Пока дышу, надеюсь

Спустя три дня, когда прекратились дожди и утихомирились холодные ветра, Алек почувствовал себя гораздо лучше. Жар наконец спал, вернулась способность ходить, и под пристальным надзором Достоевского он принялся собираться к долгожданному отъезду. За три дня многое изменилось, особенно отношения в отряде. Хрупкие раньше, ныне они трещали по швам. Ссоры вспыхивали на пустом месте, из-за любой мелочи, из-за одного косого взгляда и повышенного голоса. Ясу, никогда не видевшая подобного рода отношений, чувствовала себя маленькой беспомощной птицей, запертой в огромной железной клетке с другими птицами. Огромными, хищными и злыми. Однако, как бы ей ни было плохо в компании новых знакомых, она никогда не позволяла себе жалоб и излишней грубости, особенно в присутствии брата, в компании которого она всегда преобразовывалась, становясь любящей и заботливой сестрой. То же самое пытался делать и Чуя, боясь передать сестре свое дурное настроение и мрачные думы. За три дня поговорить с Дазаем ему так и не удалось. Кто-то постоянно чинил им неудобства, прерывая разговор в самый ответственный момент. Либо случались драки, на которые сбегался весь отряд, требуя больше хлеба и зрелищ. Никто и не думал разнимать сцепившихся словно псов драчунов, все свистели, орали и улюлюкали, пуще натравливая их друг на друга. Дазай к подобным побоищам не испытывал интереса и потому первым покидал место боя и долго отлеживался на обмерзлом крыльце, разглядывая туманное небо. Порой Накахара выходил следом, но, едва учуяв его запах или услышав звук шагов, Дазай словно растворялся в бесконечном дожде и белоснежных хлопьях снега. Случались и другие попытки, когда Чуя Накахара пытался вновь вывести его на откровенный разговор, но в такие моменты, точно по расписанию, являлся Федор Достоевский с лучистой улыбкой на губах и с каким-то мелким делом, якобы не требующим отлагательств. Все эти дни Нана сходила с ума, пытаясь отыскать внезапно исчезнувшую подругу. Все имеющиеся на руках зацепки вели к одному человеку, к которому Хатояма собиралась обратиться за советом перед исчезновением. Нана была человеком некрепкого ума и ужасно бесхитростна. Она не ходила вокруг да около и наобум вывалила все в надежде, что Дазай во всем признаётся сам и покажет, где спрятал труп несчастной девушки. Дазай, к ее величайшему удивлению и разочарованию, корчил столь невинное и оскорбленное лицо, что в его причастности начинал сомневаться даже Федор. Но одной хорошей игры было мало, чтобы провести его вокруг пальца. Достоевский спровадил Нану, сделав несколько недобрых замечаний по поводу необоснованной клеветы, а Дазаю достался лишь взгляд этих странных глаз. Пристальный, глумливый и говорящий «впредь будь немного осторожнее, это так утомляет». И в такие моменты Дазая невыносимо влекло к нему, до дрожи во всем теле. На третий день, день подготовки к отъезду, Нана вновь набралась смелости и подошла к Дазаю, чтобы в очередной раз спросить о пропаже лучшей подруги. Тот и глазом не моргнул, и бровью не повёл, продолжая спокойно собирать дорожную сумку. Нана его не злила и даже не раздражала, она походила на надоедливую мошку, летающую над головой днями и ночами. — Последний раз я видела ее, когда она собиралась с тобой поговорить. Я видела, как она, черт возьми, открывает эту долбаную дверь на крыльце и выходит наружу! И ты тоже был там! Не смей этого отрицать! Посмотри мне в глаза, Осаму, и скажи, где она! Что ты с ней сделал? Дазай скомкал рубашку, которую безуспешно пытался сложить, швырнул ее в сумку и закатил глаза. Не обращая внимания на застывшую на месте девушку, он мирно обошёл ее, подошел к шкафу с одеждой и замер, разглядывая его содержимое. Нана не решалась заговорить вновь, ее геройства хватило лишь на один выпад. Дазай долго стоял перед шкафом, почесывая скулу, мыслями находясь где-то далеко. Услышав за спиной скрип пола и стук тяжелых берцев, девушка слегка подпрыгнула от испуга. Он остановился за ее спиной. От него исходил странный запах. Так пахнет асфальт после дождя и сырые доски в огне. Еще, подумала Нана, что чувствует вкус металла, словно коснулась языком лужи крови. Но то был не вкус, а запах, который исходил от человека за ее спиной. — Ты видела нас вместе? — низким голосом спросил он, положив одну руку на ее плечо. Нана вздрогнула и метнула взгляд к дверям. Ей невыносимо сильно захотелось броситься вперед очертя голову, открыть эту проклятую дверь, которую сама же ранее прикрыла и бежать без оглядки куда глаза глядят, лишь бы подальше от монстра в этой комнате. — Ты видела, Нана, как я убил ее? — Нет, — ответила она не своим голосом. — Нет… — Дазай улыбнулся. — Но при этом ты продолжаешь обвинять меня? — Ты видел ее последним. — И поэтому ты сразу надумала, что это я? Раз уж ты отказываешься включить голову и мыслить логически, я сделаю это за тебя. Теплая рука обвилась вокруг ее шеи, кожи коснулось его горячее дыхание. Нана мелко затряслась, ощущая от этих странных объятий двоякие чувства. — Скажи, Нана, зачем мне понадобилось убивать Хатояму? Раз ты обвиняешь меня в убийстве, значит, ты знаешь, какой у меня был мотив. Озвучишь? Потому что я понятия не имею. Мы не общались прежде, конфликтов у нас не было, да и буду искренним, она совсем не в моем вкусе. — А кто тогда… в твоем вкусе? — неожиданно для себя выпалила Нана и тут же вспыхнула, осознав двусмысленность своих слов. Дазай удивлённо приподнял бровь, а затем захохотал. — Боже правый, — он отнял руку, которой обнимал ее за шею, вернулся к кровати и вновь принялся складывать разбросанные по кровати вещи. — Раз уж на то пошло, не ты ли видела ее последней? — Что? — девушка в ужасе отшатнулась. Дазай пожал плечами. — Мы скоро выезжаем. Не могла бы ты… — он кивком указал на дверь.

Рюноске Акутагава Наблюдения и выводы

Мы наконец покинули это злополучное место. Многие находились в приподнятом настроении — не я один радовался сегодняшнему отъезду. Айти приелось нам всем, несмотря на царящее вокруг спокойствие и мир. Мир, конечно же, не внутри отряда, а снаружи. Все то время, что мы находились здесь, инфицированные не беспокоили нас. Хито неплохо постарался, отведя их на самую окраину города. Большинство продолжило путь вперед, а тех, что возвращались, мы убивали по одиночке, благо, было их не так много. Снег последние дни шел почти беспрерывно. А когда его не было, начинался дождь. Признаться, еще в первый день я заскучал по тем временам, когда, изнывая от жары, сидел под деревом, обмахиваясь старой газетенкой. Теперь же нам грозила не только холодная зима, но и орды инфицированных, которых больше не сдерживали солнечные лучи. Прежде мы проходили мимо, не замечали их пронизывающих голодных взглядов и редко задумывались, как будем выживать зимой, сегодня. Не страшно смотреть на неподвижно лежащего инфицированного, страшно, когда он несётся вперёд и у тебя в запасе несколько секунд, чтобы принять верное решение. Бежать или стрелять. Дать отпор или дать деру. Куда бежать, чтобы остальные не учуяли твой запах. Не уверен, что сумею добраться до Токио. Только не с одной рукой. Стоило ли мне осесть в Айти и прожить в нем остатки своих дней? Утро началось с суеты. Все разбились на маленькие отряды из трех-четырёх людей и теперь рассаживались по машинам. Всего нас было где-то тридцать, может, больше, может, меньше. Половину из них я так и не потрудился запомнить. Их лидер поначалу казался мне человеком беззаботным, взбалмошным и вообще себе на уме. Однако, прожив тут какое-то время, понимаю, как обманчиво первое впечатление. На ум не приходит подходящих слов, чтобы охарактеризовать его. Личность Федора Достоевского точно ящик Пандоры. Как много человек хотят его открыть, и все боятся последствий. Я до последнего надеялся, что Осаму поедет с нами. Надеялись на то и Ясу, и Ацуши, сохранившие в нашем пикапе для него место. Не знаю, о чем думал Чуя. Он был мрачен с самого утра и заговаривать с ним хотелось в последнюю очередь. Осаму то пропадал из виду, то появлялся вновь, со скучающим видом выслушивая поручения Достоевского. Всякий раз глядя на него, я вспоминал тот странный поцелуй в гараже. Губы у меня начинало покалывать, и дыхание перехватывало. Он сказал мне «это первый и последний раз», но кто властен над своими чувствами? Признаться, тайком я желал, чтобы он сел с нами в этот чертов пикап. Сел слева от меня и впал в глубокую дрему. Его голова опустилась бы на мое плечо, а я сидел бы неподвижно, изображая спокойствие и безмятежность. Однако все мои глупые фантазии рухнули, так и не успев разыграться. Федор озвучил имена своего отряда, и он был среди них. Меня вновь посетила мысль, что Федор Достоевский намеренно держит его поодаль от нас. Замечает ли это сам Осаму? Если да, то почему бездействует? Неужели мы навсегда разошлись в том парке? — Эй, довольно ворон считать, прыгай в машину. Чуя хлопнул меня по спине и прошёл мимо, перекинув через плечо увесистую сумку. Ясу каждые пять минут оборачивалась назад, пытаясь выцепить глазами Осаму. Он уже сидел на заднем сидении машины, о чем-то переговариваясь с Алеком. За рулем был Дрейк, сбоку полусидел-полулежал Достоевский, углубившись глазами в карту. И меня охватила небывалая хандра. Помнится, когда-то мы сидели так же. Чуя за рулём, Ацуши справа от него, а я, Осаму и Ясу, теснились на задних сидениях. Не думал, что секундная вспышка воспоминаний способна причинить такую боль. Все мы повзрослели. Особенно Чуя. Его теперь не узнать. А Осаму… куда пропало то согревающее тепло и уют в его глазах? Куда пропал тот добрый и отзывчивый юноша, который был с нами на протяжении всего этого времени? Иногда, тайком, я всматриваюсь в его глаза. Когда он говорит, когда улыбается, когда смеётся, но неизменно вижу в них пустоту. Спустя два часа беспрерывных споров, мельтешений и беготни мы собрались. Внутри пикапа было тепло и уютно. Кондиционер согрел весь салон и даже кожаные сидения. Я примостился у правого окна, наблюдая за суетой снаружи. Передние двери резко распахнулись, впуская в салон поток холодного ветра. Машина прогнулась под весом Ацуши и Чуи. Первый принялся потирать замёрзшие руки, а второй искать ключи, на которые, вероятно, сел. Ясу все еще стояла снаружи, топчась на месте от холода. Чуя окликнул ее несколько раз, и лишь тогда она открыла дверь и присоединилась к нам. — Что-то случилось? — спросил я, заметив тень недовольства на ее лице. Она фыркнула и отвела глаза в сторону. Чуя бросил на неё взволнованный взгляд через стекло заднего вида. — Да, все отлично, — буркнула она, сложив руки на груди. Я несколько раз сплевывал волосы, которые лезли в рот, мешая разговаривать, на седьмой раз я отвёл их рукой и случайно мазнул щеку криво стриженным ногтем на пальце. Обозлившись еще сильнее, я вновь принялся их грызть, желая оторвать заострённые углы. Так уж вышло, что ни у кого не оказалось заточенных ножниц. Пришлось кое-как извращаться найденными в доме. Вернее, эта участь пала на плечи Ацуши, который чудом не прихватил с ногтями и часть моих многострадальных пальцев. — А выглядишь как самка богомола, которая вот-вот оторвёт… — Чуя резко пихнул Накаджиму в плечо, и тот замолчал. Ясу бросила на него убийственный взгляд. — С меня хватит, — вдруг прошептала она и, распахнув дверь машины, пошла куда-то вперед. Чуя и Ацуши высунули головы из окон, крича ей вслед, но она упорно делала вид, что не замечает их криков. Тут и меня стало подхлестывать любопытство. Оставив обгрызенные в кровь ногти, я поддался вперед, между сидениями и стал внимательно наблюдать за Ясу. Она спешно прошла мимо Рейко и Кармы, заливающих топливо в машину. Мимо Ричи и женщины-доктора, клянусь, не могу вспомнить ее имя. Спенсер так же, как и мы, стал провожать ее глазами. Нана слишком приказным тоном велела возвращаться к своей машине, а остальные же принялись спрашивать, почему она еще не на месте и разгуливает тут, когда все вот-вот должны тронуться в путь. Никого не удостоив ответом, она торопливым шагом подошла к машине Достоевского. Двери у них еще были распахнуты, так как Дрейк в последний момент решил проверить состояние шин. Однако, думается мне, учитывая беззаботность этого парня, то, скорее, был приказ Федора. Ясу остановилась у задних дверей, все мы затаили дыхание. Не знаю, о чем они шептались несколько минут, но, клянусь, я бы полжизни отдал, чтобы увидеть выражение лица Осаму, когда Ясу под удивленные взгляды влепила ему звонкую пощечину. Единственное, что я слышал отчетливо, так это смех Федора. Чуя аж рот разинул от удивления, Ацуши превратился в каменное изваяние и, видимо, раз сто пожалел о своих словах насчёт самки богомола. — Сколько раз еще нам нужно извиниться перед тобой?! — закричала она. — Ясу… — Осаму поднял на нее растерянный взгляд, держась одной рукой за покрасневшую от удара щеку. Он вышел из машины, Алек тяжело вздохнул и покачал головой. — Не перебивай меня! — рявкнула она, сжав кулаки с такой яростью, словно вот-вот набросится на него. — Мы не хотели тебя бросать! Бог свидетель, не хотели, черт возьми! Ты один из нас! Я люблю тебя не меньше родного брата. Но ты был там и видел все своими глазами. Мы держались до последнего! Из-за чего ты держишь на нас обиду? Что мы сделали не так? — Ясу положила ладонь на его шею и потянула вниз, заставив его сгорбиться и наклонить голову. — Посмотри мне в глаза, Осаму, и выскажи все, что у тебя на душе. — Извините, что вмешиваюсь, — улыбаясь произнёс Федор, — но нам уже… — Не лезь не в своё дело! — крикнула Ясу, метнув на Достоевского уничижительный взгляд. Алек прыснул в кулак и тут же поспешил отвернуться. — Прошу… прощения? — то ли удивлённо, то ли потерянно ответил Федор. Ясу вновь посмотрела на притихшего Дазая. — Осаму… — ее голос дрогнул. — Ясу, я… Не сержусь на вас. Разве я не сказал об этом с самого начала. Вы поступили правильно. — Тогда в чем дело?! Почему ты так ведёшь себя? — Я не понимаю твоего вопроса, — резко ответил он. Ясу надолго замолчала. Серые глаза неотрывно смотрели на бледное лицо, на котором отражалось неподдельное замешательство. Сидя на мягком сидении пикапа, я думал, как сильно должно быть у него горит щека. Рука у Ясу тяжёлая. Остальные во все глаза наблюдали эту сцену, а вскоре начали перешептываться. Федор вновь заговорил, а затем кивком головы указал на нас. Алек что-то ответил ему, затем вклинился Дрейк. Не уверен в правильности своих рассуждений, но думается мне, он предложил Ясу ехать с ними. Осаму, все еще держась за красную щеку, походил на растерянного ребёнка, которого мать отругала за испачканную одежду или разбитую любимую вазу. Тут уже лопнуло терпение Чуи. Он открыл дверь машины и собирался было выйти наружу, но, высунувшись наполовину, застыл. Ясу схватила Осаму за руку и поволокла за собой. Он, что странно, отреагировал спокойно. Ничего не спросил и даже не выразил удивления. Он мирно шёл за ней, низко опустив голову. Дверь слева от меня распахнулась, вновь впустив холодный поток ветра. Ясу мягко толкнула Осаму в кабину, сама села следом и громко хлопнула дверью. Дазай крупно вздрогнул, а затем обвёл всех взглядом, как-то стыдливо и робко. Первым пришёл в себя Ацуши. — С возвращением, — улыбаясь, произнёс он и, перегнувшись через сидение, взъерошил копну светлых волос. — Трогай, — устало прошептала Ясу, словно разом растеряв все силы. — Больно, наверно, было, — все не унимался Ацуши, глядя на красную щеку Дазая. — А ты у соседа спроси, он наверняка помнит, больно или нет, — ответил я. Чуя показал мне средний палец, Дазай, не выдержав, засмеялся. Спустя секунду мы все подхватили его смех.

Ацуши Накаджима Как сердце прикажет

Этим утром я проснулся раньше обычного. Помнится, еще при нормальной жизни часто просыпался под громкую трель на телефоне либо крики матери, требующей спуститься к столу. Признаться, я был тем еще засоней, который мог проспать до полудня или глубокого вечера, если никто не приходил по мою душу. Сейчас все изменилось. Я стал просыпаться раньше всех и долго неотрывно смотреть в потолок. Меня занимали думы, как пройдёт новый день. Кто кому устроит взбучку на этот раз, кто из ребят Достоевского решит сегодня докопаться до нашей шайки, сколько раз я увижу Осаму в течение дня, который обрёл уникальную способность растворяться в воздухе при виде нас. Каждое утро, едва открыв глаза, я думал, кто останется за бортом сегодня. С новыми знакомыми должно было стать легче, проще, безопаснее, но меня не отпускало чувство нарастающего напряжения. Что-то темное окутывало нас, меняло в худшую сторону, отдаляло друг от друга. Сложно было не замечать, какими глазами все смотрят на Осаму. Они видят в нем монстра, убийцу, бессердечное чудовище, потому обходят стороной, словно прокаженного, однако не брезгуют тайком шептаться, порицать его и обращаться за помощью в безводные минуты. Я слушаю, наблюдаю и все постоянно задаюсь вопросом: а если бы мы не сбежали? Если бы мы остались там, в толпе инфицированных до последнего, то сейчас на заднем сидении этого чёртового пикапа была бы такая же тишина? Такая же неловкость? Нет. Никто из нас не позволил бы ему почувствовать себя монстром. Даже Чуя, этот грубиян, закрыл бы глаза на все его изъяны. Мы бы брали его доверие любовью, но Федор Достоевский опередил нас, решив играть в обратном порядке. В самом быстром и самом проверенном. Посмотри в зеркало, говорит он, и ты увидишь отражение монстра, а затем взгляни на меня, внимательно, пристально, прямо в мои глаза. Ты увидишь в них принятие. — С возвращением! — произнёс я громко, пытаясь разбавить эту чёртову неловкость в салоне. Осаму опешил и растерялся сильнее, когда я принялся ерошить его волосы. Ясу выглядела как выжатый лимон. Рюноске, напряженный сильнее всех, словно кто-то запретил ему дышать, громко выдохнул с нескрываемым облегчением. — Трогай, — Ясу уткнулась лбом в холодное стекло машины. Нелегко ей должно быть пришлось. Однако, увидев красную щеку этого идиота с едва заметным отпечатком ладони, я не смог сдержать смех. — Больно наверно было, — произнёс я, пытаясь придать голосу больше сочувствия, но рвущийся наружу смех выдал меня. — А ты у соседа спроси, он наверняка помнит, больно или нет, — пробормотал Рюноске, подперев щеку ладонью. В его глазах играли смешинки, а губы едва заметно дрогнули. Он определено намекал на ту жгучую пощечину, которую Ясу в порыве гнева отвесила братцу в торговом центре. Чуя отреагировал на удивление спокойно, этот парень взрослеет на глазах. Он лишь пожал плечами и показал ему средний палец, чем вызвал тихий смех у сидящего позади Дазая. И меня отпустило. Напряжение, тоска, чувство тяжести на сердце и какая-то необъяснимая безысходность улетучились в мгновение, оставив после себя лишь странное покалывание в кончиках пальцев и такую легкость, от которой мне хотелось смеяться громче всех. — В Токио, значит, — прошептал вдруг Рюноске, перестав смеяться. Все замолчали. Втайне каждый думал об этом, но не решался заговорить вслух. Меня тянуло туда, словно мотылька на свет, и так же сильно я боялся того дня, когда окажусь там. Может, все мы искали спасения в большом городе? Надежду на выживание? Надеялись найти ответ на вопросы, которых не было ни у кого? Я привык не строить ложных надежд и всегда предполагать худший вариант развития событий, но как бы мне хотелось, чтобы все обернулось иначе. Я устал выживать. — Вы уверены, что хотите ехать туда? — негромко спросил Осаму, обведя всех поочерёдно взглядом. — Там может быть… — Мы знаем, — перебил Рюноске, словно испугавшись следующей его фразы. — Но это лучше, чем вечно прятаться и жить в неведении. Я предпочитаю увидеть все своими глазами. Осаму замолк на полуслове. Я заметил, как он мазнул взглядом его плечо, где трепыхался пустой рукав куртки. Рюноске напрягся, почувствовав на себе его взгляд. Этот «новый» Осаму порой столь сильно походил на Федора, что у меня мурашки пробегали по спине. Прежний он никогда не взглянув бы так… оценивающе. Словно прикидывая, сколько процентов у Рюноске на выживание. Это был секундный взгляд, но клянусь, его почувствовал каждый. Вновь повисла неловкая тишина. Я отвернулся и сел ровно, глядя на машину перед нами. Докторша рассыпала антибиотики и в спешке собирала их. Ричи и не думал ей помогать, жадно затягиваясь четвёртой сигаретой за час. Из окна другой машины высунулась нататуированная загорелая рука Кармы, подающая знак, что мы вот-вот тронемся в путь. — Все-таки мне лучше будет вернуться… — быстро проговорил Осаму и потянулся к двери. Ясу, по всей вероятности, предвидела и это. Ее реакция не заставила ждать долго. Она звонко шлёпнула его по ладони, насупилась и приняла позу, точно разъяренная медведица, вставшая на задние лапы. Почему-то в этот момент, она предстала передо мной именно в этом образе. Осаму одернул руку и попятился назад, уперевшись спиной в бок Рюноске. Тот скорчил недовольное лицо, однако в его глазах было больше радости, нежели наоборот. Этот идиот все еще сохнет по нему? Чуя завёл машину и медленно тронулся. — Поздняк метаться, — буркнул он, закинув вторую руку на руль. — Мне кажется… — Тебе с нами некомфортно? — спросил я, вновь обернувшись. Осаму, нагло перебитый в очередной раз, удивлённо захлопал своими жуткими жёлтыми глазами. Иногда они меня пугали до чертиков, словно Люцифер вынырнул из своей огненной печи и примостился тут между нами от скуки. — Напротив, — слегка наклонив голову, медленно проговорил он, — это вам, как вижу, со мной некомфортно. Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Честно, ребят. Я думаю, что мое место среди… — Твоё место здесь! — крикнула Ясу. Чуя вздрогнул, на миг оторвав руки от руля. На лице Осаму не дёрнулся и мускул. Какое-то время он неотрывно смотрел на побледневшую Ясу, а затем откинулся на спинку сидения, сложил руки на груди и закрыл глаза. Я знал этот жест. Все знали. И говорил он «ваша взяла, я умываю руки». Цепочку из машин вёл Достоевский. Вернее, Дрейк, занявший место водителя. Федор, с моих наблюдений, был не большим фанатом вождения. Место Осаму так никто и не занял. Многие побаивались Достоевского и потому предпочитали не контактировать с ним в лишний раз. Потому и желающих на вакантное место не оказалось. Мне всегда было интересно, о чем говорит с ним Осаму. Как много раз я замечал этих двоих вместе. И всякий раз, когда до меня доносились отрывки их фраз, они бывали пропитаны сарказмом, иронией, а порой так и сочились ядом. Однако, несмотря на это, между ними оставалась какая-то непонятная мне искренность, я так и не увидел неприязни. Первая ведущая машина свернула направо, остальные поехали за ней хвостом. После небольшой ссоры мы ехали в гробовой тишине, которая в последнее время возникала все чаще и чаще. На улице стоял холод, жуткий колотун. Стёкла на машине замерзали, шины скользили. Сегодня снег напирал особенно сильно, словно намеренно усложняя нам путь. Мы медленно проезжали одинокие заброшенные дома и с какой-то хандрой всматривались в темные окна. Иногда я замечал движение внутри и темные силуэты. Запертые внутри инфицированные мотали круги по комнатам без возможности выбраться наружу. Я представил, как буду убегать от них в гололёд. Как они будут свирепо гоняться за мной, а затем скользить и падать. Вот умора. Если, конечно, тем, кто упадет первым, буду не я или кто-то из нас. — Кстати, а Хатояму так и не нашли? — спросил Чуя, борясь с заклинившими дворниками. — Я думаю, она тайком сбежала. Либо Нана что-то с ней не поделила и пришила ее. Здесь это вполне нормальное явление, — приоткрыв один глаз, ответил Осаму. Чуя взглянул на него через зеркало заднего вида, приподнял бровь. — И для тебя тоже? — с усмешкой бросил он. — Ты серьезно спрашиваешь или потешаешься? — Дазай усмехнулся в ответ. — Для меня, если судить по недавнему разговору, это в порядке вещей еще с семи лет. Исправь меня, если ошибаюсь. — Я ничего подобного не говорил. Все мы навострили уши. Ясу вынырнула из легкой дремы и заинтересованно покосилась на них. То же самое сделал и я. О каком разговоре шла речь? Рюноске устало выдохнул и закатил глаза, готовясь к очередной перепалке. Подперев щеку ладонью, он смотрел на улицы и дома, быстро сменяющиеся друг за другом. Иногда нам попадались инфицированные, которые, едва завидев нас, бросались следом за машиной, а кто-то кидался прямо под колёса. Машина высоко подпрыгивала, скользила немного, а затем Чуя вновь выруливал на дорогу. Благо, водил он отменно. — Зато жирно намекнул. — Зачем вы снова начинаете, а? — не выдержал Акутагава. Ясу требовательно положила ладонь Осаму на колено. — Это что сейчас было? Брат? О чем он говорит? — Не бери в голову, — раздраженно отмахнулся Чуя. Дазай мечтательно приложил палец к своим губам. — Не так давно твой брат сказал мне, — его голос стал низкий, едва различимый, — что любит меня гораздо сильнее тебя. Заинтересованность на лице Ясу сменилась озадаченностью. Рюноске напрягся, словно струна. Мне же их диалог показался забавным. Засучив рукава, я принялся слушать их перепалку. Хоть какое-то развлечение в пути. Не хватает только пива и чипсов. Если я что и понял, так это то, что нет смысла пытаться усмирить нрав этих двоих. Они либо собачатся, либо молчат. Приняв на себя роль стороннего наблюдателя, я приготовился слушать. Время от времени я смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть в нем побледневшее лицо Рюноске. — Конечно, я тебя люблю, — Чуя невинно улыбнулся. Я подавился собственной слюной и зашёлся в диком кашле. Никто не торопился мне на выручку. Осаму остолбенел. Не на такую реакцию он рассчитывал. — Люблю так сильно, что хочу прижать тебя к груди и придушить. — Я могу принять это как полноценное признание? — с ленцой подавшись вперед, спросил Осаму и подмигнул Накахаре, пихнув его в плечо. Чуя грубо перехватил его руку, прямо перед моим носом. Ситуация выходила из-под контроля, становясь все более и более неловкой. Я бы нисколько не удивился, выскочи сейчас Рюноске прямо из машины. Пауза затянулась. Я все смотрел на его запястье, кожа вокруг которого становилось лилового оттенка. До того сильно Чуя сжимал его руку. Однако Осаму не подавал никаких признаков, что ему неприятно или даже больно. На его губах все так же играла блаженная расслабленная улыбка. — Ну все, довольно, — Ясу схватила Осаму за ворот рубашки и потянула назад. Чуя нехотя разжал ладонь и вернул ее на руль. — Жаль, что меня никто не любит, — снова буркнул я. — Смотрю, это очень весело, отношения выяснять. — За что тебя любить? — рявкнул Рюноске, переполненный мстительного гнева. — За мою шикарную задницу, — самодовольно ответил я. — В следующий раз не забудь прихватить ее с собой, — ответил Осаму, устраивая голову на плече Рюноске. Чуя засмеялся в голос.

Ясу Накахара Грань

Я долго смотрела на безмятежное лицо спящего Осаму и не могла не думать о его словах, брошенных ранее. Что он имел в виду под семью годами и почему брат так переменился в лице от моего вопроса. За время, проведённое с ними, я научилась смирению. И потому подавила все свое любопытство на корню. Что бы там ни было, уверена, они разберутся и примут верное решение. Осаму задавал вопрос брату в шутливой манере, но я видела, как сильно он жаждал искреннего ответа. Могла ли я стать инициатором этих странных отношений? А если между ними что-то и было, не усугубила ли я ситуацию, принудив их к поцелую во время игры? И как только Рюноске не возненавидел меня после содеянного. Если бы я только знала все тогда… — Дороги заметает снегом. Я взглянула в окно. Чем сильнее мы отдалялись от Айти, тем больше инфицированных встречалось нам по пути. Услышав гул мотора, они выходили из состояния дремы и бросались на нас. Мы ехали не быстро, дорога того не позволяла, но простому человеку нагнать нас было бы сложно. Однако зараженные справлялись с этой задачей за раз. Они прыгали на машину, бились телами о двери, капот, пытались проломить головой стекло или бросались под колёса. Несколько раз мы едва не перевернулись. Я подумала, что, возможно, мы наткнулись именно на ту толпу заражённых, которых выпроводили за пределы Айти. Машинам перед нами приходилось так же тяжко. Карма, слегка приоткрыв окно, колола их мачете, место водителя временно заняла Рейко. Престон сидел позади, прилипнув щекой к грязному стеклу машины. Никто не решался стрелять. Мы боялись привлечь внимание остальных. — Мы никогда не доберёмся такими темпами, — произнесла я, расстёгивая дорожную сумку, которая лежала между моими ногами. В ней был припрятан охотничий нож, который я нашла во время тайной прогулки в отсутствии брата. Я планировала слегка приоткрыть окно и в точности как Карма заколоть несколько инфицированных. Осаму, почувствовав мельтешение напротив, приоткрыл один глаз. Рюноске все то время, что он спал, положив голову на его плечо, боялся пошевелиться и даже вздохнуть чуть громче. — Не думаю, что это хорошая идея, — произнёс он, вяло перехватив мою руку. Брат обернулся и, увидев рукоять ножа, зажатую между моих пальцев, сердито покачал головой. Ацуши вдруг вскрикнул и отпрянул от окна. Раздался глухой звук треснувшего стёкла. На переднем боковом окне появилась трещина и темное кровавое пятно. — Блять! — в ужасе выкрикнул Ацуши, с лица которого схлынули все краски. — Давай-ка мы с тобой местами поменяемся, — предложил мне Осаму, мягко схватив меня за плечо. Игривый тон в его голосе пропал. Я собиралась заупрямиться, так как тоже не хотела рисковать им, пересев на безопасное место по центру, тем не менее, увидев выражение его лица, решила уступить. Рю отвернулся, пытаясь скрыть разочарование и кислый взгляд. Снова я стала причиной его дурного настроения. Однако сейчас было совсем неподходящее время, чтобы рефлексировать по поводу сделанного и несделанного. Меняться местами в тесной кабине машины, где на заднем сидении сидят сразу три человека, оказалось куда труднее. Мне пришлось сесть на колени Осаму, чтобы перекатиться вправо, дважды я задела его локтем по скуле и один раз случайно надавила на пах. Он тихо зашипел, затем поджал губы. Видимо, устав от моего мельтешения, Осаму подхватил меня под бёдра и словно пушинку опустил по центру, между ним и Рюноске. Брат, бросающий на нас косые взгляды, до скрипа сжал руль обеими руками. Не прошло и двух минут, как очередной инфицированный ударился лбом о стекло. Послышался уже знакомый хруст стекла и машина затормозила. Остановились и другие, ехавшие перед нами. Позади начал нервно сигналить Френк, везущий основные наши запасы. Если память не изменяла мне, за ним держались еще два пикапа, смыкающие ряды. — Что у них там стряслось? — спросил Чуя, нервно барабаня пальцами по колену. Никто не выходил наружу. Все стояли, ожидая непонятно чего. Дрейк остановился, но зачем, думала я, если мы продолжим в том же духе, все инфицированные, которых мы успешно миновали, вскоре нагонят нас. Снежная буря становилась сильнее с каждым часом. Машина слабо покачивалась и скрипела от ветра. Все напряжённо молчали, пытаясь разглядеть хоть что-то через замёрзшие окровавленные стёкла. Дворники на лобовом стекле не выдержали столь сильного напора и все-таки сломались, замерев в самом центре. Брат грязно выругался, Ацуши высоко поднял ворот меховой джинсовой куртки и вжал голову в плечи. Кто-то начал царапать капот ногтями. Обернувшись назад, мы увидели двух инфицированных, смотрящих прямо нам в глаза. Первый был без нижней челюсти и верхнего ряда зубов, у него не было глаза и двух пальцев на руке. Второй, не сводя с нас голодного взгляда, обошёл машину и остановился возле двери, напротив которой сидел Осаму. Инфицированный подошёл ближе и, положив обе руки на стекло, принялся таранить его головой. Брат вытащил пистолет, но Осаму опередил его и к всеобщему ужасу опустил стекло. Следующие секунды прошли словно в тумане. Одной рукой он держал инфицированного за шиворот, словно дворнягу, а второй рукой схватил за волосы и потянул вверх. Я смотрела, как медленно рвётся кожа на его шее. Как отделяется голова от тела, падает и катится по белому снегу, окрашивая все вокруг в красное. Рюноске согнулся пополам, извергая содержимое желудка под ноги. Брат и Ацуши смотрели на Осаму стеклянными глазами, словно только-только осознали, что один из этих монстров все это время сидел среди нас. Не могу сказать точно, как выглядел мой собственный взгляд в этот момент. — Я пойду проверю, как там дела у Федора, — удрученно проговорил Осаму, нервно вытирая окровавленные руки о брючину. Я не смогла остановить его вовремя, потому что так же оказалась во власти страха, и, когда я пришла в себя, было слишком поздно. Дверь громко хлопнула, ознаменовая, что все мои усилия были напрасны. Он снова вернулся к ним. — Стой! Брат выскочил за ним следом. И все мы, оставшиеся в машине, прильнули к окну. Позади раздались звуки выстрелов и душераздирающие крики. Голос принадлежал Френку. Акутагава, ругаясь из-за неудобства передвижения с одной рукой, пыхтя, развернулся в салоне и прижался лбом к заднему стеклу, пытаясь разглядеть ситуацию снаружи сквозь замёрзшие кровавые пятна. — Куда они, блять, вышли, когда там толпа инфицированных! — панически заорал Ацуши, схватившись за волосы. — Надо помочь им! — Я ничего не вижу, — замогильным голосом сообщил Рюноске. Не раздумывая больше ни секунды, я схватила нож, который недавно Осаму отобрал у меня и швырнул обратно в сумку. Заряженный пистолет покоился в кобуре, на моем поясе, но в тот момент я отчего-то не додумалась схватиться за него. Все происходило слишком быстро и необдуманно. Я боялась потерять этих двоих. Дверь со скрипом открылась, морозный воздух полоснул по лицу. Ацуши что-то крикнул, а Рю безуспешно пытался схватить меня за ворот. Снег лежал почти по колено. Мы остановились, судя по окружавшим нас деревьям, где-то в лесу. Неприятные воспоминания хлынули тяжелым потоком. Тем не менее, времени ударяться в хандру у меня не было. Позади инфицированные разрывали плоть Френка. Все еще живого и вопящего от ужаса и боли на весь лес. Остальные наблюдали за ним из своих машин и отводили глаза. Впереди сквозь плотные хлопья снега я разглядела знакомые фигуры. Они о чем-то спорили, время от времени убивая инфицированных, бегущих на них. Почему никто не обращал внимания на Френка?! Боясь, что Ацуши и Рюноске выйдут следом, я помчалась вперед, на звук знакомых голосов. И чем ближе я подходила к ведущей машине, тем больше появлялось осознание ситуации. Поперёк дороги лежало огромное дерево, и его было не объехать, не убрав с пути. — Какого черта?! — крикнула я, увидев спорящих о чем-то брата, Федора и с ног до головы покрытого кровью Осаму. Тела инфицированных были повсюду. И столько же позади пожирали плоть Френка, неожиданного ставшего приманкой. Брат, едва увидев меня, пришёл в ярость и рванул в мою сторону. Осаму отреагировал быстрее и, схватив его за руку, удержал на месте. Дрейк приоткрыл дверь машины, приглашая меня внутрь. Сесть я согласилась лишь после того, как он пообещал не поднимать стекло, чтобы я могла слышать суть разговора. Внутри салона сидел Алек. Несколько раз он пытался выбраться наружу и столько же раз его мягко толкали обратно. Дважды это был Федор и дважды Осаму. Сама того не осознавая, я принялась разглядывать его. За время, прожитое под одной крышей, мы контактировали крайне редко и почти не общались напрямую. Однако, несмотря на круг общения, он не вызывал неприязни. Может, дело было в его лице? В этой обманчиво-доброй улыбке? В этих странных разноцветных глазах, вызывавших некую двоякость чувств? — Если верить карте, тут неподалёку должна быть хижина для туристов. — Это на каких картах отмечают подобные хижины? — осведомился Чуя. — Как-то мы устраивали привал в лесу, и закончилось всё огромной катастрофой. Достоевский сложил карту и прислонился спиной к капоту. — Может… вся причина в никудышном лидере? — справился он. Дазай окинул их внимательным взглядом и изогнул бровь. Чуя покачал головой, затем усмехнулся. — Забавно, когда кто-то вроде тебя толкает подобные речи. Твоего человека прямо сейчас рвут на части инфицированные. Достоевский пожал плечами, затем мотнул головой, стряхивая снег с волос. — Смерть Френка пойдет нам на пользу. К тому же, он был укушен столько раз, что спасать его просто не имеет смысла. Пожертвовать одним человеком ради спасения сотни — не такая уж и плохая прерогатива. — Распоряжаешься чужими жизнями, словно пешками, — молвил Чуя. Федор облизал обветренные губы, громко хрустнул шеей, затем непозволительно близко приблизился к нему. — Раз ты столь добр, сердоболен и переполнен праведного гнева, чего не бросился выручать попавшего в беду? — Ребят, от ваших споров дерево в сторону само не сместится, — заметил Осаму, поглядывающий то на одного, то на другого. Достоевский вдруг схватил его за руку и потянул на себя. — Ты слышал, Чуя Накахара? Твой друг, — яркие лиловые глаза опасно сузились, — дело говорит. Если снег не остановится, дороги заметёт и мы окажемся в ловушке. Так что будь послушным мальчиком, возвращайся в машину и жди, пока мы с Осаму не проверим содержимое карты на достоверность. Чуя молчал какое-то время, сверля этих двоих странным взглядом. Затем он опустил голову, и по содрогающимся плечам я поняла, что он смеётся. А вот с губ Достоевского улыбка сошла быстро. Дазай удивлённо вскрикнул, когда брат схватил его ворот и грубо потянул на себя. Давно не видела такую гамму эмоций на его лице. Он был так потерян, озадачен и ошеломлён, что не осознавал в полной мере, из-за чего разгорелся спор и чего от него хотят эти двое. Брат тем временем крепко схватил его поперёк груди и кивком указал на Алека, с какой-то обреченностью и унынием наблюдавшего за ними. — Теперь они и меня вплетут, — выдохнул он, обращаясь ко мне и принялся чесать один глаз, в который, видимо, попала пылинка. — А твой брат не из робкого десятка. Забыв о споре снаружи, я удивлённо уставилась на него. Алек удрученно обернулся, огляделся вокруг и после снова с сомнением посмотрел на меня. — Все… хорошо? — спросил он, с неподдельной заботой и беспокойством. Его голос был нежный, мягкий, невероятно успокаивающий. Он сказал всего одну фразу, а мне почудилось, словно меня обволокло теплым невидимым светом. Но одно мне показалось странным. Он смотрел на меня, смотрел на брата, Осаму, Федора, Дрейка, и его взгляд не останавливался на ком-то определённом. Он смотрел сквозь нас. Его не было с нами. Его взгляд был пропитан пустотой и отрешенностью, словно у человека, проживающего последние минуты своей жизни.