Пока дышу, надеюсь

Всю ночь его не покидали беспокойные сны. Он бесцельно бродил по лесу в гробовой тишине. Порой его ноги проваливались в снежные сугробы, иногда тонкие ветки деревьев грубо хлестали по лицу, пуская кровь. Где-то рядом раздавался вой, который вскоре превращался в скулеж. В ночной тишине редкие звуки казались особенно громкими: вой ветра, хруст снега под ногами, шелест листьев, спадающий охапками снег с замороженных веток, собственное учащенное дыхание и журчание реки. Чуя шел вперед, не понимая зачем и с какой целью. Однако его не покидала мысль, что он не должен останавливаться ни в коем случае. Не должен поворачивать назад. Не должен вестись на яркие желтые глаза, сверлящие его спину. «Ты должен идти только вперед», - шептал он, обводя языком замерзающие от холода зубы. Шарф, за которым он прятал лицо, задеревенел от его дыхания и морозного ветра. Снег собирался на его волосах и ресницах, разгибать пальцы становилось трудно. Чуя помнил, что в начале своего путешествия брал с собой перчатки. Большие, теплые, камуфлированные. Но сейчас их не было. Неужели он замерз настолько, что не заметил, как они сползли с его рук? Иногда он останавливался, когда ему казалось, что одна картина быстро сменяется другой. Пропадал ночной зимний лес, и появлялся небольшой цветочный магазин. Скорее будка. Круглая, невысокая, обставленная цветами. В ней пахло свежестью, духами и летом. Ясу сидела на пластиковом стульчике, едва слышно напевая мелодию. Толстая светлая коса покоилась на ее плече. Ее веки были слегка прикрыты, словно она о чем-то глубоко задумалась, а руки продолжали ловко аранжировать цветы. Лишние лепестки, хвостики, корни, падали на ее голубой сарафан, затем скатывались на пол. Она медленно отодвигала их ножкой и вновь напевала: — …я повстречала человека с вершины холма. Он звал себя спасителем людей. Он говорил, что пришел спасти мир от разрушений и боли, но я спросила, кто спасет мир от тебя? — Ясу… Чуя сделал быстрый рывок вперед, но картина вновь переменилась, и он снова оказался в лесу. Он кричал, звал ее, несколько раз оборачивался и мотал головой, но лес никуда не пропадал. Неожиданно на его плечо легла рука. Настолько холодная, отчего ему подумалось, что она не может принадлежать живому человеку. Наверняка ее обладатель то странное существо, что шло по его пятам и не спускало с него глаз. — Чуя? Эй? Очнись. Накахара зашевелился. Мышцы его скул подергивались в такт движениям, а на руках то взбухали, то опадали, играя под кожей. Чье-то теплое дыхание коснулось его шеи, затем щеки, руки незнакомца заботливо заправили отросшие локоны за уши, поправили подушку под головой. Чуя давно проснулся, но какая-то дрема и сонливость не отпускали его, не давая разлепить глаза. Он узнал, кому принадлежали эти руки. Узнал запах, исходящий от человека в палатке. Осаму, конечно, подумал он, от него всегда пахло одинаково — кровью. — Отвали. Дай поспать. Накахара сбросил его руку и собирался перевернуться набок, однако мысли не поспели за телом. Он развернулся и в ту же секунду скривился от острой боли в боку. Осаму цокнул, осторожно, словно держал в руках куклу из фарфора, вновь уложил его на спину. — Я тебе не кисейная барышня, — буркнул он, скорее, желая скрыть смущение, чем от недовольства. Осаму примостился рядом и подпер голову рукой. Вторая его рука все еще покоилась на груди Чуи, на случай, если ему вновь вздумалось бы перевернуться. — Ты морщился во сне. Снилось что-то плохое? Чуя несколько раз моргнул, окончательно проснувшись, и слабо повернул голову в его сторону. В палатке было темно. Однако через ткань он заметил догорающий огонь и две фигуры, ковыряющие угли прутиками. Акутагаву он узнал сразу, а второй, видимо, был Накаджима. С людьми Федора они по-прежнему ладили не очень хорошо, поэтому всегда старались держаться друг друга. Накахара быстро потерял к ним интерес и исподтишка взглянул на Дазая. Его неудачный маневр, однако, пресекли сразу. Осаму, подперев щеку рукой, смотрел прямо на него. У Накахары всегда дух перехватывало, когда он смотрел в его глаза. Дикие, неестественно яркие, в оранжево-желтом меланже. Также Накахара не мог не заметить дурную привычку, которая у него завелась с недавних пор. Он постоянно хмурился, отчего его взгляд почти всегда казался мрачным. — Сколько часов? — спросил он, взглянув на ладонь на своей груди. Ему ужасно хотелось накрыть его руку своей и крепко сжать ее в ответ, но то ли стыд не позволил ему это сделать, то ли мысль о том, какие у них нынче отношения. Признание Осаму в лесу теперь вновь казалось ему странным. Каким-то неправильным, хоть и в тот момент он не видел в его словах и в своих словах ничего неправильного. Все-таки Осаму не один год был его лучшим другом и нынче воспринимать его в совершенно новой роли было слишком сложно. Все его прикосновения, даже мимолетные, были горячо желанны и приятны, но Чуя не мог отпустить себя до конца. Он не любил быть слабым, уязвимым. А разве любовь не делает из нас слабаков? — Мне очень интересно, какие безумные мысли крутятся в твоей голове, — он провел большим пальцем между его бровей, пытаясь сгладить морщинку. — Сейчас восемь вечера. Накахара поморщился еще сильнее. — Я проспал почти целый день. Почему ты не разбудил меня? — И что бы ты сделал? — Дазай красноречиво посмотрел на его перевязанную грудь, затем на него. Несколько секунд они обменивались взглядами и первым сдался Осаму. Приняв сидячее положение, он схватил тарелку с едой, которую при входе поставил на рюкзак. Пластиковая вилка выпала из его рук. Он поднял ее с пола, протер о рукав рубашки и воткнул в остывающие спагетти. — Тебя покормить или сам? — Я не голоден. Дазай прикусил губу. Чуя мог поклясться, что всего на секунду на его лице промелькнуло раздражение. — Я не спрашивал, голоден ты или нет. Вопрос был следующий: будешь есть сам или тебе помочь? Накахара опешил. Иногда Дазай пугал даже его. И случалось это неоднократно, еще с того дня, как он застал его на заднем дворе много лет назад. Чаще он старался не подавать виду, а порой просто пускал все на самотек, о чем искренне нынче жалел. Ведь мог он измениться, если бы они поговорили по душам? Если бы он знал, что есть на этой бренной земле человек, которому не плевать на него. Который не оттолкнет и не будет требовать чего-то невыполнимого. Но разве способен о подобном думать детский разум? Нет. Тысячу раз нет. Разве не взрослые должны были о нем позаботиться? Его мать, его отец. Чем больше Чуя задавал себе этот вопрос, тем больше понимал, что ищет оправдание своим поступкам. С горечью осознавал, как низко это выглядит со стороны. В том чертовом подвале он потерял самого себя. Потерял навсегда. Но разве он не нравится тебе именно таким, была следующая мысль, от которой он резко дернулся, едва не выбив тарелку из рук Дазая. Тот быстро поднял тарелку над головой, его глаза опасно сузились. Чуя молчал, гадая, что он предпримет. — Я не нарочно… — О, не беспокойся, — бросил Осаму. И его дружелюбный тон вызвал у Накахары еще больше подозрений. Дазай поставил тарелку обратно на рюкзак, схватил еще одну подушку, подполз к наблюдающему за ним Чуе и, приподняв его голову, подложил ее под шею. — Не слишком высоко? — Нормально, — удивленно прошептал он. Дазай тем временем уселся рядом, с тарелкой в руках, накрутил на вилку макароны и поднес их к его лицу. — Открывай рот. — Я что, по-твоему, ребенок? — возмутился Накахара. — Может, ты мне еще слюнявчик на грудь повесишь? Осаму, прекрасно видящий в темноте, заметив румянец на его щеках, усмехнулся. — Ты в этом сомневаешься? Пошло оно все, подумал Накахара и послушно открыл рот. Он ни на минуту не сомневался, что этот идиот потратил уйму времени, пытаясь приготовить для него еду. Спроси он сейчас об этом, наверняка даст задние. Соврет, что готовила Карма или Рейко. В чем-то они все-таки были похожи. Они по-своему заботились о других, но никогда не умели заботу принимать. Когда с едой было покончено, Дазай отложил тарелку, придерживая его голову, выдернул одну подушку и поправил одеяла на нем. Оба молчали, раздумывая о чем-то своем. Чуя думал, что каждое действие этого парня вгоняет его в краску. Еще вчера они целовались в этой самой палатке, а теперь он не мог даже в глаза ему посмотреть. А ведь рефлексивным в их отряде был далеко не он. И, черт возьми, как же он был благодарен Дазаю за его сдержанность и умение читать сквозь строки. — Как Ясу? Дазай, уже собиравшийся выйти наружу, замер на пороге. Акутагава, словно услышав его вопрос, обернулся. Осаму долго молчал, стеклянными глазами разглядывая догорающий тонкий прутик в руках Накаджимы. Тот переступал с ноги на ногу, иногда потирая друг о друга замерзшие руки. На его красных фланелевых брюках собирался снег, клетчатая шапка была нахлобучена наискосок, а над воротом куртки торчал черный флисовой капюшон, внутри которого сидел Спенсер. — Она в порядке, — Дазай улыбнулся, и в ночной темноте Чуя не сумел разглядеть фальшивость его улыбки. — Что делает? — спросил он, словно чувствуя неладное. — Играет в шахматы с Алеком. — Вот как… Дазай нетерпеливо приподнял плащевую дверцу палатки. — Если у тебя все, я пойду. Выздоравливай. — Да, — Чуя поправил подушку под головой, ненароком мазнул взглядом дазаевскую спину, бледные жилистые руки и, прежде чем успел осознать, вновь окликнул. — Эй! — Что? — Дазай, находясь уже снаружи, просунул голову в палатку. Чуя отчетливо разглядел Накаджиму, с откуда-то появившимся синяком под глазом, и Рюноске обматывающего пустой рукав вокруг обрубка своей руки. Накахара отвел от них взгляд и посмотрел на Осаму. Сердце, как ему почудилось, забилось в тысячу, нет, в миллион раз быстрее. Как же красив, чертяга, думал он, разглядывая его глаза и напряженную фигуру. — Спасибо… за все. Дазай прыснул в кулак. — Боже, какой очаровашка. Накахара швырнул в него подушку, однако Осаму, посмеиваясь, уже отскочил в сторону. Полог за ним бесшумно опустился. Снаружи раздались голоса, почти шепот, словно они говорили намеренно тихо, чтобы их не могли расслышать. Чуя видел их смазанные тени. Вот Осаму остановился рядом с Ацуши, обхватил его лицо одной рукой, разглядывая синяк, что-то быстро произнес, вытащил Спенсера из его капюшона и быстро зашагал в сторону. Чую все не покидало какое-то беспокойство. Что-то было не так. Что-то… Через пару минут он провалился в сон, в котором вновь увидел Ясу. — …я повстречала человека с вершины холма, — прошептала она, срезая острые шипы с темно-красных роз.

***

Лесной мороз казался ему благословением. Из-за высокой температуры тела он не переносил жару. Осаму медленно взбирался наверх по щербатой тропе, почесывая Спенсера за ушком. Крыса вырвалась из его рук, вскарабкалась по рукаву рубашки и села на плечо, виляя тонким лысым хвостом. Дазай задрал голову, подставляя лицо под снег. Он беспрерывно шел уже третий день, спрятав все следы Белок. Белками их прозвал Федор, потому как половина из них ловко пряталась на деревьях. В белом камуфляже вычислить их было практически невозможно. Откуда-то раздавались выстрелы, люди замертво падали, кто-то обращался в бег, кто-то падал на землю, пытаясь скрыться в снежных сугробах, однако с высоты дерева все они были как на ладони. Дазай уронил тарелку в снег и рухнул на колени, схватившись обеими руками за голову. Очередной приступ настиг его по пути к Федору. Голова пошла кругом. Несмотря на то, что снег замел все следы, накрыл собой все оставшиеся трупы, которые не сожгли, он чувствовал запах разлагающейся плоти. Он тихо взвыл, ударив кулаком по дереву. То содрогнулось. Снег свалился на голову, наконец отрезвив его. Спенсер пискнул, заполз под ворот рубашки и когтистыми лапами вцепился в его спину. Осаму встал, встряхнул снег и, пару раз хлопнув себя по щеке, продолжил путь. В палатке, как он и ожидал, сидел Федор. С противоположной стороны стояли обеспокоенные Алек и Дрейк. О пропаже Ясу знали только эти трое и сам Дазай. Осаму первым делом пытался отследить Белок по следам и запаху, однако из-за снежной бури идея с крахом провалилась. — Как он? — спросил Федор, не поднимая головы. Дазай стряхнул снег с обуви и встал напротив стола, вперив взгляд в разложенную на нем карту. — Проспит до самого утра. — Что ты ему подсыпал? Дазай раздражённо махнул рукой. — Какая разница. Что с планом? Федор пожал плечами. — Нет смысла отправлять людей на ее поиски в такую погоду. Раз уж мы не справились, другие тем более не смогут отыскать их следы. Слишком поздно, Осаму. Все замело снегом. — Мы можем попробовать утром… — предложил Алек. Дазай тяжко вздохнул. Как бы ему не хотелось признавать, Федор был прав. Мало кто захочет отправляться на ее поиски посреди ночи. Половина людей была ранена, половина напугана до смерти. Большинство из них все еще не считали Чую и остальных частью отряда. За спиной они называли их чужаками и держались отчужденно. То же самое Дазай мог сказать и о себе. Разница была лишь в том, что сам Достоевский симпатизировал ему, да и вряд ли кому хватило бы смелости нагрубить. Смерть Генри все еще не была забыта, а бойню в клетке многие обсуждали до сих пор. Осаму не любил сплетни, но не делал ничего, чтобы они не распространялись. И полное отсутствие их отрицания с его стороны только усиливало их. Многие поговаривали, что и увечья Спенсера его рук дело, однако сам Спенсер его причастность отрицал и при каждом удобном случае не упускал возможности поластиться. — Я пойду сейчас. — И вернешься ни с чем, — произнес Дрейк, поправляя кобуру с револьверами. Алек отвел взгляд в сторону. Федор уже несколько минут обгрызал ноготь на большом пальце, не отрывая глаз от карты. — Их временный лагерь может находиться где угодно. Возможно, они уже уехали. Быть может, эти ребята даже не отсюда. И никто из нас не ориентируется в местности. Нет смысла придумывать план сейчас. — К тому же Белок очень много, — Алек внимательно посмотрел на Дазая. — Даже если мы на них случайно нарвемся, нет гарантий, что все уйдут живыми. — Ты предлагаешь оставить ее? А с Чуей завтра сам поговоришь? — Осаму, не кипятись, — Федор схватил его за руку. — Я понимаю твое состояние. Эта девушка очень важна для тебя, поэтому ты был первым, кому мы сообщили о пропаже. Но постарайся думать не эмоциями, а головой. Осаму, казалось, действительно успокоился. Он сел на рюкзаки, сваленные в одну кучу, и спрятал голову между колен. — Ты ведь понимаешь, что будет, если он узнает? — Да, — ответил Федор. — Но в его-то состоянии? Он не сможет даже подняться, поэтому… — Он пойдет искать ее, — перебил его Дазай, подняв голову. — Поверь мне, он поднимется. Ты его совсем не знаешь. Он уже подозревает что-то неладное. И завтра, как только я зайду к нему, он спросит о ней. Что прикажешь ответить? Повисла тишина. Достоевский, широко расставив руки, уперся ладонями в стол. Дазай вновь спрятал лицо в изгибе локтя. Федор подумал, что он обеспокоен пропажей Ясу из-за Чуи, который придет в ярость, едва узнав о сестре. Однако Дазай не столько переживал за Чую, сколько за Ясунори. Он всегда относился к ней так же, как и остальные — дружелюбно. Однако любил ее он гораздо сильнее. Так, как старший брат любит младшую сестру. Осаму, так же, как и Чуя, был скуп на эмоции и их проявление, тем не менее, в присутствии Ясу ему никогда не удавалось сдержать улыбку. Она всегда знала, что сказать, знала, как поддержать в сложную минуту, а если не находила слов, просто сидела рядом. Как же беззаботны были их дни, думал он, прислушиваясь к ветру снаружи. Прежние проблемы теперь вызывали у него горький смех. — Я пойду один, — повторил он. Федор громко вздохнул. — Оставьте нас наедине. Алек и Дрейк переглянулись. Алек собирался что-то сказать, но, взглянув на поникшего Дазая, передумал. Когда они остались наедине, Федор наконец оторвался от карты, подошел к нему и сел рядом. Что-то громко треснуло в рюкзаке, но он не подал виду. Оба молчали, разглядывая свою обувь. Внутри палатки был слышен треск костра и завывание ветра. Кто-то прошел мимо, громко переговариваясь, что-то уронил. Палатку слабо накреняло то в левый бок, то в правый. Красный термос все так же стоял нетронутым на столе. Вода в нем при такой температуре наверняка остыла. Федор повернул голову, взглянул на Дазая. В светлых кучерявых локонах застрял желтый лист, опавший с дерева. Ворот и спина его рубашки были мокрые. Сцепив пальцы в замок над головой, он постукивал по костяшкам, нервно дергая ногой в такт. — Снова начинается? — Я в порядке. — Ты не в порядке, — Федор дернул его за волосы, заставив высоко задрать голову. Дазай поморщился. — Что я говорил насчет срывов? Если чувствуешь неладное, идешь ко мне. — И что дальше? Будешь вечно опекать меня? — Я хотя бы смогу привести тебя в чувства! А он сможет? Ты едва не убил его. Дазай сбросил его руку и резко поднялся. Федор вскинул на него злой взгляд. — Хоть раз признай, что я прав, Осаму. Тебе не по пути с этими людьми. — Довольно! — Оставайся рядом со мной. Я о тебе позабочусь. — Я не женщина, чтобы заботиться обо мне! — крикнул он. Федор в ярости вскочил на ноги, схватил его за шею и, заломив одну руку за спину, вжал лицом в стол. Осаму дернулся пару раз, эффект получился обратным. Пальцы Достоевского сильнее сомкнулись на его шее. — Почему ты все мои слова воспринимаешь в штыки? — тяжело прошептал он в его ухо. — Мы нужны друг другу. Дазай, почувствовав твердость между своих ягодиц, издал полустон-полувздох, царапая ногтями поверхность стола. Правую руку ужасно ломило, так как Федор продолжал удерживать ее за спиной. — Смотрю, ты становишься чувствителен к боли. Так даже лучше, не находишь? — Отпусти… — сиплым голосом попросил Дазай, пытаясь сбросить его руку. Достоевский с минуту сверлил светлую макушку взглядом, после чего отстранился. Осаму, скривившись от боли, прижал затекшую руку к груди. Несколько минут они смотрели друг на друга, пока Федор не сделал первый шаг, вновь вжав его спиной в край стола. Костер снаружи потух. Пропали голоса и лязг тарелок. Оба повернули головы, прислушиваясь к молчанию беспросветной ночи. Они слушали, как глухо и невнятно лепечут листья, как шумит поток реки за много метров от них, прислушивались к потрескиванию углей, сырых, не догоревших до конца досок, они слышали голоса и тихие перешептывания людей. Все боялись повторного нападения Белок и с нетерпением ждали утра, чтобы скорее тронуться в путь. Федор потушил масляную лампу, подхватил Дазая под бедра, усадил на стол и встал между его разведенных ног. Осаму схватил края его свитера и потянул наверх. Темные наэлектризованные волосы Федора встали дыбом, вызвав у Дазая нервный смех. Прикусив губу, он провел ладонью по крепкой подтянутой груди, очертил подушечками пальцев кубики пресса, затем линию позвоночника и ключицы. Достоевский не шевелился, завороженно разглядывая жёлтые глаза в темноте. — Может, ты проявишь немного фантазии и перестанешь кусать меня в… — он громко рыкнул, впившись пальцами в дазаевские бедра, — шею. Дазай, вырвав зубами кусок плоти, проглотил ее и блаженно закрыл глаза. — Скажи спасибо, что не откусил тебе кое-что другое. Федор фыркнул. Прижавшись к нему вплотную, он запустил холодные руки в расстёгнутые джинсы и крепко сжал ягодицы, вызвав у Дазая болезненный вздох. — Давай сразу. Без всего этого. — Тебе будет больно, — предупредил Федор. Осаму протер окровавленные губы белым рукавом своей рубашки и злобно усмехнулся. — С каких пор тебя это волнует? Можешь трахать меня как прежде, представляя на моем месте Алека. Федор в одно мгновение переменился в лице. Улыбка Дазая стала еще шире, щеки покрылись румянцем, глаза лихорадочно заблестели. — Он слишком слаб для твоих извращенных фантазий, я прав? — почти промурлыкал он. — Замолчи, Осаму, — одернул его Федор, почти разрывая на нем одежду в клочья, — Замолчи, ради Бога, иначе я за себя не ручаюсь. — Как я люблю это выражение лица… Что мне для тебя сделать?

***

Все утро Дазай не находил себе места, раздумывая о том, как подступиться к Чуе. Как сообщить ему новость о пропаже сестры, не вызвав у него приступ гнева. — Никак, — прошептал он, натягивая на испещренную шрамами грудь черную толстовку. Раны, оставленные Федором прошлой ночью, заживали, хоть и очень медленно. Поясницу ломило, в горле пересохло, собственный голос ему казался не своим. Вправив вывихнутую ночью руку, он грязно выругался и, покачиваясь, вышел из палатки на свежий воздух. В лесу было тихо, мало кто вставал в такую рань. Ветер утих, деревья были неподвижны. Осаму долго стоял на одном месте, всматриваясь в желтоватый свет восходящего солнца. Снег слабо мерцал, переливаясь разноцветными бликами. Он еще не был тронут человеческими следами. Дазай опустился на корточки и, не сводя глаз с крупных снежинок под ногами, принялся рыться в карманах, пытаясь отыскать сигареты. В последнее время он слишком к ним пристрастился. Дерево впереди шелохнулось. Он резко вскинул голову. Птица, незаметно сидевшая на ветке, вспорхнула. Видимо, не понравился запах табачного дыма, подумал он. В утренней тишине его охватило необъяснимое умиротворение. Словно еще недавно в этом месте не было кровопролитного сражения, которое унесло немало жизней. Время, казалось, остановилось. Он все смотрел и смотрел на деревья, смотрел на снег, на яркие солнечные лучи, проворно пробирающиеся сквозь плотные ветки, смотрел на небо и вместе с дымом вдыхал морозный воздух. Он убьет меня, — подумал он, прикусив фильтр сигареты. Освободив руки, он принялся лепить фигуру из снега. Получалось недурно. Будь кто рядом непременно отвесил бы похвалу, сказав, что у него есть талант. Однако самому Дазаю что-то не понравилось. Он остановился в середине процесса и, выждав минуту, разрушил свое творение ударом кулака. Где-то отдаленно загремела посуда, стали доноситься голоса и знакомый смех. Осаму пожалел, что приятные минуты одиночества подошли к концу. Сидеть здесь вечно и любоваться красотой природы он не мог. Однако, чем больше он думал о разговоре с Накахарой, тем сложнее было заставить себя подняться, придумать нужные слова и объяснить ему, почему он рассказывает о Ясу только сейчас. Почему не примчался сразу, едва узнав о ее похищении. Он нервно достал еще одну сигарету и прильнул к ней губами. Жадно втянув в легкие табачный дым, он прикрыл глаза, раздраженно постукивая пальцами по колену. Никто добровольно не пойдет искать Ясу. Люди Федора боялись его. Кто-то пытался выглядеть дружелюбным, кто-то улыбался через силу, кто-то вовсе не утруждал себя бездарной актерской игрой. Выплюнув пулю, он сам положил начало процессу. Но что ему оставалось делать? Лежать в грязи и ожидать, пока все зеваки не разойдутся? Разве он просил делать из себя подопытную крысу? Почему все они смотрят с таким осуждением, когда ни одно из прошедших событий не зависело от него? Он сам был жертвой обстоятельств. Но сколько бы Дазай не уверял себя в этом, сколько бы не пытался оправдаться в своих поступках, все сводилось к тому, что он начинал вспоминать, какое испытывал удовольствие наблюдая, как угасает жизнь в чужих глазах. Он бросил окурок на снег и придавил его ногой. Он редко занимался самокопанием, однако нежелание идти к Накахаре заставляло его рефлексировать и загоняться из-за собственных дум. Люди не любят, когда кто-то отличается от них. Если ты слабый, тебя унижают, если сильнее, то в ход вступают гнилые языки. Когда-то, еще ребенком, Осаму тоже не считал себя плохим человеком. Он понятия не имел, что должен сделать, чтобы воспылать ненавистью или отвращением к самому себе. С детства родители учили его нормам поведения. И ребенок выстроил для себя четкую грань. Убийство — плохо. Терпение — хорошо. Терпение и покорность судьбе всегда приведут тебя к успеху, часто говорила его мать. Если не на земле, так в следующей жизни точно. «Короче говоря, надо быть тупым терпилой, чтобы выдуманный бородатый мужик вознаградил тебя после смерти в выдуманном мире», — посмеиваясь говорил Чуя, выслушав очередную поучительную речь Осаму, которой тот, в свою очередь, наслушался от матери. Дазай на шутки Накахары обижался. Мог резко вскочить, топнуть ногой и бросить столь нелепое оскорбление, что Чуя начинал смеяться еще сильнее. Лишь проведя долгие мучительные месяцы в темном подвале своего похитителя, он наконец понял, что же за чувство многих толкает на убийство. А его мать и вправду очень глупая женщина, раз верит в «выдуманного бородатого мужика» на небесах. Человек не меняется по собственной воле или по своей прихоти. Человека меняют обстоятельства. И сколько бы раз Дазай не думал о том злосчастном случае в подвале, он приходил к одному выводу. Будь у него возможность отмотать время назад, он убил бы снова. Но на этот раз не стал бы тратить время на бесполезные мольбы и надежды, что кто-то спасет его. Думал ли он о себе плохо, после того, как убил человека? Нет. Он не думал об этом вовсе. Нет плохих людей. Есть только жертвы обстоятельств. Тем не менее, постепенно, совершенно ненамеренно, люди внушают нам свое мнение о нас самих. Мать больше не говорила с ним о боге. Не говорила о всепрощении, смотрела на него искоса, порой с испугом, порой с холодным надменным взглядом. А чего ты хотел, спрашивал он у себя, крепко прижимая подушку к груди. Ты теперь плохой. Ты больше не отмоешься никогда. И «выдуманный бородатый мужик», если Чуя ошибся и он все-таки есть, никогда не пустит тебя на небеса. Оскверненного, грязного, запачкавшего руки в чужой крови. Именно мать положила начало его самомнению. Очень дурному и неправильному. Дазай бросил последнюю выкуренную сигарету на землю и тяжело поднялся. В пояснице вновь стрельнуло острой болью. Он скривился и, кряхтя, схватился за спину обеими руками. — Эй, кудряшка! — громко окликнула его Карма. Дазай, пытающийся пройти незамеченным, возвел глаза к небу и медленно обернулся. — Пожалуйста, прекрати меня так называть. — А по-моему, очень мило, Кудряшка, — посмеиваясь произнесла Рейко. — Присоединяйся. Мы сварганили неплохую похлебку. Горячее даже тебе не помешает. Осаму, вспомнив о ночи с Федором, в которую он насытился сполна, тут же отмахнулся. — Я не голоден. Но спасибо. — Вот привереда, — буркнула Карма. — Здесь порция для твоего дружка. Прихвати, раз к нему идешь. Дазай сложил руки на груди и принялся нервно постукивать пальцами. — С чего вы решили… — По твоему лицу видно, — перебила Карма. Она развернулась к нему спиной и принялась разливать дурно пахнущий суп по железным мискам. Дазай безмолвно стоял позади, разглядывая светлый мех на ее выцветшей зеленой куртке. Рейко подошла к нему, с небольшим подносом в руках и неловко откашлялась. На нем была миска горячего супа, от которого исходил густой пар, два куска хлеба и стакан с водой. Они уже все знают, с горечью подумал он. — Ты сделал все, что было в твоих силах, — сказала Рейко, пытаясь приободрить его. — Найти кого-то в снежную бурю, ночью… — Не нужно придумывать мне оправдания, — перебил он. Рейко замолкла, однако в ее взгляде все-еще читалась немая поддержка и какая-то жалость. Дазай натянуто улыбнулся и принял поднос из ее рук. Еще минута в компании этих дам, подумал он, и чтобы сдержаться от явного раздражения, ему потребуется овладеть высшими приемами тантризма. — Спасибо за… все. Рейко кивнула. Дазай не расслышал, что она бросила ему вслед, так как мысленно уже прикидывал план по поиску Белок. Снег лежал по колено. Они были в лесу, окруженные деревьями и рекой. Как они могли скрыться так быстро? Почему следы вели сразу в несколько направлений? Дазай резко остановился, едва не расплескав суп. Той ночью они разделились. Дазай отправился по следам, что вели прямо вперед, Федор и Дрейк спустились вниз, по склону, который напрямую вел к лесной просеке. Если Белки исследовали местность, значит, у них был транспорт, который должен был оставить следы на дороге. Правду ли сказал Федор, когда говорил, что они ничего не нашли? Мог ли он намеренно отправить его по ложному следу, учуяв правильный? — С тобой все в порядке? — возникший из ниоткуда Акутагава щелкнул пальцем перед его лицом. Дазай вздрогнул, чем немало его удивил. — Да, я просто… — он устало потер глаза, — плохо спал. Рюноске наклонил голову, разглядывая красную полосу на его шее, затем смущенно переступил с ноги на ногу. Снег хрустел под его ногами, изо рта шел пар, каждый раз, когда он намеревался что-то сказать в ответ, но передумывал. Видимо, не мог подобрать нужных слов. В отличие от Ацуши, разум которого не поспевал за языком, Акутагава тщательно думал над каждым словом, отчего порой выглядел весьма странно. Спрятав нижнюю часть лица за полосатым шарфом, он кивком головы указал на палатку Накахары. — Он проснулся где-то полчаса назад, а потом вновь уснул. — Не говорил ничего? — взволнованно спросил Дазай. — Говорил, — Акутагава смерил его любопытным взглядом. — Спрашивал о Ясу, потом о тебе. — Вот как… Оба обернулись на шум. Кто-то устроил мордобой из-за одеял. Две грузные фигуры сцепились прямо напротив палатки Дрейка. Тот не заставил себя долго ждать и вышел уже через минуту, сонно потягиваясь. Однако разнимать драчунов он не торопился. Карма и Рейко, уперев руки в бока, стояли прислонившись к дереву, остальные зеваки медленно окружали их. На лицах многих читалось недовольство. Под глазами у многих от бессонной холодной ночи залегли тени. Кто-то держался за перевязанные раны и качал головой. Кто-то, напротив, громко подстрекал, заставляя их драться еще яростнее. Ночь действительно была холодной, неудивительно, что многие проснулись в дурном расположении духа. Так как хижина сгорела, всем пришлось обустраиваться на ночлег в тонких палатках, которые едва ли спасали от ветра. Костер разжигали перед палаткой и грелись возле него до самой глубокой ночи. Кто-то надоумился развести огонь внутри и, задремав в теплоте, едва унес ноги, когда ткань загорелась. — Почему никто их не разнимает?! Появился Алек. Дазай, уверенный, что тот сию минуту бросится их разнимать, собирался было передать поднос с едой Акутагаве, но опередил его Дрейк, громко выстреливший из обоих револьверов в воздух. Драка стихла. Осаму на секунду встретился с разноцветными глазами Алека. Оба улыбнулись друг другу. — Ведут себя, как животные, — буркнул Рюноске. Осаму перевел на него нечитаемый взгляд. — Я пойду, — он приподнял пластиковый поднос. — Остынет. — Да, конечно, — Рюноске отошел в сторону, пропуская его.

***

Войдя в палатку, первое, что увидел Дазай, это окровавленные бинты, брошенные у входа. Чуя сидел вполоборота и потому не сразу его заметил. Одной рукой он пытался перевязать грудь, второй держал длинный рулон бинта. Однако, как бы он не пытался поднять руку выше, из-за боли в ребрах не мог дотянуться даже до шеи. Дазай не торопился извещать о своем присутствии, жадно разглядывая покрытую шрамами спину. В палатке было холодно, несмотря на то, что он выгреб весь снег и постелил одеяло на пол. Накахара был бледен, возможно, замучен борьбой с острой болью. — И как долго будешь на меня пялиться? Дазай дрогнул. Голос Накахары звучал странно. Он опустил поднос с едой на пол и неловко поскреб шею. — Давай я помогу… — Где ты ночевал? — спросил он, проигнорировав предложение о помощи. Так и не сумев обвязать бинт вокруг груди, он уронил его на пол и устало вздохнул, спрятав лицо за ладонью. Дазай, словно провинившийся ребенок, безмолвно стоял у входа, разглядывая перекатывающиеся мышцы на его спине, выступающий из-за худобы позвоночник и ключицы, на которых за ночь образовались струпья. Они почти не проводили время вместе, несмотря на то, что практически находились в одном отряде. Иногда они могли переброситься несколькими дежурными фразами, обсудить дурную погоду, планы на следующие несколько дней и неловко разойтись. Дазай замечал его стремительную худобу, синяки под глазами, дурное настроение и какую-то отстранённость во взгляде. Однако, в те моменты, когда нужно было схватить его за руку и наконец начать разговор, он трусил, превращаясь в пугливого мальца, над которым постоянно в детстве подшучивал Накахара. Чуя не любил, когда кто-то пытался влезть в его голову, строил из себя психолога, норовя дать дельный совет. И сам Осаму неоднократно получал в нос когда просто пытался справиться о его дурном настроении, после очередной ссоры родителей. Сам будучи еще ребенком, он не понимал, что у Чуи Накахары срабатывал защитный механизм. Привыкший всегда быть сильным, он до ужаса боялся предстать в его глазах слабаком. Ему было проще ударить и выплеснуть свой гнев, нежели кому-то довериться. И даже спустя столько лет почти ничего не изменилось, думал Дазай. В случившемся с Рюноске и Ясу он винил себя, из-за чего продолжал загоняться по сей день. Что же станет, когда он сообщит ему о похищении Ясу? Дазай опустился на корточки и поднял с пола оброненный Накахарой бинт. Не важно, решил он для себя. Даже если он оттолкнёт меня, возненавидит, велит убираться прочь и больше никогда не попадаться ему на глаза, я не оставлю его. Больше никогда. — Нам надо поговорить, Чуя. Накахара бросил на него косой взгляд, особенно долго задержавшись на шее, где оставался красный след от ремня. Дазай пристыженно приподнял толстовку, однако сей жест мало чем помог. — Я думал, ты останешься со мной на ночь, — вдруг ровным голосом произнес Чуя, глядя куда-то в сторону. Осаму, пытающийся подобрать правильные слова для разговора, ошарашенно застыл. — Ладно, не бери в голову. Прости. Я, наверное, странно веду себя. Дазай молча придвинулся ближе, помог ему сесть ровно, стараясь не сильно касаться холодными руками его обнаженной груди, после чего потянулся к рюкзаку, в котором лежала небольшая аптечка. Чуя не сводил с него замученный взгляд, безмолвно наблюдая за каждым действием. Дазай, нахмурившись, аккуратно, почти скрупулёзно, обрабатывал каждую рану, забавно прикусив язык. Иногда Чуя вздрагивал от боли. Осаму вздрагивал еще сильнее, волнуясь, что причиняет ему боль. — Я боюсь оставаться с тобой наедине, — прошептал он, замерев с раскрытым бинтом в руках. Чуя тяжело выдохнул, долго молчал. Когда Дазай подумал, что ответа уже не дождется и вновь принялся перевязывать его грудь, тот заговорил: — Я настолько страшный? — Я боюсь не тебя. — Вот как… — Чуя печально улыбнулся. — Поэтому решил остаться с ним? Дазай выронил бинт и дрожащими руками схватил его за плечи. — Смотри, что я сделал с тобой. Я мог убить тебя. Я… — его голос дрогнул. Он уткнулся носом в его шею, боясь, что тот увидит выражение его лица. Увидит неподдельный страх. Почти дикий ужас. — Не могу перестать думать об этом. Случись что, тебе не справиться. Лучше мне находиться на расстоянии от тебя. — Я так не думаю, — прошептал Чуя, опустив ладонь на его макушку. Дазай обнял его обеими руками и закрыл глаза. Совсем скоро эта идиллия разрушится, с тоской подумал он. Надо рассказать ему. Надо… Скажи, пока не поздно. — Я должен сказать тебе кое-что… — Я знаю. Дазай резко отстранился. Чуя осмотрел ровно перевязанную грудь, удовлетворённо кивнул и потянулся к черному свитеру, аккуратно сложенному возле подушки. Нетерпение Осаму можно было почувствовать кожей и Накахара наконец сжалился над ним. — Алек приходил ко мне той ночью, — он низко опустил голову, пытаясь натянуть на себя одежду. Его лицо на несколько секунд скрылось за черной тканью шерстяного свитера. Он пригладил вставшие дыбом волосы и, приподнявшись, потянул свитер вниз, скрывая под ним перевязанную грудь. — Рассказал о Белках и о похищении Ясу. Во время разговора Накахара постоянно суетился. То поправлял ворот свитера, то нервно скручивал рулон валяющегося на полу бинта. То копошился в аптечке, трясущимися руками перекладывая их с места на место. Дазай, нахмурившись, наблюдал за ним, подмечая каждое его действие. — Он сказал, что вы разбились на два отряда и отправились искать ее, — он замер. — Я собирался отправиться следом, но он сказал, что, если я попробую встать, сломает мне оставшиеся ребра и просидел со мной почти до самого утра, — Чуя горько усмехнулся. Дазаю показалось, что за эти полчаса он похудел еще сильнее. — Так ты знал. Еще тогда… — Посмотри на меня, — он беспомощно опустил руки. — Я не могу даже подняться без чужой помощи. В таком состоянии я не дойду даже до дороги и… Дазай зацепился глазами за белые эластичные бинты, которых еще вчера в палатке не было. Из рюкзака торчало что-то отдаленно напоминающее корсет с железными пластинами. В таком ходил его приятель Чак, когда в драке ему сломали два ребра. Почти целый месяц он расхаживал с костылем, в сотый раз по кругу рассказывая, что мог умереть, проткни одно из ребер ему легкое. Чуя что-то говорил и говорил, нервничая сильнее с каждой минутой пребывания Дазая в палатке. С его виска скатилась капля пота, он нервно ломал пальцы, пытаясь смотреть куда угодно, только не на него. С каждой подмеченной деталью, взгляд Дазая становился все темнее. Он сложил руки на груди, вперив в Накахару угрюмый взгляд. — Когда ты собирался свалить из лагеря? — ледяным голосом спросил он. Бессвязная речь Чуи резко оборвалась. Он медленно поднял голову и вздрогнул, встретившись с опасно сощуренными жёлтыми глазами. — Сегодня. До вашего отъезда, — признался Чуя, понимая, что врать больше нет смысла. — Почему ты мне ничего не сказал? Ацуши и Рю в курсе? — Я уже не знаю, о чем тебе можно говорить, а о чем нельзя, Осаму. Дазай резко поднялся и, распахнув плащевую дверцу, остановился на пороге. Погода обещала быть солнечной. На белоснежном, еще нетронутом снегу, он заметил крохотные птичьи следы. Деревья слабо шелестели от ветра, снег с них медленно осыпался наземь. Осаму тяжело дышал, изо всех сил пытаясь подавить подступающий к горлу гнев. — Ты боишься меня? Ответь честно. — Она моя сестра, Осаму… — Да или нет?! Чуя стянул одеяло. Скривившись от боли, он накренился вбок, чтобы подняться, опираясь на здоровую руку. Новая волна боли поползла вдоль позвоночника. Он замер на несколько мгновений, ожидая, когда боль утихнет, а потом, пошатываясь, поднялся и поковылял в его сторону. — Тебя-то? — прошептал он, почти повиснув на нем со спины. В ту же секунду Дазай обернулся, готовый мгновенно подхватить его. — Не в этой жизни, Лори. — Тогда почему? — спросил он голосом полным отчаяния. — Потому что я не знаю, с кем ты.

***

Услышав звук пистолетного затвора за спиной, все четверо остановились. Уйти незамеченными, как он и предполагал, не вышло. Все-таки Федор, ожидая чего-то подобного, следил за ним слишком пристально. Всем отрядом они добрались до лесной просеки, где под срубленными ветками были спрятаны машины. И тогда, взвесив все за и против, он решил сообщить о своем решении покинуть отряд, в компании Накахары, Рюноске и Ацуши. Остальным его идея не понравилась. Однако Дазай знал о Федоре то, чего не знали другие. Попытайся они сбежать, Достоевский найдет их за считанные минуты. И как далеко они могли уйти, когда Чуя едва переставлял ноги и держался лишь благодаря своему упрямству? — Как только они появились, я уже знал, что рано или поздно этот час наступит, — произнес Федор. Дазай бережно снял руку Чуи со своего плеча и сделал шаг вперед, оставив их за спиной. — Забавно. Едва увидев тебя, я подумал: однажды этот парень направит на тебя дуло пистолета. Только вот незадача. Пули мне нипочем. Федор хрипло засмеялся. Мельтешение в отряде прекратилось. Кто-то недоумённо переглядывался, пытаясь понять, что эти двое опять не поделили. Кто-то наблюдал уже сидя в машине. А кто-то громко перешептывался, говоря, что изначально не стоило доверять желтоглазому ублюдку. С самого начала было ясно, что от него ничего хорошего не жди. Дрейк уныло уставился на заснеженную дорогу. Длинную, бесконечную, которой не было видно ни конца ни края. Ему казалось, в какую бы сторону они не поехали, никогда не доберутся до пункта назначения. Алек тем временем подошел к Федору и смерил его укоризненным взглядом. Тот пожал плечами, решив отложить с ним все разговоры на потом. — Вот незадача, — повторил Достоевский, — твои друзья не могут похвастать тем же. Дазай нахмурился. — Что ты предлагаешь? — Пусть идут своей дорогой. Даю тебе слово, никто из моих ребят не станет преследовать их. Но ты должен остаться. — Боюсь, я не могу этого сделать, — ответил Дазай. Федор громко хрустнул шеей, желваки на его скулах пошли ходуном. — Хорошо. Хорошо, — он взмахнул рукой. — А что ты будешь делать, если у тебя вновь начнется… — Что-нибудь придумаю, — торопливо перебил его Дазай. Чуя удивленно посмотрел на него. Федор усмехнулся. — О-о! Так ты ему ничего не рассказал? Он, должно быть, даже не представляет о твоих предпочтениях в… — Довольно. Алек, под растерянный взгляд Федора, обошел стоящего впереди Дрейка, встал перед Дазаем и широко развел руки. — Ты не имеешь права удерживать их, а угрожать тем более. — Что ты делаешь? — прошипел Федор. Дрейк удивленно присвистнул. — Стреляй, если хочешь, — посиневшими от холода губами ответил Алек. Дазай, стоявший за его спиной, забеспокоился не на шутку. Однако стоило ему положить руку на его плечо, как Алек ее сбросил. — Но сначала придется выстрелить в меня. — Твою мать, Алек! — крикнул Федор. — Отойди в сторону! На чьей ты, черт возьми, стороне?! — Здесь нет никаких сторон. Я вижу лишь несчастных ребят, которые идут искать дорогого им человека. К слову, которого ты должен был оберегать, как и каждого в этом отряде. — Алек… — Стреляй или опусти оружие, Федь. Я не отступлюсь. Федор долго молчал, съедаемый сомнениями. Никто и предположить не мог, о чем он думает, как поступит в следующий момент. Выстрелит или опустит оружие. Карма и Рейко нервно переглянулись. Дрейк с нескрываемым ужасом смотрел на Алека, боясь, что палец босса надавит на курок. И лишь Дазай знал, что этот раунд они выиграли. Федор никогда не поднимет на него руку. Никогда не причинит ему вреда. Спустит с рук любой его необдуманный поступок. Как жаль, что сам Алек об этом не догадывался. — Ты простудишься, — прошептал Осаму ему в ухо. — Заткнись, я спасаю ваши задницы. Достоевский, прежде чем опустить руку, колебался еще минуту. Повисла гробовая тишина. Федор пристально смотрел на Дазая, однако в его глазах не было ожидаемого гнева. Напротив, он ухмылялся, словно это он вышел победителем из этой ситуации. — Можете идти, — произнес он и вытянул руку, этим жестом прося Алека вернуться к нему. Тот обернулся и, не проронив ни слова, заключил Дазая в крепкие объятия. — Эй, Осаму, — окликнул его Федор, когда они отошли на определенное расстояние. Тот обернулся. — Каждая ночь, проведённая с тобой, была умопомрачительной! Дазай ненароком коснулся шеи. Рюноске посмотрел на Накахару, но так и не смог понять странного выражения его лица.