, дружище? Ты словно вот-вот свалишься без чувств. — Дайте ему воды, — попросил он, заталкивая руку под мою голову. Он помог мне принять сидячую позу и опустился на корточки, готовый поддержать в любой момент. Однако, глядя на его осунувшееся лицо и синяки под глазами, мне подумалось, что такими темпами вскоре поддерживать придется его. Неужели Ясу и Ацуши не видят, как он тает на глазах? — Выглядишь дерьмово, — заметил я. Голос у меня был хриплый, словно я был заядлым курильщиком. — Узнаю нашего Рюноске, — Чуя улыбнулся, похлопал меня по спине. — Только очнулся и уже отвешиваешь мне комплименты. — Как же без этого. Расслабился небось. Ясу и Ацуши улыбнулись, а Чуя поразил меня еще больше, когда взъерошил мои волосы и предложил подняться. Я, впав на мгновение в ступор, неуверенно кивнул. Самочувствие, лгать не буду, было паршивое, точно у меня на заднице и по всей спине образовались крупные пролежни. Кожу раздражала одежда, пропитанная засохшей кровью, да и ложе было не из удобных. Поменяв позу впервые за три дня, я почувствовал небывалое облегчение. Я сравнил себя с бесхозным механизмом, который долго лежал без дела, и вдруг в него надумали залить немного масла. Когда я попытался самостоятельно встать, все вокруг закружилось, а лица напротив поплыли. Думал, нехило приложусь головой, но реакция у Чуи по-прежнему была молниеносной. — Ему нужно поесть, — сказал он. Ясу мигом метнулась к сумке. Ацуши, воспользовавшись моментом, быстро выдернул окровавленное одеяло и постелил мне под спину мягкий плед. И лишь после этого Чуя позволил мне опуститься обратно. Понятия не имею, что приключилось с ребятами за прошедшие три дня. Я смотрел на них и с трудом узнавал. Они были странные. Какие-то… сломленные, потерянные, печальные. — Мы все еще в лесу? Ясу и Ацуши одновременно кивнули. Я взглянул на Чую. — Мы ждали, пока ты очнешься, — объяснил он. — Ты потерял много крови и передвигать тебя с места на место было опасно. Да и ты, знаешь ли, не из легких. Я засмеялся. — Пошел ты. Чуя, улыбаясь, протянул мне открытую консервную банку и ломоть зачерствевшего хлеба. — Чем богаты, — сказал он, пожав плечами. После трех дней голодовки тушенка и хлеб показались мне деликатесом и даром богов. Чуя аккуратно поставил еду на мои колени и отошел. Ясу вытащила железную вилку из рюкзака, и я, идиот, неосознанно потянулся за ней правой рукой. Повисла напряженная тишина. Чуя, уже выходящий из палатки, на миг застыл. Ясу и Ацуши переглянулись. На их лицах отразилось такое чувство вины, от чего даже мне стало стыдно за свое необдуманное действие. — Точно, я и забыл… — прошептал я, силясь натянуть улыбку на лицо. Вышло слишком неестественно. Чуя ушел, я не мог видеть его лица, а Ясу и Ацуши молчаливо опустились рядом. — Если тебе, ну… нужна помощь, друг, ты, это… — промямлил Ацуши. — Попроси нас, — договорила за него Ясу. — Все в порядке, — быстро ответил я. — Честное слово, ребята. Я долгое время учился писать левой рукой, так что проблем у меня с этим не будет. — Хорошо, — кивнула Ясу, однако ее глаза уже были на мокром месте, а взгляд каждые пять минут ненароком падал на мою руку. Случилось именно то, чего я так боялся. Они больше не видели во мне полноценного члена команды. В их глазах я превратился в безрукого, беспомощного калеку. Не прошло и пяти часов с момента моего пробуждения, как Чуя объявил, что настало время двигаться дальше. Ацуши и Ясу тут же вступили с ним в долгую дискуссию. Я не встревал в их спор, так как все сказанное мной оборачивалось против меня же. Они не позволяли и шагу сделать самостоятельно. Над душой всегда стояли либо Ясу, либо Ацуши, готовые даже мой член придержать, когда я ходил отлить. Все это походило на абсурд, но до них было не достучаться. Чуя, пожалуй, был единственный в нашей шайке, кто относился ко мне по-прежнему. В его взгляде не было ни толики жалости. Я предлагал ему помощь, и он с радостью ее принимал. Однако не проходило и пяти минут, как поблизости нарисовывались Ясу и Ацуши. Потрясенные увиденным, они начинали клевать ему мозги, вываливая наружу все моралистическое дерьмо, в котором я вовсе не нуждался, как и в заступничестве. Чуя стойко игнорировал их возмущения, а порой и вовсе делал вид, что не замечает их присутствия. И тогда я задался вопросом. Как вышло, что тот, к кому я питал неприязнь долгое время, понимал меня лучше остальных? Чуя знал, что жалость уничтожит меня, раздавит, убьет во мне личность, а те двое лишь эгоистично думали о том, как искупить вину. Но разве я обвинял их? Требовал чего-то? Я всего-то хотел быть нормальным, полноценным. Прежним Акутагавой Рюноске, к которому не относились с пренебрежением, скрывая его под маской заботы. Я хотел делать то, что делают все остальные. И Чуя давал мне это чувство, не сгибаясь под градом упреков. Но держу ли я зло на этих двоих? Нет. Каждый пытался помочь и спасение видел по-своему. Спустя девять часов мы тронулись в путь. Следующей остановкой должна была стать префектура Айти. *** — …и после окончания школы каждый из нас пошёл своим путём. Я хотел стать художником, а Федор с головой окунулся в дела компании своего отца. Первое время мы еще общались, встречались время от времени, но спустя несколько месяцев он пропал, — Алек печально вздохнул. — Все это время меня не покидало чувство, что в ту ночь я сильно задел его. Он просто не мог так внезапно измениться, понимаешь? — Ты говорил с ним об этом? — осторожно спросил Дазай. Алек кивнул. — Пытался. Но у него сразу менялось настроение. И я оставил бесполезные попытки. — Как-то ты легко сдался, — поддел его Дрейк. Алек внимательно смотрел в окно. Рейко и Карма тащили труп Йошимуро подальше от домов. Джонатан, курящий неподалёку, предложил не надрывать спины и сбросить труп в мусорный бак. Девушки, если и раздумывали над его предложением, то не больше двух минут. Джон потушил окурок о свою ладонь и бросил его на мокрый асфальт. Даже не поинтересовавшись, за что бедолагу застрелили, он схватил его за ноги. Рейко и Карма встали над головой Йошимуро. Раскачав труп из стороны в сторону, они зашвырнули его в огромный мусорный бак. Тело свалилась в него с глухим звуком. Внутри запищали придавленные крысы, и тут же принялись царапать когтями железные стенки контейнера. Рейко, громко взвизгнув, отскочила в сторону, когда крысы, выбравшись наружу, ловко юркнули за угол, проскочив между их ног. Карма и Джонатан захохотали. Алек закатил глаза и перевёл внимательный взгляд на Дазая. Он собирался продолжить рассказ, но внезапно зашёлся в сильном, затяжном кашле. Дазай протянул ему бутылку с водой. Дрейк немедля метнулся к двери, но Алек остановил его взмахом руки. — Я в порядке, не надо его звать, — он закутался в плед и взобрался на диван. — Ты не против, если я немного сокращу рассказ, Осаму? Меня ужасно клонит в сон. Дазай кивнул. — Когда мне стукнуло девятнадцать, Федор пропал. Полностью исчез из моей жизни, словно мы никогда и не были знакомы. Я не мог до него дозвониться, не мог поймать в любимых местах, где он любил гулять. Он не отвечал на мои сообщения и письма. Его словно на самом деле не стало. И в какой-то момент я всерьез в это поверил. Поверил, что Федор Достоевский никогда не существовал. Шли месяцы, и я немного освободился от него. Странно, небось, прозвучало, но все было именно так. Он занимал в моей жизни слишком много места. Вскоре я поступил в университет и переехал в студенческое общежитие. На второй год обучения мой сосед по комнате обзавелся машиной. Вернее, сей скромный дар ему преподнесли родители на день рождения. Акира, так звали этого кретина, решил его отпраздновать на съемной яхте. Там, само собой, он напился вдрызг, а позже, рассорившись со всеми, изъявил желание немедленно ехать домой на новой тачке. Я пытался отговорить его, но безуспешно, — Алек развел руками. — И ты, конечно же, поплелся следом, — заключил Дрейк, уверенный в своей правоте. Александр кольнул его недовольным взглядом. — Конечно я пошел за ним, болван. Он был пьян и разбился бы нахрен. — Что-то мне подсказывает, что нахрен разбился ты, — обратился к нему Дазай с уксусной гримасой. Александр плотнее завернулся в шерстяную кофту и, слегка отодвинув вязаный подол, показал ему средний палец. Дазай усмехнулся. — Вы мне надоели, два идиота, — проворчал он. — Да, я разбился, но по вине одного мудака, который въехал в нас на грузовике. Акира отделался переломом ноги и легкими царапинами, а я, ну… — Ну? — голос Дрейка опустился до шепота. Он сел позади Дазая, на спинку дивана, встав пыльными гриндерсами на зеленый велюровый чехол. — Из меня можно было собирать пазлы. Хотя... все было не так плачевно, если бы не моя болезнь. Кровь не останавливалась, и я умирал от ее потери. Та ночь должна была стать для меня последней, — Александр посмотрел на входную дверь, точно вот-вот должен был зайти Федор Достоевский. Но секундное наваждение прошло так же быстро, как и появилось. — И тогда пришел он… — Федор? — Да-а… — Алек улыбнулся. — Я был напичкан обезболивающими, меня ужасно клонило в сон, и его фигуру я видел словно в тумане. Но я все равно узнал его. Он долго сидел рядом со мной, а затем сказал «Будет больно, Алек, но придется потерпеть». Я подумал, что говорит он о моих ранах, и потому не обратил внимания на его слова. Я давно смирился с фактом, что не доживу и до тридцати. Мне всего-навсего хотелось поговорить с ним в последние минуты своей жизни. Хотелось узнать, чем он занимался, почему исчез так внезапно, почему избегал встреч со мной. Но… ничего я спросить не успел. Он что-то вколол мне в шею, — Алек неосознанно почесал ее. — А потом начался ад. Дазай, вспомнив ночь в лесу, неприятно поежился. Алек громко шмыгнул носом и подул на замерзшие руки. Со второго этажа раздался слабый скрип-скрежет. Наверняка ветер ворвался в распахнутые окна, где лежали иссохшие трупы. Дрейк, вспомнив о них, твердо вознамерился похоронить несчастную семью под покровом ночи. Все вмиг поникли. Дазай выжидающе глядел на Алека, а тот все собирался мыслями и медлил. Дрейк долго сверлил глазами желтый абажур лампы, а затем, наклонившись вперед, принялся давить пальцем мелких пауков, выглядывающих наружу. Осаму апатично наблюдал за его действиями. Вскоре он заметил, что запах крови Йошимуро пропал, либо он перестал его чувствовать. И в том была заслуга Александра, сумевшего вовремя отговорить его от безрассудного поступка. Иначе сидел бы он во дворе и лакомился бы мертвечиной. Однако его мысли занимали и не менее важные думы. Он рассуждал, какими глазами отныне будет смотреть на него добрая половина отряда. Многие и так были от него не в восторге, а после случившегося он дал им множество причин укрепиться в своих негативных позициях. Но мысль та была сиюминутная и пассивная. Дазай не испытывал чувства вины за убийство Генри. Не испытал бы он его и перебив весь отряд Достоевского. Все эти ребята и гроша ломаного не стоили. А случись нападение инфицированных, каждый был бы занят спасением своей собственной задницы. Дрейк размазал по лампе еще одного паука, а затем поднес пальцы к носу и скривился. — Пахнут дерьмом. — Ты что, идиот? — обратился к нему Алек. — Что вколол тебе Федор? — спросил Дазай, прервав очередную перебранку между ними. — То же самое, что и мне? Алек покачал головой. — Не совсем. Насколько я осведомлён, в ту пору только-только начинали ставить опыты над людьми. Тайком, конечно же. Федор вколол мне вакцину, но он не знал, поможет ли она. Видишь ли, Осаму, на каждого вакцина действует по-разному. Кто-то умирает в ту же секунду. Кто-то корчится в адских муках, сходит с ума. А на кого-то вакцина и вовсе не действует. В моем случае все прошло благополучно. Я полностью излечился, но... я не так силен, как ты или, — он вдруг замолчал, словно сказал что-то лишнее. — Федор знал, что опыты проводятся на живых людях? — спросил Дрейк, казалось, не заметив короткой заминки. Алек кивнул. — Вообще-то… частично это была его идея, — он пристыженно опустил голову. — Прежде опыты проводились только на животных. И потому каждый эксперимент с вакциной оказывался провальным. По крайней мере, так думали работающие на компанию ученые. Федор боялся, что я могу пострадать прежде, чем они получат положительные результаты, и тогда он предложил отцу, который уже был на грани принятия такого же решения, ставить опыты на бездомных. То, что вкололи тебе, Осаму, более усовершенствованная вакцина, которую получили путем… — Сотни жизней? — фыркнул Дазай. Алек напряженно потер виски. — Отец Федора думал только о том, как обогатиться. А сам Федор играл на его желаниях, подавая все более безумные идеи. — Я тоже был частью эксперимента? — он сердито посмотрел на него. — Не совсем. Внести тебя в список подопытных предложил твой отец и только на его условиях. Альбрехт отдал ему вирус А7 и десять вакцин. Они условились, что он будет колоть их тебе поочередно. — Подожди-подожди! — Дрейк поднял обе руки. — То есть, они решили сначала заразить его вирусом и потом напичкать вакциной, словно рождественскую утку? — Арата представлял интересы военных. Понятия не имею, что было у него на уме. Может, он думал, что такой ход будет эффективнее. — Либо убьёт его сына к чертовой матери и превратит в инфицированного! — Эй, я не Арата, — хмуро отозвался Алек. — Все претензии к папаше этого парня. Дрейк прикусил язык. Дазай задумчиво молчал. В рассказе Александра чего-то не хватало. То ли он лгал, то ли недоговаривал. — Военные хотели получить от компании идеальную сыворотку. А отец Федора планировал распространить вирус, а затем продать вакцину за бешеные деньги. Но ее отнюдь нельзя было назвать идеальной и проработанной на все сто процентов. Твой отец, Осаму, на протяжении многих месяцев пичкал тебя только вирусом А7, и в очень маленьких дозах. Альбрехт получал от него ложные отчеты, и Федор об этом знал, но почему-то помалкивал. Я не всегда понимаю ход его мыслей, и, если меня не подводит моя наблюдательность, он всегда был с твоим отцом на короткой ноге. Алек вдруг сбросил с плеч кофту и удивленно уставился на Дазая. — А ведь в этом есть смысл! — Что? — буркнул Дазай. — Твой отец годами развивал у тебя иммунитет! Понимаешь?! Твой организм пассивно перестраивался все это время! При Федоре ты говорил, что Арата передал твоему другу вакцину для тебя. — И? — Ты совсем не догоняешь? — воскликнул Александр. — Вакцина — это антидот от А7. После попадания в твой организм, он начал активно бороться с вирусом, но подавить его так и не смог. Напротив, пробудил дремлющий в тебе А7! Оттуда и пошли твои деформации. Если бы не было никакого взрыва, ты бы до конца своих дней жил, не зная, что носишь в себе нечто настолько токсичное. Твой отец спас тебя. — Спас? — прошипел Дазай. — Это что, шутка? — Заткнись и послушай меня, — Алек встал с дивана и опустился перед Дазаем на корточки. Он взял его руки в свои и внимательно посмотрел в желтые глаза. — Да, я не могу даже представить, через какую боль тебе пришлось пройти. Мне довелось однажды побывать в лаборатории вместе с Федором, и я видел, как взрослые мужчины плакали от боли и мочились в штаны. Бились головами об стены, желая скорее свести счеты с жизнью. Твой отец, Осаму, не подверг бы тебя такому испытанию, если бы не был уверен, что ты справишься. Выйди на улицу и оглянись. Всюду лежат трупы. Инфицированные заполонили каждый город. И единицы выживших боятся и шагу сделать в одиночку. Но ты, в отличие от всех нас, можешь об этом не беспокоиться. Потому что эти ребята принимают тебя за своего. Благодаря твоему отцу. Дрейк на какое-то время потерял нить разговора. Сощурив глаза, он безотрывно смотрел в пыльное окно. Снаружи ему почудилось какое-то движение. Поначалу он было подумал, что расхаживают по двору остальные члены отряда, но сие предположение отпало сразу. Федор дал ясный приказ не высовываться из дома, если погода на улице явно не благоволила романтическим прогулкам. Небо заволокло тучами, и потому уже к семи часам вечера чудилось, что наступила полноправная ночь. Вокруг было не видно ни зги, лишь одиночные тени, пьяно передвигающиеся с места на место. Дрейк спрыгнул с дивана и подошел к окну. Пыльные стекла мешали разглядеть, что творилось снаружи. Он растянул рукав, зажал его пальцами и принялся торопливо тереть стекло. — Вот дерьмо… — прошептал он изумленно и накрыл рукой револьвер на правом бедре. Во дворе и снаружи стояли инфицированные. И их количество было не счесть.

***

— Мне кажется, мы заблудились, — угрюмо буркнул Ацуши. — И ходим кругами. — Ничего мы не заблудились, — успокоил его Чуя. Ясу устало плелась позади. Время от времени ее взгляд падал на Рюноске, идущего прямо за Накахарой. Ацуши держался за ним, а она смыкала ряд. Первые несколько часов ее не покидали мысли, что они наматывают круги по одной и той же местности, однако вскоре она напомнила себе, что с ними, по крайней мере, был один человек, который неплохо читал следы и хорошо ориентировался на местности. И раз Чуя сказал, что кругами они не ходят, значит, так оно и было. Ясу, в отличие от мнительного Накаджимы, мало волновалась о том, в какую глушь они забрели. Ее все не отпускала злость на брата, который не считался с нынешним состоянием Рюноске. За его спиной висел огромный рюкзак, который тот тащил на себе, несмотря на пережитую травму. Неужели ты не замечаешь, как ему плохо, спрашивала она брата мысленно, глядя на него с укором. Вскоре им пришлось карабкаться по склону, чтобы выйти на главную дорогу. Там же, если Луис не солгал, они должны были найти фургон, припаркованный к обочине. Но даже если слова священника не были правдой, не осталось иного выхода, как идти вперед. Преодолевать расстояние с каждым часом становилось труднее. Деревья росли слишком плотно друг к другу, и обвивали их колючие сорняковые растения, которые цеплялись к одежде и кожу раздирали в кровь. Первое время Чуя расчищал дорогу затупившимся мачете, но и он выдохся ближе к полудню. Где-то наверняка был обходной путь, но времени оставалось слишком мало, чтобы тратить его на поиски, опираясь на одни предположения. Ацуши обмахивался огромным кустом папоротника, пытаясь отогнать от себя мелкую мошкару, облеплявшую руки и ноги. Кожа нестерпимо чесалась, а вскоре он заметил, как покрылся мелкой сыпью. Ясу то и дело шлепала себя по лицу, шее и запястьям, раздражаясь с каждым пройденным шагом. Чуя внезапно остановился и навострил слух. Где-то поблизости едва слышно струился ручей. Вся компания дружно переглянулась и не переговариваясь ринулась на звук. Накахара закатил глаза на их нетерпение и покорно поплелся следом. Ручей протекал ближе, чем они думали. Побросав свои сумки, они, смеясь и толкаясь, забежали в воду. Ацуши лег на спину и распластал руки. Ясу намочила волосы и резко тряхнула головой. — Ясу, я бы не советовал… — Чуя подбежал к сестре, но не успел. Она скривилась от боли и согнулась пополам, обеими руками схватившись за нос. — Дерьмо, — рявкнула она. — В заднем кармане рюкзака должны быть пластыри и вата, — сказал Рюноске. Чуя бросил сумку на жухлые листы и принялся копаться в карманах. Ацуши приподнялся на локте и сочувствующе посмотрел на девушку. — Никак не заживет, — выдохнул он. Ясу намеренно умолчала о том, как дважды, позабыв, со всей дури шлепнула себя по носу, сгоняя надоедливую мошкару. Девушка ни на миг не сомневалась, что признайся она об этом вслух, издевательских смешков будет не избежать. Чуя нашел пластыри, бинты, и поманил сестру пальцем. Она послушно подошла к нему и села на сваленное сухое дерево. — Откинь голову, — попросил он. Рюноске тем временем прополаскивал пересохшее горло и увлажнял кожу мокрой бейсболкой. Ацуши снова погрузился в воду и расслабленно прикрыл глаза. Звук воды успокаивал, приносил чувство гармонии и легкости. Он вспомнил, как года два назад лежал в надувном бассейне, полном холодной воды в самый разгар лета. И лежать он мог в нем часами, разглядывая небо без единого облачка и прислушиваясь к звукам из дома. Обычно то бывало радио, либо телевизор, по которому крутили одни и те же шоу со Стивеном Кольбером, Колином О’Брайеном и Филом Макгроу. Его мать любила их и могла коротать часы перед экраном, сидя на любимом кресле-качалке с огромной тарелкой попкорна на коленях. Иногда Ацуши составлял ей компанию, представляя, как сам рано или поздно окажется на большом экране. Он приоткрыл глаза и уставился на желтеющие листья деревьев. Ясу вдруг вскрикнула, и он быстро вскочил на ноги. Чуя, ни с того ни с сего потеряв сознание, упал на нее. Акутагава и Накаджима молниеносно бросились к ним. Ясу начала трясти брата за плечи и громко звать, но Накахара не отреагировал на ее голос. Ацуши и Рюноске бережно обхватили его поперек груди и оттащили в сторону, прислонив спиной к дереву. Рюноске, похрамывая на ногу, поковылял к сумке, вытащил из кармашка спирт и возвратился обратно. Ясу молчаливо уселась напротив брата, отуманенным взглядом наблюдая за действиями Рюноске. — Он вообще спал? — вдруг спросил он. Все трое удручённо уставились друг на друга. — Убери спирт, Рю. Не надо его будить, — Ацуши горестно посмотрел на Накахару. — Очухается и сразу потребует двигаться дальше. Пусть отдыхает. Остановимся тут.

***

— Он нас убьёт, если мы его не разбудим, — сказал Ацуши, ковыряя вилкой просроченную тушенку в консервной банке. Ясу, бережно перебирающая волосы брата, безразлично пожала плечами. — Можешь сказать, что это была моя идея. — А мне вот думается, что на ясную голову он будет менее раздражителен, — подал голос Рюноске, одарив всех красноречивым взглядом. — Да и на самом-то деле, какая разница, а? Пусть наорется себе вдоволь. Это не изменит того факта, что мы его не разбудили, и он проспал полдня. — Дело говоришь, — согласился Накаджима. Все трое замолкли. И нараставшую тишину нельзя было назвать тишиной. Она была тяжелая, давящая, напрягающая. Странные звуки исходили отовсюду. Громко каркали вороны над головами, и отовсюду им мерещился хруст веток. Иногда они видели тени, но прочистив глаза, понимали, что отбрасывают их всего лишь деревья, когда выглядывали редкие холодные лучи солнца. Ацуши зажмурился, силясь вновь оказаться в любимом надувном бассейне в июльскую жару. Но как бы он ни старался, желанный образ мигом вытеснял мрачный лес и жуткое карканье ворон. — У меня мурашки от этого места, — признался он. — Не у тебя одного, — заметила Ясу. — У вас нет чувства, словно за нами кто-то наблюдает? — Может, вы прекратите! И так тошно. — Я серьезно, — возразила она. — Значит, так! — Накаджима принялся разминать руки и ноги. — Ты чего творишь? — недоуменно спросил Рюноске. — Мне надоело, что вы двое ноете весь вечер и несёте всякую ересь! То за нами кто-то наблюдает, то выясняется, что в лесу обитает какой-то сраный Индиго и… — Вендиго, умник — оскорбленно поправил Рюноске. — И он существует. — Конечно! — всплеснул он руками. — А еще существует Чупакабра, Джерсийский дьявол и Человек-мотылёк! И все эти лесные твари наверняка тоже подцепили вирус и теперь ходят, пуская слюни на землю, и пялят деревья! Ясу засмеялась, а Рюноске прокрутил пальцем у виска. — У тебя крыша поехала от страха. Ацуши выпрямился, набрав полную грудь воздуха, и закрыл глаза. Несколько минут он стоял неподвижно в одной позе, а затем медленно и плавно взмахнул правой рукой. Тот же трюк через мгновение он повторил и с левой. — Что он делает? — шёпотом спросил Акутагава Ясу. Девушка пожала плечами. — Медитирует, — предположила она. — Я вас прекрасно слышу. — Тогда будь добр и ответь, какого хрена лысого ты делаешь? — Призывает дьявола, — тут же нашлась Ясу. Акутагава в глубокой задумчивости поскреб родинку на подбородке. — Если бы я был дьяволом, то непременно откликнулся бы на его зов. — Правда? — удивилась Ясу, шаря рукой в рюкзаке. Она вытащила некогда раздобытый Чуей плед и заботливо набросила на спящего брата. — Да, — иронично согласился Рюноске. — Чтобы воочию посмотреть на этого придурка. Ацуши тем временем подпрыгнул на одной ноге, затем на второй и замер, скрестив руки за спиной. — А теперь он похож на балерину. Накаджима резко распахнул глаза и, дав волю чувствам, начал активно двигать всем телом. Движения его были странные, хаотичные и причудливые. Он прыгал с места на место и временами трясся, словно у него началась эпилепсия. — Бесполезно, я сдаюсь, — Акутагава подсел ближе к костру, схватил одну из сухих веток и принялся ковырять угли. Накаджима, не останавливаясь, полоснул их взглядом. — А никому в голову не пришло, что я просто танцую? — спросил он запыхаясь. — Аа-а… — протянули они одновременно. — Ты похож на ту надувную танцующую хрень возле торговых центров, — честно признался Акутагава. Ясу громко захохотала. Вдруг Ацуши резко остановился и побледнел. Из тени леса на них пристально смотрела грузная фигура незнакомца.