Пока дышу, надеюсь

— Ты мне не нравишься, — произнесла Ясу после долгого молчания. Дрейк, не без интереса прислушивающийся к спору на улице, в удивлении обернулся, позабыв о конфликте снаружи. Алек безучастно пожал плечами и вновь отстранённо уставился в окно. — Всем мил не будешь, — прошептал он. Ясу фыркнула. — Даже не спросишь почему? — осведомилась она. Алек мягко улыбнулся, его взгляд упал на Осаму, выражение лица которого было таким, от которого молоко скисает. Федор, как и обычно, выглядел веселым и беззаботным, однако улыбка на его губах отнюдь не была показателем хорошего настроения. — Раз ты так сказала, значит, у тебя была на то причина, — ответил Алек и потянулся рукой к двери. Дазай, заметивший мельтешение в машине, толкнул дверь обратно и прислонился к ней спиной, пригрозив ему пальцем. Вновь раздались звуки выстрелов, и все одновременно замолкли. Карма, пользуясь ценными минутами, принялась активно обстреливать инфицированных, толпой облепивших несчастного Френка, от которого оставались одни кости. Те, привлечённые новыми звуками, быстро потеряли интерес к обглоданному трупу. Рюноске, пораженно и с долей отвращения, наблюдал, как инфицированные, толкая друг друга, повалили на Карму. Их разлагающиеся лица, покрытые свежей кровью и ошмётками мяса, заставили его содрогнуться от страха и неподвижно замереть. И на сердце Ацуши легла тень страха. Широко распахнув глаза, он смотрел в их лица, спины, пьяно покачивающейся фигуры и все больше терял возможность двигаться, возможность даже пошевелить пальцем. Не дыша и не моргая, он прислушивался к стуку своего сердца и мёртвой тишине в салоне. Выстрелов стало больше. Следом за Кармой из машины вышла Рейко, затем Ричи и Уильям, у которого на плече висел огромный патронташ и револьвер в одной руке. С оружием Уильям не расставался даже во сне. Его паранойя или просто желание защититься наконец сыграли всем на руку. — Слишком громко, мы привлечём инфицированных. Надо убираться отсюда, — сказал Дазай. Пересуды, однако, не стихли. Глаза Фёдора метали молнии. Накахара даже не пытался скрыть дурного настроения. Оставив попытки воззвать их к совести и здравому уму, Осаму грубо вырвал карту из федоровских рук и целенаправленно зашагал в сторону леса. Если карта не лгала, то в километрах шести-семи должен был находиться небольшой отель, построенный для туристов, приезжавших на сезон охоты. — Эй, ты куда?! — закричал Чуя и двинулся следом, жестом велев Ясу оставаться на месте. Тут сорвался и Достоевский, тем не менее, сделав еще несколько шагов, он внезапно остановился. Полный раздражения взгляд полоснул накахаровскую спину. Он метался между желанием ринуться следом и остаться на месте еще несколько мгновений, после чего, выдохнув полной грудью, обернулся и, наклонившись, тихо постучал в окно машины. Алек припустил стекло и свесил обе руки вниз, касаясь бледными руками ледяных дверей машины. Достоевский неуверенно перехватил их, накрыл своими ладонями, крупными и горячими. — Хочешь пойти следом? — спросил он. Федор кивнул, растирая его холодные руки. — Хочу, но сам знаешь. — Верь в нас хоть немного. Мы продержимся. А там в лесу эти двое могут встретить что угодно… или кого угодно, — Алек высвободил руку и подпер подбородок ладонью. — Или мы можем пойти вместе. — И речи быть не может! — тут же отрезал Федор, разозлившись. Ясу растерянно покосилась на него. Прежде ей не доводилось видеть столько «человечности» в его поведении. Звонкий смех Кармы заставил всех на мгновение отвлечься и обернуться. Нападение инфицированных было успешно отбито. Но и расслабляться было слишком рано. Возможно, прямо сейчас на них надвигалась толпа пострашнее. Кивнув Алеку, Федор отлип от дверей и наконец оставил их наедине. Вскоре его голос стал доноситься отдалённо. Карма, Рейко, Ричи и остальные люди из команды окружили его, выведывая план действий. Ясу, пользуясь суматохой и всеобщей отвлеченностью, незаметно двигалась ближе к двери. Ее ладонь опустилась на кожаный подлокотник, пока вторая рука медленно нащупывала ручку. Алек, с ленцой наблюдавший за ней, покачал головой. Этот жест не утаился и от зорких глаз Дрейка. Услышав глухой щелчок, Ясу вздрогнула, осознание пришло к ней уже через секунду. — Открой немедленно эту дверь! — Зачем? — спросил Дрейк. — Затем, что ты не имеешь права держать меня здесь! Я хочу вернуться к своим. Дрейк расстегнул кожаную куртку, поправил меховой капюшон, затем обернулся. Черная прядь выбилась из зафиксированной лаком причёски и упала ему на лицо. Он раздраженно сдул ее, затем громко цокнул. — В лес за теми двумя или в машину? — Не твоего ума дела! — рявкнула она. — Ну что за ребёнок, — сказал Алек. — Неужели слова и доводы не могут тебя вразумить? В лесу опасно. Твой брат и Осаму могут за себя постоять, а ты — нет. Понимаешь, как сильно будешь мешаться? — А ты поэтому не пошёл? Чтобы не мешаться? — насмехаясь, спросила она. Однако Алек не выглядел оскорбленным и тем более — задетым. Он взглянул на неё как-то странно. То ли с сочувствием, то ли с пониманием. Разноцветность его глаз всегда сбивала с толку, придавая некую двуличность. — Именно так. Ясу опешила и долго не могла найти нужных слов, чтобы с достоинством возразить ему. Любая игра в одни ворота становится скучной. Алека не задевали ее провокации, тон голоса, а порой истеричность, с которой она ломилась наружу. Его сдержанность удивляла. Он глядел на неё точно на ребёнка, и в его глазах отражалось неподдельное сочувствие. Того же нельзя было сказать о Дрейке, который спустя двадцать минут наставил на неё револьвер и велел заткнуться. Ясу собиралась было ответить, но вовремя вспомнив, что люди Федора не слыхали о таких словах, как благоразумие, понимание и милосердие, прикусила язык. Лишь тогда Дрейк оставил ее в покое и вернулся к своим делам. Никто не говорил, все хранили молчание. Тем временем голоса снаружи становились громче. Кто-то рьяно спорил и требовал немедля убрать препятствие с пути. Кто-то бранил крикуна, напоминая, что инструментов у них с собой нет. Разве мог кто-то подумать, что их остановит такое глупое препятствие, как поваленное ветром дерево. Но все необходимое вполне могло найтись в хижине, искать которую направились Осаму и Чуя. — Красивый револьвер, — не выдержала Ясу, первой нарушив тишину. Дрейк в ответ лишь пожал плечами. — Мой брат частенько давал имена своим арбалетам. Он увлекался стрельбой, до всего этого… Вот подумала, может и ты… — Мериан, — сухо отозвался Дрэйк, перебив ее. — В честь девушки? — спросила Ясу. — В честь погибшей сестры, — ответил Дрейк. — Ее съели инфицированные. Алек устало потер лицо и прислонился головой к окну. — Не кипятись, она не знала. Схожу посмотрю, как там дела снаружи. — Куртку набрось! — крикнул Дрейк ему в спину. Александр вновь вернулся, торопливо схватил белый пуховик и, подбадривающе кивнув побледневшей девушке, вновь исчез. Ясу долго разглядывала странные узоры на револьвере, едва заметные потёртости и царапины. Дрейк открыл бардачок и принялся листать старые журналы, содержимое которых знал едва ли не наизусть. Ясу переместилась немного в центр, чтобы наблюдать за ним через зеркало заднего вида. Он был недурен, даже вполне красив, однако его поведение часто отталкивало. Она долго и неотрывно смотрела на зеркало, рассуждая о двух странных личностях, с которыми по милости Федора оказалась заперта в одной машине. Погрузившись в свои мысли так глубоко, она не сразу заметила, что зеленые глаза смотрели на неё с такой же внимательностью. — Мне жаль, — прошептала Ясу. — Полчаса набиралась для этого смелости? — Дрейк усмехнулся. Почувствовав дружелюбие в его голосе, она вздохнула с облегчением. — Почему ты выпустил Алека, а меня — нет? — А его кто-то тут удерживал? — удивился он. Ясу потеряла дар речи. — Он сидел с тобой за компанию. — Но… но сам Федор не позволял ему выйти! А потом еще Осаму. Дрейк резко засмеялся и так же резко замолк. Смех получился совсем не веселый, напротив, переполненный горечи. — Потому что у него очень слабое здоровье. А чувства самосохранения у него нет. Вот и делай выводы.

***

 — Стой! Да стой же ты! — закричал Чуя, с трудом преодолевая снежные сугробы. Лес был неровный, полный склонов и ям, куда проваливалась то одна нога, то другая. После небольшого дождя небо начало расчищаться. Прохладный вечер угасал, и медленно близилась ночь. Накахара с радостью остановился бы полюбоваться звездным небом, однако его головная боль неслась куда-то вперёд, не думая останавливаться даже на легкую передышку. Благо, лес неплохо освещался луной и снегом, который спустя полчаса посыпался вновь. Чуя, устав бежать без продыху, остановился, жадно глотая воздух. Легкие горели, точно к ним приложили раскалённый уголь, и лицо его раскраснелось от бега. Он почувствовал невыносимую жару. Рубашка под меховой курткой липла к мокрой от пота спине, в ногах он чувствовал ужасный дискомфорт — обувь забилась снегом, который тут же растаял. Теперь же при каждом шаге в берцах неприятно хлюпала талая вода. Чуя поморщился, однако время поджимало. Тень впереди могла ускользнуть в любой момент, отведи он взгляд хоть на минуту. Иногда Осаму все-таки пропадал из поля зрения, и Накахаре оставалось ориентироваться по его следам на снегу. — Эй! Я тебе задницу надеру, как поймаю! — вновь крикнул он, задыхаясь. Получилось слишком тихо и приглушенно. — Какой ты все-таки твердолобый, — донёсся до него знакомый голос. Чуя усмехнулся и покачал головой, медленно переступая с ноги на ногу. — Я же сказал не идти за мной. — О, наконец изволил вспомнить об отстающих. Дазаевские глаза светились в темноте жутковатым жёлтым цветом. Прислонившись плечом к дереву, он безучастно наблюдал за Накахарой, словно силой мысли пытался заставить его возвратиться обратно. Чуя, задыхаясь, низко склонился, обеими руками тяжело уперевшись в свои колени. Дазай, в отличие от него, не выглядел уставшим. Напротив, от него веяло свежестью, какой-то непередаваемой словами силой. Так прошло несколько протяжных минут. Чуя пытался выдавить слово, Дазай покорно ждал, пока тот отдышится. Где-то поблизости раздавалось тихое журчание воды. Накахара краем глаза заметил реку, протекающую недалеко, в метрах двух. Река была узкой и темной, словно черная полоса, а над ней нависали замёрзшие ольховые ветви. Пусть и вечерело, небо оставалось светлым и холодным. От берега реки смутными полосами поднимался туман и лениво полз в сторону холмов. На фоне бледного неба резко вырисовывались деревья, которые ветер раскачивал из стороны в сторону. Чуе почудилось, будто бы они плавают в тумане, так как их стволов не было видно, а заснеженные ветви отливали золотом, из-за выглянувшего на пару мгновений солнца. — Сколько еще это будет продолжаться, засранец? — спросил, отдышавшись, Чуя. Дазай лениво повёл плечом и с такой же ленцой в движениях принялся засучивать рукава рубашки. Его бледная кожа сливалась с цветом одежды. Такая же бледная, почти прозрачная, отчего легко можно было разглядеть каждую вену на его руках и шее. — Пока вы всей шайкой не отцепитесь от меня, — равнодушно ответил он. Чуя задумчиво приподнял бровь. — Ты совсем не логичен, Осаму. То говоришь, что у тебя к нам нет претензий, то ведёшь себя… словно обиженное дитя. Дазай вздрогнул, сжал и разжал кулаки, вены на его висках заметно запульсировали. — Веду себя словно обиженное дитя? — переспросил он, отталкиваясь от дерева. Накахара не шевелясь глядел на него. Рыжие волосы и плечи облепило снегом. Прохладный ветер неприятно завывал над ухом, вызывая холодную дрожь в теле. Мокрые от снега ноги медленно замерзали. Однако Чуя мало обращал внимания на собственное состояние. Все его внимание было максимально сконцентрировано на фигуре напротив. — Обиженное дитя? — тише спросил он, с горечью в голосе. — Скажешь нет? — спокойно ответил Чуя, стягивая зубами кожаные перчатки с рук. Толку от них все равно было мало. Дазай, еще мгновение назад разъярённый так, словно вот-вот оторвёт Накахаре голову, застыл перед ним, глядя в голубые глаза растерянным щенячьим взглядом. — Почему? — прошептал он, скривившись. — Почему вы так ведёте себя… Ты? Они… — Дазай отвернулся, крепко прикусив губу. — Неужели ты не замечаешь? Вы постоянно осуждаете меня. За любую мелочь. Прилагаете все усилия, чтобы доказать мне, что ничего не изменилось, что все по-прежнему, однако… — он опустился на землю, зарывшись пальцами во влажные волосы. Его голос звучал странно, надломленно, — каждый из вас пытается разглядеть во мне что-то от старого Осаму. И поэтому мне неловко. Неудобно находиться в вашей компании. Я не могу вернуть вам того придурка с костылем. Правда не могу. Поэтому… не лучше ли нам разойтись? Идти своими путями и больше никогда… Чуя рухнул на землю, неуверенно поднял руку, а затем коснулся холодными пальцами бледной дазаевской щеки. Тот замолчал, бросив на него озадаченный взгляд. Накахара не остановился на одном прикосновении. Он мягко очертил большим пальцем холодные скулы, подбородок и осторожно, словно прося разрешения, прикоснулся к нижней губе, заботливо стирая с неё кровь. Дазай настороженно наблюдал. Выражение его лица менялось каждую минуту. От растерянного к удивленному, затем подавленному и огорченному. — Прости, — наконец выдохнул Чуя, досадливо хмурясь. — Я понимаю. Я… принял тебя и смирился со всем уже на вторую секунду, как увидел в тот день на заднем дворе, — он громко сглотнул, неуверенно сжимая в пальцах белую ткань на его груди. — И… тогда я подумал, что, несмотря ни на что, буду рядом. Буду приглядывать за тобой, чтобы остановить в нужный момент. Буду рядом, потому что… — он стыдливо опустил глаза, — Потому что, если быть искренним хотя бы сейчас, перед тобой, перед собой, я хотел быть рядом и потому выдумал причину, которой придерживался столько лет. Дазай отвернулся. Чуя быстро развернул его к себе лицом, а через мгновение потянул за руку, сгребая в крепкие объятия. Снова. — Почему тебе так сложно поверить, что кто-то может искренне любить тебя? — Почему я должен отвечать на столь банальный вопрос?! — крикнул он, вырываясь. — Почему ты спрашиваешь у меня очевидное?! Вы, ребята, уверяли, что мы не разлей вода. Всегда будем стоять друг за друга до последнего. Но при первой же сложности вы отступились. Я ведь уже говорил тебе про удобность, Чуя. И вы упорно пытаетесь вновь отыскать эту «удобность» во мне. Но вот, я стою перед тобой. Такой, какой есть, жестокий, безжалостный ублюдок и просто кусок дерьма. И я не исправлюсь, даже если сам Иисус спустится с небес и начнет читать мне нотации! Дазай не сводил взгляд с Чуи, тот, в свою очередь, не решался смотреть на него. Голубые глаза замерли на оцарапанной ветками коже на чёрных берцах. Грязными, криво стриженными ногтями, он слабо поддевал небольшую дыру, образовавшуюся на колене его серых джинс. — Но… — осторожно продолжил тем временем Дазай, — если вам так невыносимо тяжело со мной, до поры до времени, пока наши пути вновь не разойдутся, я могу снова влезть в шкуру того придурка. Могу ради вас… — Я люблю тебя. Дазай, так и не договорив фразу до конца, резко замолк. Чуя поднял голову. — Что… — Я не собираюсь повторять это снова, — фыркнул Чуя, нетерпеливо взмахнув рукой. — Я вообще не собирался когда-либо произносить эту фразу. Так что запомни ее раз и навсегда, придурок. Накахара не мог дать точное описание выражению дазаевского лица. А в его глазах плескался целый океан разных эмоций. То был отчего-то гнев, затем досада, недоверие, снова гнев, растерянность, задумчивость, потрясение, настороженность, а после — пустота. Он закрылся от посторонних взглядов, укрыв все эмоции, которые не сумел сдержать поначалу. И Чуя нисколько не удивился подобной скрытности. Как-никак, эмоции Осаму маскировал лучше всех. Не понапрасну на протяжении стольких лет каждый третий считал этого человека божьим одуванчиком. Ей-богу, Накахара и сам купился бы на образ добрячка, не вернись в тот день за позабытым арбалетом. Хотя, черт его знает. Он бы все равно его раскусил рано или поздно. Но процесс затянулся бы однозначно.

***

Какое сегодня число? День? Я не могу вспомнить. Вы когда-нибудь просыпались с мыслью, что проживаете один и тот же день на протяжении долгого времени? Все вокруг повторяется: слова, фразы, действия, ситуации… страх. Я попал в чёртову матрицу. Я открываю глаза. Я думаю, что должен сделать сегодня, чтобы никто не пострадал. Я думаю, как далеко должен отойти от сестры, чтобы она чувствовала себя в безопасности, но не ощущала чрезмерную заботу и сверлящий спину взгляд. Я думаю, как мне оставаться сдержанным, когда земля уходит из-под ног. Я думаю, как мне оставаться другом, когда наши сердца сделали одинаковый выбор. Я думаю, как мне остаться человеком и не уподобиться тому, кто свою человечность растерял. Я думаю, не сошёл ли я с ума, раз душой и телом жажду внимания этих желтых глаз. Могу ли я причислить себя к числу здравомыслящих, если потерял голову, едва уличив лучшего друга во лжи. Я годами осуждал его жестокость, не желая признаваться, что он давно у меня под кожей. Давно в моей голове, в моих венах, в моем сердце. Но я по-прежнему буду именовать эти чувства привязанностью. Как-то за обедом Осаму сказал мне, что моя нелюдимость никогда не позволит мне полноценно раскрыться перед другим человеком. «Какие бы сильные эмоции ты не испытывал, Чуя, ты упёртый баран. Без обид, приятель, — сказал он. — И из-за нежелания выставлять свои чувства ты останешься один». Никогда. Я один нахожу это слово долгим и пугающим? Мог ли Осаму подумать, что когда-нибудь я прибегну к его же совету, чтобы признаться ему? Боги, это похоже на каламбур. — Никак не пойму, ты покраснел от злости или от смущения? — спросил я, и он наконец перестал переливаться всеми цветами радуги. Отношения с ним ужасно интригуют. Одно понимать, что твой лучший друг детства отшибленный на всю голову, другое — наконец иметь возможность говорить с ним без всяких преград и узнавать его заново. Не того идиота, который, непременно улыбнувшись, ответил бы своей излюбленный фразой «да, ты прав» или «конечно, как скажешь». Этот Осаму та еще заноза в заднице. Я не побоялся быть отвергнутым. Не потому, что осведомлен о его чувствах, нет. Я открылся, пусть он и пророчил мне обратное, протянул ему свою душу, всего себя на ладони. И каким бы он ни был говнюком, вся эта внутренняя желчь, вся эта токсичность умудрялись обходить нас стороной. Это не выразить словами. Не передать одной фразой. Если я не приму его, а он — меня, мы просто больше никогда не поднимем эту тему. Никогда об этом не заговорим. — Ты сказал правду? — спросил Осаму, пытаясь придать голосу больше равнодушности. Выходило у него паршиво. В принципе, я чувствовал себя не лучше. Руки у меня отчего-то дрожали и дыхание сбилось. — Нет, я ведь каждый день в любви признаюсь прикола ради, болван! — Сам болван! — огрызнулся он, стремительно отворачиваясь и шагая куда-то вперёд. Передохнуть я так и не успел. Преодолевать, пусть даже небольшое расстояние, при таких сугробах — испытание было не из легких. Около получаса мы шли в гробовой тишине. Вскоре Осаму сбавил скорость, видимо, чтобы я мог угнаться за ним. Я несколько раз пытался заговорить, но все продуманные наперёд фразы казались мне глупыми и банальными. Чего уж юлить, Чуя Накахара, тебе, как и ему, ужасно неловко после недавнего признания. Я шёл позади, разглядывал его спину, макушку, отрастающие темные корни на голове, которые отчетливо выделялись на белом фоне. Думалось мне только одно — «прошу, не оборачивайся». Могу поклясться, что он и шёл вперёд в надежде, что я не заговорю с ним и не окликну. Столько лет дружбы сложно переиграть. Почти невозможно изменить статус отношений. Однако после того инцидента с Лери я поклялся себе, поклялся Ясу, что отныне буду искренен в своих чувствах, как бы сильно они ни разнились с моими принципами. — Мы уже близко, — произнёс я, в который раз разворачивая потертую карту. Федор не ошибся с обозначением, первые знаки нам попались еще полчаса назад. — Я могу разведать состояние особняка в одиночку. Тебе бы стоило вернуться. Кто знает, сколько их еще околачивается поблизости. Дазай резко затормозил. Углубившись глазами в карту, я не сразу заметил его перед собой и ударился в спину. Он не сдвинулся с места ни на сантиметр. Свободная белая рубашка трепыхалась на нем от ветра. Светлые волнистые волосы лезли в рот и глаза. Он был бледнее обычного, словно само дыхание смерти коснулось его. Его вид казался мне болезненным, точно он вот-вот обессилено упадёт на колени. Никогда не мог искоренить из себя это чувство, скорее привычку, замечать малейшие изменения в нем. С недавних пор стал замечать за Осаму одну странность: смущаясь или испытывая стыд, там, где обычный человек покраснел бы, он начинал страшно бледнеть. И если мне удавалось застать его в этот момент, клянусь, что отчетливо видел эту полосу, которая медленно накрывала его белым от шеи до макушки. — Ты не пойдёшь туда один, — отрезал он. — Либо идём вместе, либо катись обратно. — Что-то никогда не меняется, да? — Вот именно, — проговорил он, нагло перехватывая у меня карту. — Как был эгоистичным ублюдком, который верит только в свои силы, так и остался. — Мне приходится. Сам знаешь. — Нет, не знаю, — он вяло ударил ногой ветку, сбивая с неё охапку снега. — Нужно учиться доверять окружающим. Как смешно это слышать от него. Я собирался ответить колкостью, но слова застряли в горле. Довериться? — У меня как-то был подобный опыт, — прошептал я, глядя на него исподлобья. — Охрененный такой, мать твою, опыт. Рю рассказывал, как лишился руки? Осаму чаще заморгал и потупил взгляд. Наверняка рассказал. Чертов Акутагава не смог бы ему отказать или воспротивиться напору. Вряд ли отрубленная рука утаилась от его глаз. — Упоминал, но не вдавался в подробности, — угрюмо ответил он. Я покачал головой, вновь стряхивая снег. Талая вода скатилась по виску, вызвав неприятную холодную дрожь. Туман начал медленно рассеиваться, ветер унес его в сторону. — Мы встретили раненного священника. Доверились ему. В итоге Рю упал в яму с инфицированными, в которой чудом не погиб. Но не все так радужно. Его укусили, мне пришлось отрубить ему руку. Плохо заточенным, тупым мачете. Других у нас не было, — Дазай медленно опустил карту. По выражению его лица я понял, что Рю определено не вдавался в подробности. Тем временем я продолжил. — Я ударил один раз, и лезвие застряло в кости. Он так орал… Ясу и Ацуши не могли удержать его. Нужно было подложить под руку что-то твердое, но время шло на секунды. Он умолял убить его… а потом отключился от болевого шока. Я не смог сдержать судорожный вздох. Осаму поморщился. — И знаешь, все это время Ясу суетилась возле него, искала что-то типа жгута, бинтов, антибиотиков… А по ее бедрам стекала кровь. Из разбитой губы. Из разбитого носа… Она… — Эй, довольно. Прекрати. У него ледяные руки. Очень холодные. Я не сразу сообразил, что он обнял меня. До последнего не мог поверить, что это мои собственные слезы стекают по щекам. Такие горячие и соленые. Конечно, мои. Ручаюсь, этот белобрысый плачет холодными слезами, если плачет вообще. И как до такого дошло? — Ты страшный, когда плачешь, — прошептал он, аккуратно утирая слезы с моих щек большим пальцем. — Заткнись. Он засмеялся, затем сильным рывком прижал меня к груди. Одна его рука опустилась на мою спину, вторая на голову. — Прости, — выдохнул он, уткнувшись лицом в мои волосы, — что меня не было рядом. У меня были небольшие проблемы. — С головой, небось. — Вот же сука. — Взаимно. Улыбка тронула мои губы. Впервые за долгие недели, месяцы я почувствовал долгожданное облегчение. То самое, которое мог себе позволить лишь в его присутствии. — Я тебя тоже люблю, — едва слышно, тихо-тихо проговорил он в мои волосы. Я крепко ущипнул его и фыркнул. — И чего столько ломался-то. До меня и то первее дошло. — Блять, завали, а, — беззлобно рявкнул он, оглядываясь по сторонам. — Пошли, пока совсем не стемнело. Он разжал объятия и протянул мне руку. В лесных сумерках его фигура откидывала грузную тень. Сощуренные глаза в темноте светились желтым. На какое-то время я засмотрелся на них, прежде чем протянуть ему руку. До чего они отвратительны.

***

«Не суди человека не зная, какую войну он ведёт внутри себя».

Чуя Накахара, всосавшись в сигарету, поглядывал с небольшой беседки, как люди устало затаскивают в здание заброшенного отеля свои сумки. Все были печальны, угрюмы и не расположены к общению. День был тяжёлый для всех. Вторая волна инфицированных застала их в тот момент, когда Чуя и Дазай едва вернулись с хорошими новостями. Отель был большой и вместил бы в себя еще три такие же группы. Однако до конечной точки добрался не каждый. Сначала их странным образом окружили, съедая по одиночке, а затем к страшному кровавому пиру присоединились дикие волки, неожиданно появившиеся со стороны севера из леса. Отряд заметно поредел. Как-то Ацуши задавался вопросом, заражаются ли звери. Ответ пришёл к нему сам. Рейко, лишившаяся в передряге трёх пальцев, игнорируя боль в руке, помогала раненым преодолевать крутые склоны на пути. Дорога была кривая, ухабистая, однако от снега было не различить, куда ставить ногу. Все пялили глаза на Дазая, который уходил далеко вперед, а затем возвращался, выискивая для них обходные удобные пути. Выглядел он странно. Что не укрылось от взоров особо наблюдательных. Под странностью подразумевалась его нервозность, резкость движений и невнятная речь. Он держался либо впереди, либо позади на пару метров. Несколько раз Ясу, заметившая неладное, намеревалась подойти, заговорить с ним, возможно, справиться о его состоянии, но державшийся поблизости Достоевский не позволял ей ни того, ни другого. «Сейчас не самое лучше время», — сказал он, странно поглядывая на Дазая. Ясу отчего-то спорить не стала. Может, она утомилась от споров, а может, не считала нужным вступать с ним в конфликт. А ее пылкость непременно закончилась бы именно таким исходом. Чуя бросил окурок на пол и отряхнул ладони. Окна большого отеля выглядели мрачными и заброшенными. Кто-то сновал внутри. Костлявые ладони присасывались к стеклу, оставляя на них жидкие разводы. Несколько раз едва мелькало иссушенное лицо и редкие волосы, которые Накахара чудом разглядел. — Эй, — бросил он вслед проходящей мимо Карме, — в некоторых комнатах инфицированные. Она молча проводила его взгляд, затем кивнула и пошла дальше. Много человек не стало этим вечером, и потому настроение у всех было дурное. — И все-таки я думаю, что мы попусту тратим время. Надо было остаться и расчистить дорогу, — буркнул Ацуши, становясь напротив Чуи. Тот неопределённо пожал плечами, выискивая Осаму в поредевшей толпе. — А если бы на нас ночью напали? — фыркнул Акутагава, пришедший вместе с Накаджимой. — Всех бы просто растерзали. Думай своей пустой головой хоть иногда. Еще инфицированных животных нам не хватало. Ацуши было возмутился, но, поразмыслив над его словами еще мгновение, закрыл рот. Все трое, свесив руки с деревянного забора, уныло наблюдали за мельтешением отряда. Кто-то уже начал ссориться из-за комнат, а кто-то рыдал, только сейчас осознав весь ужас произошедшего. — Покажи мне свою руку, — произнесла Карма, хватая мертвенно-бледную Рейко за запястье. Та поморщилась от внезапного прикосновения, тем не менее покорно проследовала за ней. Чуя вновь огляделся, пытаясь отыскать Дазая. Однако спустя пару минут тот явился сам. Все трое уставились на него. Рюноске тут же выпрямился, неловко ломая пальцы за спиной. Ацуши, наблюдая за метаморфозами приятеля, приподнял бровь. Дазай встал между ними и, повторяя их жест, опустил руки на забор. Накахара хмыкнул, заметно успокоившись и вытащив новую сигарету, затянулся. — Херовый день, — заключил Дазай, отбирая у Чуи сигарету. Он припал к ней губами и на пару секунд прикрыл глаза, вдыхая запах едкого табачного дыма и холодный вечерний воздух. — Давно мы так не стояли, — произнёс Ацуши. — Где Ясу? — справился Дазай. — Помогает раненным, — бесцветным голосом ответил Чуя, переключив своё внимание на него. — А ты где пропадал? Дазай долго молчал, прежде чем ответить. — Проверял округу.

***

В стенах отеля стояла тишина. Семь комнат были вынужденно заперты, чтобы потревоженные шумом инфицированные не выбрались наружу. Кто-то расположился в зале, прямо на пыльном диване, чтобы поутру не тратить ценное время на сборы. Кто-то же напротив, обустраивался в самых больших комнатах, чтобы выспаться с комфортом, без вынужденного соседства. Благо, отель был построен на славу, и комнат в нем было столько, что хватило бы каждому. Несмотря на это, самые боязливые спали парами, предварительно заперевшись изнутри. С едой им повезло больше. Дрейк, слоняющийся по заднему двору, по чистой случайности нашёл небольшую комнатку, обустроенную под продуктовый склад. Если бы не колотун на улице, внутри стояла бы невыносимая вонь от испорченных продуктов. Позвав на помощь еще несколько человек, они быстро опустошили все запасы, распихав найденную еду по сумкам. Осаму, несмотря на недавнее признание перед Накахарой, изъявил желание провести ночь подле Алека. И Чуя был не против. Причин на то было много. И первая из них — появляющаяся в такие моменты неловкость, от которой оба не знали куда девать глаза и руки. Федор, расположившийся на веранде второго этажа, так и просидел там вплоть до самого рассвета, выкуривая одну сигарету за другой. Дважды к нему наведывался Александр с просьбой покинуть незастекленное, холодное помещение, но тот лишь пожимал плечами, глядя куда-то в темноту. Ближе к трём часам ночи еще один непрошенный гость нарушил его покой. Дазай прикрыл за собой дверь, медленно, бесшумно прошёл вперед и, подпрыгнув, сел на мраморный стол, свесив одну ногу с высоко засученной штаниной. Федор бросил окурок на пол и улыбнулся уголками губ. — И чего не спится в три ночи? — Аналогичный вопрос, — ответил Дазай. Федор внимательно посмотрел на него. Его взгляд остановился на ярко-желтых радужках. — Раньше их было четыре, — почесывая подбородок, произнёс он. Дазай накренил голову вбок. — Уверен? Может, тебе показалось? Достоевский усмехнулся. Его рука потянулась вверх. Пальцами он коснулся его шеи, холодной скулы, светлых локонов и полноватых губ. Дазай приоткрыл рот и слабо укусил кончик его пальца. Федор замер, его дыхание участилось, зрачки расширились. Со двора раздался женский смех и голос Дрейка. Снова он кого-то клеил, рассказывая всякие небылицы. Вскоре к говорящим присоединилась Нана и Ацуши. Накаджима принялся рассказывать о самой большой рыбе, которую ему некогда удалось словить в возрасте тринадцати лет. Спустя еще какое-то время Дрейк завёл новую шарманку о первоклассных стрелках. Нана, восхищенная его рассказом, тут же принялась уговаривать Кима обучить ее мастерству стрельбы. Дазай, слышавший их вполуха, мысленно закатил глаза. Федор тем временем, не меняясь в лице, слабо отнял пальцы от его губ и с ленцой заскользил рукой под рубашкой, поддевая короткими ногтями кожу на груди. — Людей стало слишком мало, — безучастно проговорил он. Дазай опустил глаза, наблюдая за чужой рукой. — Будет сложнее тебя отмазать, если пропадёт еще кто-то. — Ты уж постарайся, — прошептал Осаму, наклонившись к его уху. — Ведь это ты не позволил мне уйти. Луна на пару минут выглянула из-под туч. Веранда осветилась, снег на поверхности мебели стал отливать серебром. Кресло-качалка, толкаемое поднявшимся ветром, стало тихо поскрипывать, раздражая слух. Оба молчали, словно под гипнозом глядя на покачивающееся кресло, а затем Федор, первый проснувшийся от странного наваждения, грубо схватил его за шею и одним сильным рывком повалил на стол. Дазай скривился, хоть и не почувствовал боли. Одной рукой он обвил его шею, а второй схватил за волосы, притягивая ближе к своим губам. Достоевский попытался отстраниться, но было слишком поздно. Тишину разрезал громкий вздох. На белую рубашку капнула кровь, затем еще и еще. Федор прикрыл ладонью откушенную губу и слабо отстранился, морщась от неприятного саднящего чувства. — Так ты намного привлекательнее, — издевательски бросил Дазай. Тот отнял руку от лица. Улыбка получилась жуткой и кровавой. — Жаль, что твоя регенерация уже скоро все исправит. — Напомни-ка, этот твой… Чуя знает, какое ты на самом деле больное на голову д… Дазай, не дав ему договорить, поддался вперёд, вгрызаясь зубами в тёплую шею. Федор засмеялся.

***

Сейчас ровно пять утра. Небо прояснилось, вновь пошёл ебучий снег. Никогда бы не подумал, что зима будет так раздражать меня. Я чувствую и не чувствую холод. Зависит от того, насколько мне порой хочется уподобиться человеку. Федор уполз, избавившись от следов недавнего безумия. Он так боялся осуждающего взгляда Алека, что подолгу прохлаждался на улице, пока весь запах крови не выветрился из его одежды. Интересно, Алек знает, что у его приятеля регенерация в десять раз превосходит мою? Знает ли он вообще, сколько опытов Федор провёл на себе, прежде чем вколоть вакцину ему? Думается, что нет. И, кажется, я прекрасно понимаю, почему Федор умалчивает об этом. Алек всегда будет чувствовать себя обязанным, а может, и загнётся от чувства вины. Такой он человек. Излишне добрые люди раздражают. Но лишь с Алеком все обстоит иначе. Его бесхитростность отражается в глазах. В отличие от Федора, я так и не удосужился сменить одежду. Рубашка и штаны были перемазаны кровью. Даже волосы неприятно липли ко лбу. Я несколько минут наблюдал за Дрейком, тянущим свои руки под юбку Наны. Та сопротивлялась, пусть и вяло. От неё ужасно пахло воском, сыростью и крапивой. От Кима несло порохом и сигаретами. Он задрал юбку выше, обнажая белоснежную кожу с тонким шрамом на сгибе. Нана быстро перестала вызывать у меня интерес. Особенно после того, чем наградил её Дрейк спустя пару минут. Вскоре мне надоело созерцать пустой двор. Ближе к рассвету я решил смыть с себя кровь и переодеться. После вчерашнего инцидента народ был измотан и подавлен. Вряд ли кто-то будет толпиться в очереди в душ в столь раннее утро, думал я, и несказанно удивился, напоровшись на закрытую изнутри дверь. Снаружи доносился слабый шум и женское пение. Этот голос я узнал сразу. Ясунори. Молниеносно отодрав ладонь от ручки двери, я отошёл назад, но сладкий запах ее плоти уже стал одурманивать мой разум. Я ясно представил ее нагое тело под струями горячей воды. Ее серебряные волосы, умопомрачительные шрамы, из которых не так давно текла кровь. Такая… тёплая. Такая… Боже! Резко отскочив назад, я ударился спиной о шкафчик. С него упали криво сложённые полотенца, масла, ароматизированные свечи и искусственное деревце в горшке. Шум воды прекратился. Возможно, она услышала грохот, а возможно, просто закончила водные процедуры. Этого я не мог знать, но в одном был уверен, стоит ей отворить дверь, я непременно сверну ей шею. Убью, разорву на части. Нет-нет-нет! Нет! Ты ничего ей не сделаешь, строго уверил я себя. Развернись и иди прочь. Подумай о чем-нибудь неприятном. Отец. Мама. Лери? Где Элли? Где я оставил это дитя? Возьми себя в руки! От щелчка двери все во мне обмерло на миг. Вот-вот она выйдет и увидит мое лицо. Что-то от Лери неистово кричало во мне, подталкивало к очередному убийству. Убей, говорил он, ведь тебе нравится смотреть на чужие мучения, нравится убивать, нравится насилие. В этом, новом мире ты как рыба в воде. Ты получил что хотел. Иногда мне кажется… Убей её, черт возьми, и прекрати размазывать сопли по столу! Я вздрогнул, словно вынырнул из глубокого сна. Он словно океан, который затягивает меня вниз, ко дну, все глубже и глубже. И если я однажды перестану сопротивляться, то просто утону. Исчезну безвозвратно. Мой разум прояснялся. Я приоткрыл соседнюю дверь и припал к ней спиной, медленно сползая вниз. — Прости, разбудила тебя? — Нет, — этот голос. Чуя. — Я плохо спал. — Это из-за него? — Наверно, даже не знаю. На ум приходит всякое, — прошептал он, прислонившись к двери. — Почему его так тянет к ним? Я высоко задрал голову и уставился в потолок. Меня посетила очередная безумная мысль. Почему бы не поговорить с ним? Едва не рассмеялся в голос. Это звучало бы так: знаешь, едва не съел твою сестру. Что мне делать, чтобы не съесть ее в следующий раз? Купи себе лес и потеряйся в нем, Осаму Дазай. Мир стал бы намного лучше без тебя. Эй! Каждая жизнь ценна, не смей так говорить. Даже моя? У кого ты спрашиваешь? Здесь никого нет. Прекрати задавать себе вопросы и на них же отвечать! Ты слышишь звук шагов снаружи, Осаму? Их много. Кто-то окружает вас. Нас? Я так голоден…