Пока дышу, надеюсь

В этот день все казалось ему странным и подозрительным. Странным был Достоевский, даже самые скорбные новости сообщавший с улыбкой на губах. Странными ему казались Рейко и Карма, столь рьяно тянущиеся к добродетели и справедливости. Странным казался Дрейк, чьи мысли и действия он не мог понять. Но самый странный и загадочный среди всех оставался, пожалуй, Александр. Ацуши невзначай вспомнил слова одного старого друга «все ценное храню на виду». Так почему же он вспомнил их сейчас? Накаджима долго просидел за обеденным столом с остывшей чашкой кофе в руках, искренне не понимая самого себя и необъяснимую тревогу, не покидавшую его с тех пор, как эти необычные глаза обратили на него взгляд. Александр был странный. Так же, как и все. Но он умудрялся эту странность прятать за заботой и такой искренней улыбкой, что все сомнения, возникавшие когда-либо, отпадали сами собой. И лишь оказавшись наедине со своими мыслями, Ацуши вновь впадал в раздумья. Сомнения его вспыхивали с новой силой. — Матерь божья, о чем ты только думаешь, — Накаджима сплюнул холодный кофе обратно в стакан. Этажом выше раздался громкий крик и выстрел. Голос кричавшего принадлежал одному из людей Федора. Ацуши не сдвинулся с места. В этом доме постоянно кто-то ссорится. Здесь нет близких и нет приятелей. В этом аду каждый сам за себя. Юноша вдруг улыбнулся, наконец сообразив, что именно кажется ему странным в этом блондине. Среди людей Федора не водилось никого сердечного, добродушного и отзывчивого. Здесь каждый заботился только о своей заднице. А если иные и находились, то наверняка поумирали ужасной, мучительной смертью. Вот чем выделялся Александр из всей достоевской своры. Накаджима не мог выкинуть из головы его улыбку: добрую, искреннюю, немного печальную. Даже в дазаевских глазах он повидал больше вражды нежели его. И могло ли это не казаться странным? Как мог кто-то годами водить дружбу с таким человеком, как Федор Достоевский, и не изменить себе? Разве что этот человек куда страшнее Федора. — Идиот, — вновь ответил он вслух, обхватив ладонями холодный стакан. — Кто тут идиот? Двери распахнулись, на пороге появился Ричи. Не так давно, то есть вчера, этот задира принялся донимать Хито. Хито — человек немногословный и молчаливый, однако многие находили в этом его слабость. Одним из таких людей стал Ричи, решивший у всех на виду устроить мордобой. Хито от боя не отказался, но и жалости к противнику не проявил. Тот свалился с первого же удара, громко крича и завывая от острой боли в сломанном носу. Этим утром Ричи выглядел крайне раздражённым. Накаджима разглядел пластырь на широком носу и крупный фиолетовый синяк, расплывшийся под глазом. Он бы и рад позлорадствовать, однако не был наделён такой же силой, что у Хито, чтобы в случае агрессивного манёвра суметь постоять за себя. Чего юлить, в драках Ацуши Накаджима был одним из худших. Зато оружием размахивал совсем недурно. — Да так, — Накаджима натянул капюшон на голову, словно пытаясь спрятаться в нем целиком. — Мысли вслух. Ричи криво ухмыльнулся. Отвесив юноше слабую затрещину, он схватил стакан с недопитым кофе и осушил его крупными жадными глотками. Ацуши поморщился, однако останавливать его не стал. — Чего вылупился, придурок? Заваришь новый, руки не отсохнут. У нас тут принято… делиться, — заявил он, громко поставив перед ним пустой стакан. — Без проблем, приятель, — беззлобно ответил Накаджима, борясь с огромным желанием навестить прихворавшего Александра. Он понятия не имел, что будет у него спрашивать, что ответит Фёдору, который непременно посмотрит на него, точно на идиота. Осаму как-то сказал, что душа человека в глазах, и Накаджима собирался посмотреть в эти разноцветные глаза и, возможно, разглядеть в них душу.

Прошлое и настоящее

— Я обязан отчитываться перед тобой? — Дазай приподнял ногу и принялся стряхивать с брючины прилипшую паутину. — Прежде тебя не волновало мое прошлое. Оно никого не волновало. Даже моих отца и мать. А знаешь почему? Потому что я был удобным. Для них, для тебя, для всего окружения. И как только я перестал таковым быть… посыпались глупые вопросы! — заорал он. Накахара от неожиданности вздрогнул. — Осаму… — Ненавижу глупые вопросы, Чуя. Особенно провокационные и наводящие. А еще больше ненавижу лицемеров. — Лицемеров? Тогда, небось, и себя вовсю презираешь? — Накахара сделал несколько шагов вперёд. Дазай сощурил глаза, однако промолчал, внимательно наблюдая за ним. — Не спросишь почему? — Валяй, — он равнодушно пожал плечами. — Истолковывая твои слова, думается мне, что мы оба хороши. Но вот чего я не понимаю, так это твоего поведения. Я был бы рядом с любым тобой. Психом, неадекватным кретином и мнительным придурком. Скажи еще, это я виноват, что ты пошёл тропой притворства, вместо того, чтобы признать, что с головой у тебя непорядок. — С моей головой все в порядке, — прошипел он. — Нет, Осаму, далеко не в порядке. Повисла тишина. Накахара остановился на полпути, словно ожидая разрешения сделать следующий шаг. Дазай долго и задумчиво молчал, становясь мрачнее с каждой минутой. Желтые глаза становились то безумными, то потерянными, то злыми. Чуя и предположить не мог, чем сейчас заняты его мысли. Однако одно он знал точно, пока есть шанс, они должны поговорить. Поколотить друг друга, избить до полусмерти, если того потребует ситуация, но во всем разобраться. — Помнишь тот день, когда ты слег с сильной простудой? — спросил Чуя, сделав еще один шаг вперёд. — Не помню, — солгал Дазай, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Голос у него изменился, стал резким и раздраженно-подозрительным. — Помнишь, — беззаботно ответил Чуя. — Арата уехал в тот день, оставив тебя одного с матерью. Я подумал, что вам пригодится моя помощь и попросился на ночевку. Да и хотелось слинять от своих. Но суть не в этом. Пока ты бредил в жару, твоя мать много чего мне поведала под градусом. — Мудак, — Дазай покачал головой. Устав топтаться на месте, он огляделся. В грязном переулке не нашлось ничего подходящего, чтобы временно расположиться. Сняв с плеч увесистый рюкзак, он бросил его на сырой асфальт и уселся сверху, закинув руки на подогнутые колени. — Ну давай поговорим, порассказываем друг другу истории. Я их обожаю! Особенно, когда они обо мне. — Острить надумал? — Чуя посмотрел на него со странным любопытством. Последовав примеру друга, он снял с плеч рюкзак, бросил наземь и устало свалился на него. Переулок был темный и узкий. Они сидели друг напротив друга и разделяло их не больше двух метров. Накахара подумал о том, что впервые за долгое время они остались наедине. Прежде у них не возникало возможности поговорить по душам. Всегда кто-то прерывал их либо врывался в самый неподходящий момент. И больше всего грешил этим Достоевский, словно намеренно поджидавший под дверьми. — Надумал я поскорее закончить с делами и понежиться в ванной. Понимаешь, как сильно ты портишь мои планы? — Будь ты менее колючим и более расположенным к разговору, мы могли бы понежиться в ней вместе, — с нескрываемым удовольствием произнёс Накахара, готовясь насладиться ответной реакцией. Нежиться ни с кем в ванной он, конечно, не собирался, однако не мог упустить возможности и не провести грань между прежним и нынешним приятелем. Прежний Дазай наверняка вогнался бы в краску и принялся бы неразборчиво смущенно мямлить. — А спинку мне потер бы? — слегка подавшись вперед, спросил Дазай, одарив Накахару хитрой и обворожительной улыбкой. Голубые глаза застыли на бледном лице, усердно отчеканивая в памяти эту новую улыбку. Как же так вышло, что тем, кто растерялся, оказался он? — А может, тебе еще резиновых уточек принести? — Да, было бы неплохо, — ответил Дазай, схватив за хвост крысу, выползшую из его разгрузочного кармана. — Смотри-ка, Спенсер проснулся. Услышав знакомое имя, Чуя нахмурился. — Боюсь спросить, в честь кого ты его назвал. Дазай поднёс несопротивляющуюся крысу близко к лицу, пальцы крепче сомкнулись вокруг лысого хвоста. Та запищала и принялись дергаться, желая вырваться из рук, причинявших ей боль. — Спросить? Боишься? Якобы еще не догадался? — он, тихо посмеиваясь, покачал головой. — Не будь как все… друг, — Дазай поднял на него внимательный тяжелый взгляд. — Спроси у меня напрямую, не моих ли рук дело небольшие деформации Спенсера. И я, возможно, искренне тебе отвечу. Видишь ли, все меня подозревают, но никто не осмеливается спросить напрямую. — Это был ты? — Да. — Понятно. — Вот и поговорили, — Дазай резко поднялся. Спенсер, вырвавшись из его рук, скрылся в открытом разгрузочном кармане. Бросив косой взгляд на притихшего Накахару, Дазай закинул рюкзак на плечо, намереваясь продолжить путь в одиночку. Высокие моральные принципы Чуи вряд ли позволят ему закрыть глаза на случившееся. Выдать не выдаст, но с этой поры наверняка станет другим человеком. И именно на такой исход рассчитывал Дазай, признаваясь в содеянном. Спенсер зашевелился в кармане, меняя положение. Осаму стряхнул пыль со штанов и кожаных перчаток. Погода заметно ухудшилась, заморосил дождь. Бежать очертя голову он не собирался и потому огляделся по сторонам в поисках временного пристанища. Холод его не пугал, отнюдь, однако мокнуть под дождем за «благое дело» совсем не хотелось. То была лишь причина, чтобы избавиться от надоедливой шайки Федора. Он планировал поблуждать по окрестностям, а если повезёт, наконец отыскать тварь, чей протяжный вой каждую ночь доносился из леса. Случалось, его посещали и иные мысли. Уже не один раз он подумывал о том, чтобы направиться в Токио в одиночку и всякий раз отчего-то передумывал. — Возвращайся обратно, пока не стемнело, — сказал он, не удостоив Накахару и взглядом. Его присутствие тяготило и вызывало отсутствующий ранее дискомфорт. — Я вернусь, если… Не успел он договорить, как Накахара грубо схватил его за запястья и завёл руку за спину. Тот поморщился от стрельнувшей в плечах боли, затем широко улыбнулся. — Насиловать меня собрался? Предупреждаю, я буду кричать. — Все шутишь, смотрю, — Чуя прижал его щекой к шершавой стене и наклонился к уху. — Знаешь, в нормальном обществе психов изолируют. — Психов? — переспросил Дазай, предприняв легкую попытку вырваться. — Душа моя, ты не по адресу. Или ты так проявляешь симпатию? Я, конечно, всегда открыт ко всему новому и… — Накахара, не дав ему договорить, сильнее дернул руку, чем вызвал у него болезненный вздох, а затем истеричный смех. — Отношения с тобой я представлял именно так! Какое у нас стоп-слово? — Ты когда-нибудь затыкаешься? — Есть много способов меня заткнуть. Но для начала предлагаю немного ослабить хватку и… — он прикусил губу и тихо зашипел от боли. — Почему ты просто не поделился со мной… — вдруг прошептал Чуя, уткнувшись носом в тёплую дазаевскую шею. Улыбка и наигранная веселость сошли с лица Дазая. Он дернул плечом, пытаясь оттолкнуть от себя друга, но тот, уклонившись, просунул вторую руку между их телами и обхватил его вокруг талии. — Ты ведь знаешь, что я могу вырваться в любой момент? — апатично спросил он. — Хотел, уже вырвался бы, — ответил Накахара, устало закрыв глаза. — Эй, Осаму… Что этот ублюдок делал с тобой? В том подвале. Твоя мать, она… — Блять, — он мелко задрожал, пытаясь подавить приступ гнева. — Ничего не было. Ничего он не делал. Ничего! Он считал, что я его погибший сынок! Хватит делать из меня жертву. И выпусти меня наконец! — Не-а, — Накахара замотал головой, сильнее прижав его к себе. — Не отпущу, пока не расскажешь всю правду. Можешь ударить меня и оттолкнуть. Я не отвечу. — Да что с тобой? Умом тронулся, пока меня не было? Почему ты ведешь себя так странно? — Я много думал… Обо всем, — заговорил он твёрдо. Дазай высоко задрал голову, разглядывая паука, торопливо ползущего к щели между кирпичами в стене. Он задумался о том, какие пауки на вкус. Они сладкие или соленые? С кислинкой или горечью? Почему бы не удовлетворить своё любопытство прямо сейчас, схватив его до того, как он скроется в стене? Он пошевелился, но крепкие обнимающие его руки сомкнулись еще сильнее, превратившись в железные тиски. Дазай, разочарованно вздохнув, откинул голову назад, на накахаровское плечо и расслабленно произнёс: — Отличное ты выбрал место для душевных разговоров. Если ты в любви мне здесь признаешься, я сверну тебе шею. Чуя хрипло засмеялся. — Неудивительно, что ты так долго прикидывался милашкой. С таким характером у тебя должно быть как минимум девять жизней. Неподалёку послышалось тихое шуршание и топот ног. Дазай возвёл глаза вверх, наблюдая за серым небом. Он не любил дожди, туман и облачную погоду. А еще больше ему не нравилось находиться на улице в подобные дни. Чуя напрягся всем телом, повернул голову. Инфицированные прошли мимо, не обратив на них внимания. И Накахара задался вопросом, было ли то просто везение или причиной стало присутствие Дазая. С каждым днем вопросов становилось все больше, и он понятия не имел, к кому обратиться за ответом. Арата, некогда пообещавший, что это не последняя их встреча, пропал бесследно, а довериться Достоевскому было сродни тому, что руку засунуть в раскалённую печь и надеяться, что она не сгорит. — У меня их гораздо больше. Разве ты не убедился в этом еще в храме? — Чуя побледнел, вспомнив ту кровавую ночь. — Говори, что хотел, и уходи. — Ты так и не ответил мне. Дазай закрыл глаза и поморщился, чувствуя, как острая боль стрельнула в висках. Все, что говорил и спрашивал Чуя, заставляло неприятные воспоминания вновь всплывать наружу. На мгновение он снова почувствовал себя семилетним ребёнком, которого за руку ведёт сутулый долговязый мужчина в неизвестном направлении, прикинувшись приятелем его отца. Дазай не был глупым ребенком и никогда по доброй воле не пошёл бы с незнакомцем, однако упоминание отца невольно вызвало в нем потаенный страх. Раз уж мать неоднократно забывала прийти за ним, почему не мог Арата отправить кого-то за себя, думал он, наивно протягивая детскую ладошку. — Ты просто хочешь удовлетворить своё любопытство? — с горечью спросил он. Чуя, замешкавшись на минуту, расслабил руку и, слабо схватив его за плечо, развернул. — Ты ведь знаешь, как сильно я люблю свою сестру? — Дазай застыл с глупым выражением на лице. Чуя тем временем продолжил. — К тебе я… испытываю все то же самое. И потому никогда не стал бы… — Подожди-подожди! — он высвободил руку и упёрся ею в накахаровскую грудь. — Ты любишь меня… как сестру? — спросил он, едва сдерживая смех. — Из всего сказанного ты услышал только это? — нисколько не смутившись, спросил он. — Или ты так пытаешься скрыть дерьмовое настроение? Желтые глаза налились злобой. Не дав ему и секунды опомниться, он резко схватил его за шею и крепко вжал в стену, отчего тот скривился и испустил болезненный вздох. — Ты правда считаешь, что имеешь право спрашивать у меня об этом? Думаешь, можешь уйти, когда захочешь, а потом вернуться, как ни в чем не бывало, и продолжать строить из себя друга? Это так не работает, Чуя. — Осаму… — прохрипел он, пытаясь разжать руку на своём горле. Дазай, заметив, как покраснело его лицо, застыл всем телом, будто окаменев. Лишь когда в кармане зашипела рация, он пришёл в себя и разжал пальцы. Чуя упал наземь, жадно глотая воздух. Из динамика раздался голос Кармы, который прерывался частыми помехами. На заднем плане негромко играла музыка и был слышен голос Дрейка. Дазай несколько минут смотрел на рацию в своей руке, а затем, выключив ее, небрежно закинул в рюкзак. Карма и Дрейк определенно не относились к списку людей, с которыми он нынче был настроен разговаривать. Намеренно не оглядываясь на распластавшегося позади Накахару, он отряхнул колени, перебросил сумку через плечо и собирался было уйти, как тот негромко окликнул его сиплым голосом. — Как был мудаком, так и остался. Если продолжишь в таком же темпе отталкивать от себя людей, то однажды, обернувшись, никого не увидишь за спиной, — с трудом выговорил Чуя, держась за горло. Дазай устало привалился плечом к стене и прикрыл веки. Впервые за долгое время он почувствовал себя уставшим и ужасно измотанным. Не изнуряли его так ни ночные прогулки, ни длительные патрули, к которым всех обязывал Достоевский, лишь Накахара умудрился вогнать его в подобное состояние одной небрежной фразой. Желая избавиться от его компании как можно скорее, он посчитал наиболее благоразумной идеей тронуться в путь, проигнорировав его слова. Однако, несмотря на внутреннюю убеждённость и моральную готовность исполнить задумку, он отчего-то замешкался. — Что ты хочешь от меня услышать? — с тоской в голосе спросил он. — Я отвечу на все вопросы, но при одном условии. Мы больше никогда не вернёмся к этой теме. Никогда, Чуя. — Я понимаю, — ответил Накахара, садясь на мокрый от дождя асфальт. Он согнул ноги в султанской позе и опустил ладони на колени. Горло все еще болело и речь давалась ему не без труда. — Просто поговори со мной. — Как же ты раздражаешь временами, — Дазай натянуто засмеялся, спрятав лицо за ладонью. — Я ведь и не знаю, что тебе говорить. Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Моя мать уже все рассказала, разве нет? Кто-то потерял сына, не смирился с потерей и решил отыскать ему замену в лице чужого ребёнка. И этим счастливчиком оказался я. — Он… не делал… — Накахара сцепил пальцы в замок, запнувшись на собственных словах. То, что он собирался спросить, злило и вгоняло в некий дискомфорт. Но и Дазай не был бы самим собой, не пойми он его с полуслова. — Боже мой, конечно, нет! Ну и мыслишки у тебя, извращенец! Чуя нахмурился и прикусил губу. — Не было никакого физического контакта. Он просто был больным. Отшибленным на всю голову ублюдком. Постоянно называл меня Хирото, обхаживал, как принцессу, а в моменты озарения начинал колотить до посинения. Хватал за плечи и начинал трясти, как полоумный. Спрашивал, почему я жив, а его сын мёртв, — Дазай прислонился спиной к стене, закатал рукава рубашки, а затем сложил руки на груди. — Я ответил, что будь я его настоящим сыном, с таким папашей сам наложил бы на себя руки. Чуя прислонил ладонь ко лбу и покачал головой. — Это привело его в ярость. Представляешь? — Дазай улыбнулся. — Ужасно непредсказуемо, — ответил он. Его лицо оставалось суровым и спокойно-внимательным. И только тревога в глазах выдала его беспокойство. — Я вот что подумал, если бы все говорили друг другу только правду, то количество людей на планете наверняка снизилось бы на процентов двадцать. Либо мир повяз бы в бесконечной войне. — Так ты еще ребёнком язык за зубами держать не умел. Боюсь спросить, что он сделал с тобой после этого. — Ничего особенного, — равнодушно ответил он, пожав плечами. — Поколотил, поплакал, извинился, вновь поколотил. И так каждый день. Он покупал мне дорогие подарки: книги, машины, конструкторы… Взамен просил лишь одно — назвать его отцом. Не знаю, почему я так упёрся и категорично отказывался это делать. Однажды он избил меня так сильно, что я неделю ничего не видел правым глазом и не мог ходить. Я думал, что отец, мой настоящий отец, — губы Дазая дернулись в холодной улыбке, — рано или поздно найдет меня. Поднимет на руки, обнимет и похвалит за то, что я столько вытерпел и не сломался. Не назвал этого ублюдка отцом. Я ждал шесть месяцев. В этом богом забытом доме, в темном сыром подвале. И как-то проснувшись рано утром… я наконец понял одну простую истину. Чтобы выжить, настоящего себя надо спрятать в таком же темном подвале. Я знаю, что характер у меня не сахар. И чтобы выжить, я изменил себя. Просыпался с улыбкой, лез к нему обниматься, называл его папочкой, выпрашивал подарки, которые мне к черту не сдались. Первые несколько недель я держал нож в руках и представлял, как встану поздно ночью и перережу ему горло. А потом… я стал забывать, кто из них мой настоящий отец. Дазай замолк, широко распахнув глаза. Чуя напрягся всем телом, готовый вскочить с места в любую минуту. — Как-то на него вновь нашло озарение, он сломал мне руку. И тогда, немного оправившись, я убил его. Во сне. Сначала проткнул горло ножом и наблюдал, как жизнь угасает в его глазах, а потом… потом сел на него, схватил нож обеими руками, навел на грудную клетку и надавил. Силёнок было мало сделать это одной рукой, — уточнил он, поглаживая мирно спящего Спенсера. — Затем меня нашли. Мать бросила убиваться по неродившемуся ребёнку и вновь прониклась ко мне любовью. Только вот спохватилась поздновато. Из этого я вынес один урок. Чтобы тебя любили, надо быть удобным. Хотя бы поверхностно. Накахара долго молчал, оторопело разглядывая бледное лицо друга. Тот не выглядел ни подавленным, ни расстроенным, словно рассказал ему обычную страшилку, к которой не имел никакого отношения. — И поэтому ты со мной столько лет оставался «поверхностным»? — спросил Чуя. Как бы он ни пытался вложить в голос больше спокойствия, гневные нотки выдали его мгновенно. Дазай усмехнулся. — Ты ведь любишь слабых и беспомощных, Чуя. Любишь всех защищать. — Еще скажи, что все это притворство было ради меня. — Не льсти себе. Я лишь выбрал удобную для всех позицию. Накахара тяжело поднялся и подошёл к нему. Осаму не изменился в лице, продолжая глумливо наблюдать. Не дернулся на его лице и мускул, когда сжатый до побеления кулак врезался в стену в сантиметре от него. — Кто из нас тут буйный, а? — Иногда так хочется раскрасить твою морду парой-тройкой синяков, — прошипел он, скрипя зубами. — А что мешает? Ударь. Если от этого тебе станет легче. Накахара резко замахнулся, но его рука остановилась на полпути. — Твою паршивую игру я разоблачил уже много лет назад, — устало прошептал он, вновь уткнувшись носом в дазаевскую шею. — Я все думал, если хоть что-то для него значу, однажды он поговорит со мной. Сам. По собственной воле, без глупых намеков. Но ты… — Это бы оттолкнуло тебя, — так же шепотом ответил Дазай. — А не пробовал сначала спросить у меня? — Чуя удрученно улыбнулся и разжал пальцы. Осаму, заметив, как он поднёс руку к его лицу, вздрогнул и зажмурил глаза. Но вместо ожидаемого удара его щеки коснулись тёплые шершавые пальцы. Накахара отвел влажные локоны с его лица и с заботой заправил за уши. — И как это понимать? — дрогнувшим голосом спросил Дазай, не привыкший к подобному обращению. — Понимай, как хочешь, — ответил Чуя, заключая его в объятия.

Юноша из подвала

Весь оставшийся путь Дазай думал, как избавиться от компании надоедливого Накахары. Чуя был молчалив и позволял себе лишь редкие взгляды, которые время от времени Дазай ловил на себе, а когда не ловил, чувствовал, как голубые глаза насквозь прожигают его спину. Спустя долгих и бесконечных два часа, он уверил самого себя, что паранойя вновь ярко взыгралась у него в голове, а длительное напряжение связано с недавними объятиями, в которые так неожиданно заключил его Накахара. Дазай ускорил шаг в надежде, что плетущийся позади рано или поздно устанет от его темпа. Неоднократно его посещала мысль облегчить себе путь, отыскав рабочую машину. И следующая мысль тут же красочно взыграла в голове. Он представил, как они будут сидеть в одном салоне и неловко молчать. Все-таки своим жестом, поступком Накахара удивил его. Прежде Дазай думал, что обними его Чуя так, именно так, как сегодня, искренне, заботливо, беспокойно, он бы непременно упал на грязный замызганный асфальт, держась за сердце от переизбытка чувств. Но то, что он почувствовал сейчас, казалось странным даже ему самому. Он сразу уверился, что злобы на него не держит, как и на всю команду. Их решение было вынужденным. Исходя из всего этого, у него не должно было возникнуть неприязни к другу, должны были сохраниться прежние тёплые чувства. От одной мысли о них Дазай криво улыбнулся. Объятия Чуи были тёплые и приятные. Но ничего больше. — Далеко еще идти? — Уже устал? Можешь повернуть назад. Держась позади Дазая, Накахара неоднократно замечал красное пышное платье, выглядывающее из-за углов зданий, которые они миновали. Маленькая детская фигурка, якобы незаметно плетущаяся позади, казалась ему смутно знакомой, однако он все не мог вспомнить, где же видел ее прежде. Дважды он подумывал рассказать о маленькой гостье и дважды передумывал, уверенный, что Осаму и сам давно заметил чужое присутствие. Весь остаток дня Дазай был немногословен. А если и говорил, вся его речь сочилась ядом и сарказмом. Не мудрено, что он столько лет скрывал истинного себя под маской простака и терпилы. Но как бы он ни был хорош, никто не способен притворяться столько лет, думал он, внимательно разглядывая крепкую спину, маячившую перед глазами. Вакцина имела место в его деформациях. И не только внешних. Что Арата имел в виду, когда просил присмотреть за ним? Он знал, в какую жестокую сволочь превратится его сын? И все же, несмотря на все опасения, велел вколоть ему вакцину? Чуя замедлил шаг. Поразмыслив над тем днем в больнице, он ощутил огромный укол совести и злость на человека, которым восхищался столько лет. К чему были эти мучения? Зачем нужно было пробуждать в его крови этот вирус, когда они могли обойтись обычным респиратором. Ведь остальные как-то справились. Выжили. Неужели вера Араты в сына была столь ничтожна? Накахара остервенело потер ноющие виски. За углом заброшенного кафетерия раздалось шуршание и странный звук, словно что-то волочили по земле. Спустя две минуты их взору предстал худощавый инфицированный в оборванном шмотьё. Из его шеи торчала стрела, а к поясу были привязаны длинные веревки, штук шесть или семь, на другом конце которых и находился источник раздражающего звука. Кто-то привязал к бедолаге пустые консервные банки, пустил в него стрелу и отправил восвояси. И не проще ли было просто убить, думал Чуя, снимая пистолет с предохранителя. Призадумавшись над своими словами, на мгновение он мысленно вернулся к прошлому, в тот жаркий день в торговом центре, когда сам потешался над инфицированным. — Выстрелишь или так и будешь ворон считать? — донёсся до него холодный голос. — Звук привлечёт остальных. — Тогда какого хрена ты предлагаешь стрелять? — огрызнулся Накахара. Воистину, количество инфицированных в округе не могло не радовать. Их почти не было. — Может попросишь его уйти, а? — Я не знаю, как это работает, — он беспричастно развел руками. — Но одно знаю точно, стрелять в него — идея плохая. Чуя перебросил оружие в левую руку и потянулся за охотничьим ножом, висевшем на правом бедре. Он ловко подбросил его в воздухе и поймал. Дазай сложил руки на груди и закатил глаза. — Почему идея плохая? Мы выкурили их всех из ближайших районов. Дазай бросил быстрый взгляд в сторону Элли. — Ты всегда был такой болтливый? — Сука.

***

Увидев неторопливо плетущихся Дазая и Чую, Нана и Хатояма вышли из машины, внутри которой прождали их почти два часа. Судя по весёлости и азартному огоньку в их глазах, им повезло в течение всего этого времени не столкнуться ни с одним инфицированным, которые порой бродили по одиночке в округе. Дазай и Накахара были одинаково угрюмы и ничуть не разделили чужой радости. Хатояма, отбросив толстую косу за спину, наклонилась над багажником, извлекая наружу небольшую оливковую сумку с оружием. Накахаровский взгляд невольно скользнул по ее обнаженным бёдрам. Короткие джинсовые шорты едва прикрывали их. Дазай приподнял бровь. Нана, перестав недобро сверлить его взглядом, отвлеклась на Чую. — Долго вы. Мы всю округу успели обойти. — Внутрь заходили? — грубо перебил ее Дазай. Нана фыркнула. С уст ее готов был сорваться колкий комментарий, который она тут же проглотила, увидев его глаза. По-волчьи желтые, яркие и переполненные холодом. — Н-нет… — ответила она, растеряв прежнюю уверенность. — Торговый центр большой. Идти туда вдвоем было опасно. Особенно после слов босса, что появились разумные. Да и мародеры… Хатояма к тому моменту закончила со сборами и громко захлопнула багажник, чем вновь привлекла к себе внимание. Чуя отчего-то покраснел, что не укрылось от чертовски наблюдательного Дазая. Он глухо засмеялся, мазнув глазами женскую фигуру, и пошёл вперед. Нана помчалась следом, удерживая обеими руками шапку, которую ветер так и норовил сорвать с ее головы. После небольшого ливня поднялся ледяной ветер, пробирающий до самых костей. Хатояма, стуча зубами от холода, попыталась улыбнуться застывшему на месте Накахаре. Замешкавшись на минуту, он стянул с себя джинсовую куртку и накинул ее на худые плечи. — Ты одета не по погоде, — добавил он и сорвался с места, пытаясь догнать далеко ушедшего вперед Дазая. Внутри торгового центра было тихо и гораздо теплее, чем на улице. Непривычная тишина давила и вызывала странное чувство тревоги. Нана, пугливая от природы, намеренно держалась ближе к Дазаю, нервно сжимая пистолет во влажных ладонях. На первом этаже царил хаос, в точности такой же, как и во всех других местах, в которых они успели побывать. Судя по разбросанным и разбитым вещам, мародеры или просто другие такие же компании знатно опередили их, растаскав все ценное. Под ценным подразумевалась одежда и лекарства, в которых так сильно сейчас все нуждались. — Нужно осмотреть остальные этажи, — обратился к ним Дазай, опустив обе руки в карманы брюк. Нана загнанно перекинула пустую сумку через плечо и негромко ответила: — Мы ведь не пойдём все по отдельности? Нам надо разбиться на пары. Дазай перешагнул через опрокинутый манекен и, сев на корточки, поднял с пола треснутый глиняный горшок. Он подбросил его и ловко поймал, а затем аккуратно вернул на место. — Я пойду с Осаму, — уверенно заявил Накахара, растягивая пальцами черные резиновые подтяжки на груди. Хатояма вздрогнула, вцепившись в джинсовую куртку на своих плечах, словно за спасательный круг. Нана упёрла тупой взгляд на свои ноги. Дазай поднялся, обвёл глазами весь первый этаж и не глядя на них произнёс: — И какой ты джентльмен после этого, дружище? Негоже оставлять беззащитных дам без мужского плеча, — на его губах заиграла улыбка. Настолько фальшивая, отчего у всех троих в голове всплыл образ Достоевского, который улыбался в точности так же. — Но… Почему бы нам и в самом деле не разбиться на пары? Идея замечательная. Торговый центр большой, и куролесить по нему пару-тройку часов мне не особо хочется. — Тогда можно мне с тобой? — первее всех спохватилась Нана, поравнявшись с опешившим Дазаем. Тот безразлично пожал плечами, бросив беглый взгляд на Накахару. Хатояма не отходила от него ни на шаг и наверняка пришла в восторг от дазаевских слов. Нана же придерживалась других взглядов. Не так давно став свидетельницей жестокой расправы над громилой Генри, она не сомневалась в сделанном выборе. Если рядом с кем и будет безопасно, думала она, то только рядом с Дазаем. Чуя смиренно топтался на месте, решив, что идея разбиться на пары не такая уж и плохая. Как бы сильно ему ни хотелось продолжить разговор с Дазаем, он подумал, что их общая проблема до поры до времени может подождать. Нынче их первостепенной миссией было найти хоть что-то, что могло бы помочь больным и раненным в отряде. Холода наступали стремительно. И если так пойдет и дальше, не каждый сумеет пережить этот год. Перебросившись несколькими скупыми предложениями, они обусловились встретиться на этом же месте через два часа. Не обмолвившись на прощание ни единым словом, они разошлись по разным сторонам. Нана, поразмыслив о том, как была резка с Дазаем прежде, надумала начать незатейливый разговор и расположить его к себе. Она крепче прижала пустую сумку к груди и ускорила шаг, пытаясь поравняться с ним. На улице смеркалось, и потому внутри торгового центра становилось темнее. Она спотыкалась о битые стекла, манекены, перевёрнутую мебель и раздавленные чем-то тяжелым железные тележки. Иногда она высоко задирала голову, чтобы сквозь стеклянный потолок полюбоваться небом, на котором минута за минутой появлялись новые звёзды. Иногда она забывалась, начинала улыбаться, мысленно переносясь в далекое прошлое. В одну из таких ночей она справляла свой девятнадцатый день рождения под открытым небом. В тот вечер все было замечательно. Начиная с праздничного торта и заканчивая долгожданным поцелуем со звездой шахматного клуба. Нана всегда была падка на умных мужчин. Уйдя в свои мысли так глубоко, она слишком поздно заметила колонну, в которую ударилась головой. Идущий впереди Дазай, услышав удивленный вскрик, остановился. — Цела? — спросил он и, не дав ей ответить, тут же обернулся и продолжил путь. Нане почудилось, что он уже давно витает в облаках, так же, как и она минуту назад. Телом он с ней, а вот разумом — где-то далеко-далеко. И, судя по его лицу, мысли явно были не из добрых. — А ты не особо разговорчив сегодня. — А тебя, смотрю, на разговоры потянуло, — ответил он, остановившись возле трупа. Мухи, противно и громко жужжа, закружили над головами. Труп давно окоченел и лежал в жуткой неестественной позе. Его глазницы были пустые, но если присмотреться, можно было разглядеть мелких, слабо шевелящихся опарышей. В нос ударил запах гнилой плоти и мочи. Парень обделался перед смертью, и убил его определённо не человек. С первого взгляда казалось, что бедолагу сбросили с верхних этажей, но, всмотревшись в раны пристальнее, Дазай с удивлением обнаружил глубокие следы клыков и рваные раны на груди. Перекинув фонарь в другую руку, он присел на одно колено и перевернул труп. Не выдержав жуткий смрад, Нана выронила сумку и обхватила обеими руками рот. Добежав до колонны, с которой ей не так давно не повезло столкнуться, она согнулась пополам, извергая содержимое желудка на керамическую пыльную плиту. Издаваемые ей звуки эхом раздались по этажу. Дазай поморщился, дернул плечом, сгоняя со спины надоедливых мух. Спенсер, учуяв запах, осторожно высунулся из его кармана, принюхиваясь. Пользуясь состоянием Наны, Дазай вытащил нож из бокового кармана и не спеша разрезал куртку на груди мертвеца. Ткань расходилась в стороны от одного прикосновения острого лезвия. С пропитанной кровью рубашкой он расправился гораздо быстрее. Взору открылась окоченелая грудь, усыпанная синяками и кровоподтеками. С правой стороны в глаза бросались крупные рубцы, с левой — торчащие из кожи рёбра. Задумчиво поскребывая подбородок, он надавил пальцем на заострённую кость. Спенсер тем временем пробежал по его плечу, прыгнул на бледное лицо мертвеца и вгрызся в него со всей жадностью. Нане, наблюдавшей за ними со стороны, сделалось еще хуже. Шатаясь из стороны в сторону, она доковыляла до железных сетчатых стульев и опустилась на них. Ее голова тяжело упала в ладони. — Его убили? — спросила она негромко, чтобы разбить тишину, которая так сильно пугала ее, вызывая дрожь по всему телу. Дазай облизал сухие губы, отстраненно наблюдая за Спенсером, прогрызшим небольшую дыру в человеческой щеке. — Да. — Жутко, — Нана обхватила себя руками, словно этот жест мог спасти ее от всего ужаса, который творился вокруг. — Его сбросили сверху. Надо подняться и проверить все. Ты со мной? Если тебе дурно… то можешь подождать в машине. — Нет! Нет-нет-нет! — она вскочила со стула и принялась активно стряхивать пыль со штанов. — Я с тобой. — Замечательно, — буркнул Дазай, не скрывая досады в голосе. Весь следующий час она занимала его разговорами, которые, как ей казалось, не могли оставить равнодушным и у всякого вызывали бы интерес. Говорила Нана о федоровском отряде и об отдельных его членах. Она была на удивление хорошо осведомлена о многих, но, как подумалось Дазаю, никому ненужных деталях. В основном то были сплетни и простые наблюдения. Кто-то трахал трупы по ночам и, как правило, наутро уже не возвращался, кто-то кололся втайне от всех, кто-то воровал запасы, а кто-то подглядывал за девицами в душе. Ей и не нужно было называть имена, чтобы Дазай понял, кто чем грешил. И чем чаще Нана открывала рот, тем сильнее Дазай смыкал ладонь на ноже. Спустя полчаса небо заволокло тучами. Если прежде и был какой свет от луны, то теперь приходилось надеяться на тусклые фонари в руках. Тишина стояла давящая и пугающая. Время от времени мухи взмывали в воздух, обозначая очередной труп на пути. Они были всюду. Кто-то был подвешен за ногу на потолке, кто-то лежал на кованных перилах со сломанными позвонками, кто-то скончался от потери крови на полпути к лифту. — Боже… кто мог сотворить подобное, — дрожащим голосом прошептала Нана. Ноги ее не слушались, и тело стало свинцовым. Вновь напоровшись на труп, она громко вскрикнула и, не выдержав, залилась слезами. Дазай, что показалось ей странным, не проявил прежнего нетерпения и раздражения, а спокойно уселся возле неё. — Держи, — он протянул ей платок, который Нана с благодарностью приняла и начала усердно утирать слезы. — И все же тебе следовало подождать в машине, — мягко произнёс он, подарив ей одну из редких искренних улыбок. Нана застыла с поднесённым к лицу платком. На миг ей почудилось, что ее щеки заполыхали. — Мне было страшно, — неожиданно для себя призналась она. — Я очень боюсь темноты на самом деле… И инфицированных. И трупов. И вообще всего. Не знаю, как еще умудрилась столько пережить, когда люди гораздо сильнее меня уже канули в… Она прикусила губу. Дазай тяжело вздохнул. — Извини, я не особо умею утешать людей. Особенно девушек. Нана засмеялась сквозь слезы. — У тебя неплохо получается. — Брось, — он закинул руку на согнутое колено, а второй принялся искать сигареты. Нана накренилась вперед, с улыбкой разглядывая его лицо в темноте. — Я не шучу. Но все же думаю, нам не следовало разделяться. Но Хатояма очень просила… Рука, шарящая по карману, резко остановилась, в желтых глазах заиграли смешинки. — Что? Давай-ка поподробнее. — Просто, ну, понимаешь… — она нервно потянула рукава полосатой кофты, растягивая их сильнее, а затем обхватила худые плечи руками. — Она запала на твоего друга. Просила при первой же возможности тебя увести. — Во-от как… — Нана удивилась тому, как быстро он воспрянул духом. Облокотившись спиной о стену, Дазай затянулся сигаретой и принялся весело дрыгать ногой. — Вот почему она была так одета. Ей-богу… Как, говоришь, ее зовут? — Хатояма, — тут же ответила Нана, обрадованная тем, что сумела заинтересовать его. — Хатояма, — повторил Дазай, разглядывая стеклянный потолок. — Красивое имя.

***

Улица затихла и погрузилась во мрак. Лишь у входа горел тусклый фонарь, который ветер слабо покачивал из стороны в сторону. Первый снег настиг их на обратном пути. Крупный и осыпающийся с неба хлопьями, он облеплял их замерзшие лица и одежду. Идти становилось невыносимо. Порше едва провез их полпути, из-за проколотой шины пришлось добираться пешком. Утешало, что вылазка не оказалась бессмысленным риском для жизни. Запасов в торговом центре было вдоволь. Всем, кто пытался вынести это добро до них, не повезло наткнуться на тварей, которые располосовали их до неузнаваемости. Дазай, волоча за собой тяжелые сумки, думал, что, будь он один, вряд ли вернулся бы так скоро. Может, через день, может, два, а может, и вовсе не вернулся бы. Иерархия заражённых зацепила его не на шутку. Иногда, оглядываясь на дитя в красном, крадучись следующим за ними, его тянуло взять ее на руки и собственноручно надеть тёплые сапоги на ее маленькие обледенелые ножки. Но вряд ли Элли чувствует дискомфорт от своей босоты. Она наверняка вообще ничего не чувствует. Ветер свистел и разносил снег по округе. Скамейки, деревья, крыши домов и дороги покрылись белым покрывалом. Зима действительно нагрянула раньше положенного срока. Хатояма, идущая в одних коротких джинсовых шортах, стучала зубами так громко, что плетущаяся позади Нана несколько раз обеспокоенно косилась на неё. Единственным ее спасением была джинсовая куртка, которую по доброте душевной одолжил ей Накахара. Дазай, в отличие от остальных, был одет ничуть не теплее Хатоямы. Но разница между ними была в том, что холода он не чувствовал. Его руки и ноги не немели от мороза, ветер не вызывал волну мурашек по всему телу, он не выдыхал пар изо рта, как делали это другие. И чем больше он думал об этом, тем сильнее ему казалось, что ближе всех ему именно эта мелкая девчонка, которая не сводит с него красных глаз, словно ждёт от Дазая команды. Он бы скомандовал немедля подбежать и запрыгнуть ему на руки. Элли нравилась ему. Своей молчаливостью, покорностью и странным пониманием, которое всегда отражалось в глазах этого мертвого ребёнка. Дазай изнуренно посмотрел на свою ладонь, сжал ее несколько раз, желая разглядеть вены на запястье. Кожа была неподвижна. Не было той самой пульсации, которую он жаждал ощутить. Нечто зловещее и тяжелое пробрало его сознание на миг, заставив замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться. Глядя на прозрачный свет луны, он ощутил пустоту, огромную дыру в сердце и какую-то печаль. Чуя развернулся и негромко окликнул его. Дазай поднял на него безмятежный взгляд. Он смотрел долго, очень долго, как почудилось ему в тот момент, что-то невнятно ответил и поспешил за остальными. Однако эта потерянность так и не покинула его до конца. Нана, чувствуя себя неловко в воцарившей тишине, принялась активно чесать языком, рассказывая все, что приходило ей на ум. Хатояма затянулась в разговор мгновенно. Накахара же недобро косился на девушку, искренне поражаясь, как Дазаю хватило терпения провести в ее компании столько времени и не сорваться. Чуя сплетни не любил, Дазай не любил вообще всех, кто говорил без умолку. Когда они вернулись в лагерь с сумками, набитыми запасами, время перевалило за три ночи. Дазай знал, что Федор не спит. Он не позволял себе такую роскошь, как сон, когда Алека хватал очередной приступ. Однако первым, кого они увидели, оказавшись в гостиной, был вовсе не Федор, а Спенсер, который сломя голову, насколько позволяла покалеченная нога, в радостях кинулся в объятия Дазая. Тот приподнял бровь, слабо похлопал его по плечу и отстранил от себя. Спенсер, сияя от счастья, вновь прильнул к нему. На лицо Дазая легла тень. Заметивший изменения в настроении друга Накахара быстро схватил Спенсера за руку и оттащил в сторону, велев не докучать. Тот издал странный звук и поник. Достоевский не заставил себя ждать долго. Он появился на лестнице в одних спортивных штанах, расстёгнутой рубашке и с кружкой кофе, от которой все еще исходил горячий пар. Аромат кофе разнесся по всей гостиной. Одарив всех своей фирменной поддельной улыбкой, он спустился вниз и расположился на диване. — Как прошло? — спросил он, обхватив стакан обеими ладонями. Выглядел он неважно. Некоторые, услышав голоса внизу, вышли из своих комнат. То были Накаджима, Рюноске, Хито, Дрейк и Ричи. Ясу, ужасно распереживавшаяся из-за долгого отсутствия брата и Дазая, впала в дрему. Вскоре к остальным присоединились Карма и Рейко. Принесённых запасов оказалось более чем достаточно. Они долго обсуждали увиденное в торговом центре и по комнатам разошлись только под утро. Справившись у Федора о состоянии Алека, Дазай вышел на веранду. Снег лежал по щиколотку, ветер превратился в метель. Он стряхнул снег с обледеневших деревянных ступеней, присел на одну из них и спрятал лицо в ладонях. Его трясло. Не от холода, не от страха, а от гнева, природу которого он не мог понять. Не понимал, на что злится, что стало тому причиной и что ему делать, чтобы избавиться от мерзкого чувства пустоты внутри. Достав последнюю сигарету из мятой пачки, он торопливо поджег ее и глубоко затянулся. Дым стал приятно растекаться по горлу, в нос ударил запах табака. Нервная дрожь на время отпустила его. — Нет, нет! Не стоит тебе спрашивать у него! Особенно находиться с ним наедине. Он не в себе. Ты видела его глаза? — Нана, почувствовав себя в полной безопасности, вновь переминалась в своём отношении к Дазаю. Стоя в темном коридоре, она удерживала Хатояму под локоть, уговаривая подругу оставить идею поговорить с ним о Накахаре. Даже находясь снаружи, под громко завывающим ветром Дазай отчетливо слышал каждое слово. Внезапно хандра отпустила его. Он откинулся на спину, подложил руку под голову и вновь затянулся, разглядывая яркие звёзды. Как же переменчива и капризна погода в этом году, думал он. — Я всего лишь быстро поговорю с ним. Что он мне сделает? Все уже поняли, что история со Спенсером была случайностью. Стал бы он так радоваться тому, кто отрезал ему язык? Брось, Нана, ты излишне паникуешь. — Ты что, на самом деле не замечаешь насколько он подозрительный?! Думается мне, напиши он на лбу «я подозрительный», ты внезапно разучишься читать! Дазай усмехнулся. Дверь позади приоткрылась, выпустив на улицу фонарный свет, тихо скрипнули доски на веранде. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы догадаться, кто пришёл поговорить с ним. Хатояма, увидев его, лежащего в снегу, немного оторопела. — Не холодно? — с сомнением спросила она. — Ужасно холодно, — солгал Дазай. — Тогда… тогда почему ты лежишь в снегу? Дазай лег на правый бок, подпер щеку рукой и, слегка посмеиваясь, посмотрел на неё. — Практикую медленный способ самоубийства. Ты ведь пришла сюда не о моем здоровье справляться? — Да, то есть, — она тихо кашлянула, словно собираясь с духом. — Мне неловко спрашивать, но я хотела спросить про… твоего друга. — Друга? — Дазай слегка привстал, опираясь на локоть. — Не Чую ли часом? О, можешь не отвечать. У меня, знаешь, на дела сердечные глаз намётан, — он вновь лёг обратно, подложил ладони под голову и принялся весело дрыгать ногой. — Но позволь спросить. Боже, что в этом идиоте тебе приглянулось? Хатояма, раскрасневшаяся от смущения, принялась нервно придавливать снежинки резиновым сапогом. — Он… добрый, — прошептала она. Дазая на миг перекосило от отвращения. Не заметив его реакции, девушка продолжила. — У него притягательная улыбка и доброе сердце. — Повторяешься, — он цокнул языком и покачал пальцем. Ветер очередным яростным порывом столкнул снег с черепицы. Деревья опасно накренились вбок, едва не касаясь земли. Девушка вскрикнула, испугавшись внезапного падения снега на голову. Следом за ней быстро поднялся Дазай. И дело было вовсе не в испуге. За пределами деревянного забора ему померещилось движение. Кто-то, слившись с ночной темнотой, долго и неотрывно смотрел на него. Поначалу Дазаю подумалось, фигура ему мерещится. Возможно, то был столб, возможно, обрубленное наполовину дерево, возможно, перевёрнутая скамья, которых ребята понатаскали, когда инфицированные сломали деревянный забор. И лишь когда тень пришла в движение, он в ужасе поднялся, всматриваясь в ночь. — Осаму? — Хатояма негромко окликнула его. — С тобой все в порядке? Босыми ногами он ступил на снег и сделав пару шагов остановился. Этот запах он не мог спутать ни с одним другим. Запах машинного масла, черничного пирога, кофе и дешевых сигарет. — Отец… — пошатываясь от волнения, он выбежал во двор и распахнул деревянную калитку. Ответом ему послужил лишь гул ветра и шелест ещё не опавших листьев. Он долго всматривался вдаль, оглядывался по сторонам, пытался вновь учуять знакомый запах, но ночной гость словно растворился в воздухе. — Да что с тобой?! — не выдержала Хатояма, выбежавшая на дорогу следом за ним. Даже в меховой куртке ее пробрал озноб. В ночной темноте ей всюду мерещились инфицированные, которые вот-вот выскочат из-за угла и вцепятся ей в ногу. Дазай неподвижно стоял к ней спиной. Ледяной ветер ерошил волнистые волосы и толкал его в спину. Хатояма не заметила, как напряглись желваки на его скулах, когда она коснулась его руки из-за долгого молчания. — Я знаю, как тебе помочь, — вдруг произнес он, не сводя глаз с того места, где ему привиделась тень отца. — Ты… — она нервно сглотнула, — точно в порядке? Выглядишь неважно. — Может быть иначе? Ну так что, помощь еще нужна? — Да. Да-а, — ответила Хатояма более уверенно.

***

Ведя девушку за собой в темный подвал, он в который раз задался вопросом: она настолько глупа или просто наивна? Как она может идти за едва знакомым человеком и нисколько не усомниться в странности его действий? Возможно, Хатояма на подсознательном уровне чувствовала тревогу, но одержимость Накахарой подхлёстывала ее покорно идти вперед, не задавая лишних вопросов. Девушка полагала, что Дазай, как лучший его друг, осведомлён о всех его слабостях, желаниях и предпочтениях. И вот, вооружившись знаниями до зубов, она планировала захват крепости, название которой Чуя Накахара. Влюбленные идиоты Дазая ужасно раздражали. Он не верил в любовь, лишь в инстинкты, желания и стремление к удобству. Период влюблённости он называл периодом цветения. Все слова, сказанные друг другу, все выраженные чувства вскоре можно было сбросить в глубокую яму и засыпать их песком. Уверенный в своей правоте, он на мгновение осекся. Тогда почему тебя так задела ее просьба, задался он вопросом. И незнание ответа разозлило его еще сильнее. От волос Хатоямы разливался приятный аромат лаванды, а ее мягкая нежная кожа пахла цветочными маслами. В карманах джинсовых штанов она держала открытую пачку мятных жвачек и каждые пять минут нервно кусала губы, оглядываясь назад. Дазай удивился разнообразию запахов, что исходили от неё. И все ради придурка Накахары, справился он у самого себя. И где только она умудрилась все это откопать? — Что ты хочешь мне показать? — наконец, всполошившись, спросила она, уже спускаясь в темный подвал, о существовании которого никто не догадывался. Дазай закрыл за ней дверь, просунув небольшой стержень между круглыми кольцами на двери и железном косяке. Подвал поглотила тьма. Единственный источник света был отрезан. Однако в отличие от Хатоямы, Дазаю не нужен был свет, чтобы видеть ее. — Неужели у тебя ни разу не возник вопрос, какого черта я веду тебя в подвал? Не возник, черт возьми вопрос, что особенного я скажу тебе тут, чего не мог бы сказать там? — Но ты… Ты ведь собирался, — она в ужасе посмотрела на закрытую дверь. — Хатояма-Хатояма… — Дазай неторопливо подошел к ней, обойдя длинный железный стол, предназначенный для разделывания крупного скота. Он покачал головой и разочарованно вздохнул, заправляя выбившиеся из косы локоны за ухо. — А ведь ты тоже меня привлекаешь. Самую малость. Правда, немного в ином плане. Девушка попятилась назад, натыкаясь в захламлённом подвале то на стулья, то на покрытые пылью инструменты и чучела животных. — Я буду кричать, — пригрозила она, схватив первое, что попалось под руку. То оказалась покрытая ржавчиной отвёртка. Когда отступать уже было некуда, и спина столкнулась с бетонной стеной, издав глухой крик, она кинулась вперёд. Дазай, играючи, легко перехватил ее запястье и завёл руку за спину. Второй рукой он обхватил ее поперек шеи, крепко прижав спиной к своей груди. — Ты так приятно пахнешь, — прошептал он, касаясь губами покрывшейся испариной кожи на ее шее. — От тебя разит страхом и адреналином. Невероятное сочетание. Ужасно притягательное. Сколько бы она ни пыталась вывернуться или ударить его, все было без толку. Он был гораздо выше и сильнее настолько, что не получалось сдвинуться даже на чёртов сантиметр. — Я поняла… — вдруг прошептала она, поняв, что в этом подвале для неё все кончено. — Я знаю, почему ты так поступаешь. Дазай удивлённо приподнял бровь. — Ну-ка, просвети меня. — Ты влюблён в него. Влюблён и не можешь признаться. А я могу! Потому что, это нормально и заложено в природе! А то, что ты к нему испытываешь, просто омерзительно и аморально. Он завёл руку за спину. Сначала погладил шею, затем рассеяно почесал затылок. Под железным столом послышалось шуршание и чье-то учащенное дыхание. Дазай опустил глаза, разглядывая знакомую фигуру, кряхтя выползающую наружу. Спенсер, встав на одну ногу, облокотился правой рукой о стол. Он смущенно и виновато улыбнулся, побоявшись быть наказанным, что не выдал своё присутствие сразу. Однако Дазай не выглядел злым, а расстроенным — тем более. — Жалко тебя расстраивать, Хатояма, но ты неправа с самого начала до конца, — весёлость сошла с его лица. — За что вас любить? — шёпотом спросил он, вмиг сделавшись безразличным и холодным. Темноту пронзил громкий душераздирающий крик, которому не было суждено оказаться услышанным. Спенсер поймал оторванную руку и прижал ее к груди, прыгая на месте от счастья. Вторую, кидай вторую, говорили его горящие азартом и преданностью глаза. Немая просьба тут же осуществилась. Хатояма что есть силы кусала дазаевскую ладонь, которая находилась у неё во рту, заглушая дикие вопли и крики. Он смотрел на искаженное болью страшное бледное лицо и медленно тянул кисть на себя, вслушиваясь в звуки рвущейся плоти. Он был голоден, но есть Хатояму не хотелось. Она могла выливать на себя сколько угодно ароматических масел, но вкус ее мяса оставался по-прежнему ужасен. Несколько раз она теряла сознание и столько же раз Дазай возвращал ее в реальность. Спенсер, прижимая к груди ее руки и ноги, что-то неясно бормотал, в диком веселье дрыгая целой ногой. Ему было страшно весело и легко. Он знал, что его боль больше не повторится. Дазай не причинит ему вреда. Он смотрел на мучения Хатоямы, чьи раны Осаму затянул жгутом, и блаженно улыбался. Спенсер помнил ту боль, когда живая плоть проходит через мясорубку, он помнил страх, и ему больше не хотелось возвращаться в те дни и тем более быть на чужом месте. До чего прекрасна позиция простого наблюдателя, думал он, разглядывая крупную крысу в дазаевских руках. «Ты, должно быть, проголодался», прошептал Осаму, поглаживая питомца по голове. Спенсер, увидев эту картину, пришёл в ярость и загорелся желанием немедленно откусить голову этой чертовой крысе. Последний раз Хатояма пришла в себя, когда ручной дазаевский зверёк прогрызал ей живот. Она не могла пошевелиться, не могла закричать и позвать на помощь. Она была изуродованным монстром, без рук и без ног, которому оставалось доживать последние минуты в темном, грязном подвале.

***

— Я ужасно по тебе скучал, — Дазай устало свалился на диван, водрузив голову на тёплые колени Алека. Тот отложил книгу в сторону и нахмурился, медленно убирая с дазаевского лица влажные после душа локоны. — Даже для своей бледности ты слишком бледен. У тебя все хорошо? Дазай поджал губы и, не проронив ни слова, развернулся и уткнулся носом в его живот. — Да, — буркнул он приглушенно. Алек ласково погладил его по голове. — Когда будешь готов, я тебя выслушаю.