Пока дышу, надеюсь

Осаму долго смотрел вслед уезжающим машинам, нервно подкидывая в воздух ключи от серебристого Лексуса. Федор, несмотря на явное недовольство и нежелание отпускать его, бросил ключи ему в спину. Не проронив больше ни слова, они разошлись. Дазай ни на минуту не сомневался, что они еще увидятся. Может, через месяц, может, через два, а возможно, и через год. В любом случае, путь у них был один. Отыскав Ясунори, они вновь повернут обратно, в Токио, где, как им думалось, должно быть спасение. Все военные силы наверняка сконцентрированы там, им надо было лишь добраться. Там уже не придется каждый день думать, как выжить завтра. Не придется прислушиваться к каждому шороху и пугаться теней. Не придется исподтишка присматриваться к чужим ранам, чтобы уличить обманщика. В отряде Федора все были подозрительны и крайне недоверчивы. Если кто-то хромал, люди требовали немедленно задрать штанину и показать ногу, если кто-то скрывал рану, его могли насильно выволочь на улицу и прилюдно содрать одежду. Кто-то и вовсе мог застрелить, при первых же признаках сопротивления. Осаму неоднократно становился свидетелем подобных сцен, но никогда не вмешивался в них и ничего не делал, чтобы предотвратить. Ему было все равно, что обезумевшая толпа может убить ни в чем неповинного человека. Он не чувствовал к ним ничего. Даже толики жалости. Он всегда держался в стороне, наблюдал, как люди, еще вчера высокомерно осуждавшие других за аморальное поведение, в приступе паники убивали друг друга из-за простой царапины. Федор Достоевский ни во что не ставил жизнь. Порой в его поступках Осаму Дазай видел собственное отражение. — Кто поведет? — спросил Осаму, вновь подбросив ключи в воздух. — Точно не я, — Акутагава проводил глазами последнюю машину, скрывшуюся за поворотом. — А чего сам не сядешь? — справился Накаджима. Дазай молчал. Опустив руки в карманы, он разглядывал следы на снегу, оставленные шинами. Погода стремительно ухудшалась. Небо заволокло тучами, из леса медленно пополз туман, скрывая деревья, вытоптанную тропу и даже дорогу, на которой они находились. Молчание затянулось. Ацуши махнул ногой, отгоняя туман в сторону. Все чувствовали неловкость и причин тому было немерено. Основной из них Накаджима считал Федора Достоевского, который намеренно бросил им вслед ту фразу, пытаясь внести раздор. Не мог же Осаму на самом деле отдаться этому ублюдку, подумал он. Кто вообще в здравом уме станет ему доверять? — Не люблю водить, — вдруг ответил Осаму, осторожно перехватывая руку Накахары, перекинутую на плечо Ацуши. Вид у него был неважный. С тех пор, как Федор и его отряд покинули их, он не проронил ни слова. Даже когда Дазай бережно закинул его руку на свою шею и приобнял за талию, тот безэмоционально отвел глаза в сторону. Причины злиться у него были. Тем не менее его несловоохотливость отчего-то задела Дазая. Чуя никогда не вел себя подобным образом. Он был из того разряда людей, которые все недовольство высказывали в лицо. Так почему же ты молчишь, подумал Осаму, приоткрывая свободной рукой дверь машины. Ацуши занял водительское сидение, Рюноске сел напротив, время от времени враждебно поглядывая в зеркало заднего вида. Дазай тем временем помогал Накахаре залезть в машину. Тот морщился от боли, порой с такой силой сжимал кулаки, что костяшки белели на руках. Однако из его горла не вырвался ни единый звук, ни единый стон. Придерживая перевязанную грудь одной рукой, вторую он снял с дазаевской шеи и вытянул вперед, чтобы опереться о кожаное сидение. Дазай, стоявший за его спиной, на пару мгновений испытал облегчение. Наконец он не видел его разбитую губу, синяки на скуле и шее, не видел его потухших пустых глаз. Закрыв за ним дверь, он замешкался. Может, все–таки стоило сесть за руль, подумал он. Ехать придется немало. Как он должен изъясниться перед ним, в присутствии свидетелей? Осуждающая тишина его просто убьет. Не убьет так выжмет морально до конца поездки. Дазай никогда не заботился о чужих чувствах. Вся его забота была напускной. Его не трогали женские слезы, увечья, жалобы, предсмертные крики. Ничего. Однако сейчас он не находил себе места. Чуя Накахара словно покрылся ледяной корочкой, после фразы Достоевского и Дазая не отпускало беспокойство. Он хотел развернуть его к себе лицом, схватить за плечи и грубо встряхнуть. Приди в себя, крикнул бы он. Не смей отводить взгляд, не смей отталкивать меня. Кто угодно, только не ты… — Ты садишься или нет? — Рюноске высунул голову из окна. Дазай вздрогнул. В голову ему пришла занимательная мысль. Почему бы не отправить их без него? Он не отстанет. Возможно, придет раньше времени. Гораздо лучше пробираться пешком через снежные сугробы и густой туман, нежели сидеть в машине, в которой царит невысказанная обида и гробовая тишина. — Вы езжайте, — заметив красное пятно за деревом, он сощурил глаза. Снежная буря усиливалась с каждой минутой. Снег грубо хлестал по лицу, машина покрывалась тонкой коркой льда, туман окутал весь лес, откуда-то издалека раздался пронзительный вой. — А как же ты? — испуганно спросил Рюноске. — Не переживай, я вас догоню. Чуя смотрел куда-то перед собой. То ли на затылок Накаджимы, то ли на дорогу. Ацуши громко захлопнул бардачок и покрутил пальцем у виска. — Ты идиот? Куда ты собрался в такую погоду? Еще час и тут заметет все! — Он прав. Погода сейчас явно не располагает к прогулке. Лезь в машину. Дазай, казалось, их не слышал. Захлопнув дверь, чтобы Накахара не замерз от ветра, он вперил взгляд на дерево. Красное пятно то появлялось то пропадало. — Я кое-что должен проверить… — прошептал он, отчего-то вспомнив Спенсера, которого пришлось силой затолкать в машину и запереть, до того, как он вцепился в него мертвой хваткой. Спенсер еще долго пытался звать его и остервенело бился головой о стекло машины, пока Карма не вырубила его ударом. — Со мной ничего не будет. Встретимся, где договаривались сделать первый привал. — Он ходит по ахуенно тонкому льду, — прошептал Накаджима, бросив быстрый взгляд на зеркало. Чуя, низко опустив голову, что-то перебирал между пальцев. Ацуши понятия не имел, что происходило между этими двумя, однако он не мог не заметить, как изменились их отношения за последние несколько дней. Только он начал думать, что они поговорили и все между собой уладили, как вновь воцарилась та самая давящая тяжелая атмосфера. Ей-богу, что с вами не так, думал он, нервно постукивая пальцами по рулю. — А вдруг с нами будет?! — крикнул Рюноске. — Ты можешь хоть раз не вести себя, как… Дазай резко оттолкнулся от машины и, так и не дав ему договорить, стремительно пошел вперед. Красное пятно становилось все больше и больше. Чем ближе он подходил к дереву, тем яснее вырисовывалась маленькая фигура, прячущаяся за широким стволом дерева. Сделав еще несколько шагов Осаму остановился. Маленькие детские пальчики шкрябали замерзшую кору, собирая под ногтями зеленую грязь и осколки дерева. — Элли? — тихо позвал он. — Малышка, как ты здесь оказалась? Элли отступила на шаг, словно увидела его впервые. Ее светлые волосы были в засохшей грязи. Некогда розовый бант висел на запутанном локоне на левом плече и вот-вот должен был свалиться. Темно-красное платье было ободрано, где-то не хватало целых кусков ткани. Его светлый подол точно вываляли в грязи, и Осаму понятия не имел, где она умудрилась найти грязь зимой, в столь лютый мороз. Его взгляд пополз ниже, к серым колготкам, огромной дыре на коленке, одной босой ножке и черному потрескавшемуся лакированному башмаку. Он поднял на нее глаза. Серое лицо Элли было в царапинах, один глаз гноился, странная желтоватая жидкость стекала на ее щеку и бледные губы. — Ты все это время шла… за мной? Она кивнула, но, бросив взгляд на машину, ожидающую его на дороге, снова попятилась назад. Дазай раскинул руки и улыбнулся. — Не бойся. Они со мной, — помолчав минуту, он присел на одно колено и добавил: — иди ко мне. Ну же, обними меня. Элли зашипела, словно дикая кошка, однако отступать не стала. Единственным зрячим глазом она смотрела то на него, то на машину. И если ей и хотелось наконец обнять его, три пары глаз, наблюдающие за ней, пугали ее. Откуда-то из леса донесся очередной вой. Дазай нахмурился. Помедлив минуту, он поднялся, стряхнул снег с колен и собирался было юркнуть под низкие ветви деревьев, как вдруг Элли быстро подбежала к нему и вцепилась в его ногу мертвой хваткой. Осаму застыл, секундная вспышка гнева быстро отпустила его. Элли и прежде вела себя странно, а порой капризничала. Осаму не любил дороги и за время их совместного путешествия всегда держался леса, либо проселочных дорог, по которым медленно и бесцельно шли куда-то лишь инфицированные. Когда Элли не нравился его выбор, она принималась кусать его, либо царапать, пока он не выберет другой путь. То ли она что-то знала, но не могла об этом сказать, то ли на самом деле капризничала. Вот и сейчас. Она держала его так крепко, сцепив маленькие пальцы в замок, что отодрать ее от себя можно было лишь оторвав ей руки. Ей-богу, как это дитя могло привязаться к кому-то вроде него, думал он, прислушиваясь к вою из леса. Чем дольше она его держала, тем сильнее ему хотелось броситься вперед. Найти то существо, увидеть воочию, прикоснуться. Осаму помнил свою первую встречу с химерой, как он был беспомощен и незряч. Помнил и вторую, когда химера и Элли сопровождали его несколько дней, когда он был сам не свой. Вспомнив Лери, он покрылся мурашками. Этот странный тип был все еще в его голове. Порой говорил с ним, порой насмехался, время от времени толкал к убийству. Помнишь, шептал он, как ты задушил беременную кошку? Не вороти нос, дурень, кто еще примет тебя таким, а? А помнишь ли ты, как пытался опустить руку в измельчитель для отходов? Тебе все еще интересно, что это за чувство, когда тебя перемалывает заживо? Дазай поежился. Ему отчего-то ужасно захотелось оказаться в родительском доме. Теплым летним утром, на маленькой убранной кухне, возле раковины. Он бы опустил в нее руку и смотрел. Смотрел, словно завороженный, как его рука превращается в кровавое месиво, слушал бы скрип маленьких механизмов, которые едва справляются с поставленной задачей. Он смотрел бы на свою кровь, медленно растекающуюся по раковине… Правильно, говорил Лери, все именно так. Ты должен опустить руку в измельчитель отходов. На этот раз твой отец нам не помешает. Отец. Дазай опустил ладонь на макушку Элли. Точно-точно, прошептал он, это ведь отец тем утром помешал ему сделать задуманное. Осаму закрыл глаза, вспоминая события того дня. Лето в том году было жаркое. Не справлялись даже кондиционеры. Арата приехал на их с матерью годовщину. Он редко бывал дома. Возможно, он не лгал, когда говорил, что слишком загружен работой. А тип его деятельности исключал все внезапные порывы сорваться с места и приехать домой к семье. Да и вряд ли его отца хоть раз посещали подобные мысли. Он был воякой до мозга костей и совсем не романтик. Однако на пятнадцатую годовщину его все-таки отпустили. И вот, спустя два дня, поздним летним вечером он уже стоял за дверью и нажимал на неисправный звонок. Мать, услышав скрип досок на веранде и тяжелые шаги, высунулась из окна и увидела его. Дазай, скорбящий в своей комнате из-за задушенной накануне беременной кошки услышал, как торопливо мать бежит по лестнице и открывает дверь. Ты поступил ужасно, сказал тогда Лери. Однако Дазай припоминал, что Лери был вовсе не Лери. Эти слова он говорил себе сам. Вернее… кто-то очень похожий на него. А потом все изменилось. Он нашел замену своему лицу, превратив его в Лери. Ведь смотреть на него было гораздо проще, чем на ненавистного себя. Тем утром Арата проснулся раньше времени. Наверняка сработала его интуиция. Она никогда его не подводила. Осаму как вчера помнил, как он, едва взглянув на него, стремительно спустился вниз, схватил его крепкими руками поперек талии и оттащил в сторону. Осаму не сразу понял, что случилось. Он даже не мог вспомнить, как оказался на кухне. Но мысли в голове становились все настойчивее. Ему казалось, что, если он не закончит начатое, мир развалится, превратится в пепел и развеется, испарится, сгинет раз и навсегда. Но больше чем исчезновение мира, его напугал взгляд отца. Он не сердился на него, не отчитывал, как мать. Арата лишь смотрел на него своими спокойными равнодушными глазами, а на следующий день, не объяснив ничего, уехал. Это все из-за тебя, сказал тогда Лери, очень тяжко вздыхая. Все беды из-за тебя. Оглушающий звук выстрела мгновенно отрезвил его. Элли неестественно дернулась и, расцепив пальцы, быстро отступила на несколько шагов назад. На ее плече зияла дыра, настолько большая, что Дазай с легкостью мог разглядеть ствол дерева за ее спиной. Посеревшей босой ногой она наступила на острый камень и, взглянув на Дазая зрячим глазом, издала странный звук. Раздался еще один выстрел. Элли упала на спину и больше не шевелилась. — Отойди от нее, — крикнул Ацуши. Рюноске уже бежал к нему, с трудом преодолевая снежные сугробы. Дорога была неровная. Под снегом не было видно затвердевшую от холода грязь, отколовшиеся когда-то от скал камни, которые долгое время скатывались вниз, на безлюдную дорогу, которую многие годы использовали лишь туристы, приезжавшие на летнюю охоту в сгоревшую хижину. Чуя, отворив дверь, сидел свесив обе ноги. В правой руке он держал револьвер, из которого стрелял в Элли. Конечно, подумал Дазай, больше никто не мог выстрелить так точно. Закрыв Элли своей спиной, он наклонился и осторожно поднял ее на руки. Она приоткрыла глаз и, сжав маленькие кулачки, взглянула на него, точно сам бог предстал перед ней в человеческом обличии. — Прости, — прошептал он, прижав ее в груди. — Больше никто не навредит тебе. — Какого черта он творит? — нетрепливо рявкнул Ацуши, покидая водительское сидение. Когда Рюноске добежал до него и опустил руку на его плечо, Осаму резко обернулся. — Опустите оружие! Она не опасна. Акутагава вытаращился на ребенка, которого Дазай прижимал к груди. Чем дольше он разглядывал ее, тем сильнее вытягивалось его лицо от удивления. — Боже… она инфицированная. Ты в своем уме? — прошептал он. — Я потом все объясню. Только прекратите в нее стрелять. — Что тут происходит?! — крикнул Ацуши, поравнявшись с Рюноске. Тот отошел в сторону, демонстрируя ребенка на дазаевских руках. — Твою мать… — Я все… — У тебя совсем крыша поехала?! — Ацу… — Если ты еще не заметил, этот ребенок инфицирован! — громко произнес он, пытаясь перекричать ветер. — Мы так и будем здесь топтаться и спорить или сядем в машину? — устало спросил Дазай. Накаджима и Рюноске переглянулись. Осаму посмотрел на Накахару. Он сидел все в той же позе, покручивая револьвер на указательном пальце. Дазай мог поклясться, что на долю секунды уловил гнев в его взгляде. Идея идти пешком вызывала у него еще больше соблазна. Но как некстати он вспомнил данное себе же обещание. Никогда не оставлять их. Пусть он собирался нагнать их позже и встретить уже у привала, но не был ли сам поступок актом трусости? Осаму не понимал, чего он боится. От чего хочет убежать. Но сам того не осознавая, со страхом думал о предстоящем разговоре с Чуей. Он должен был перед ним объясниться. Рассказать об отношениях с Федором. «И не трахаться с ним, после столь милого признания» подковырнул Лери. Дазай скривился, словно проглотил дольку лимона. — Она разумная, — произнес он, увидев сомнения во взгляде друзей. — И она вас прекрасно понимает. Рюноске отчего-то дернулся. Ацуши, напротив, казался заинтересованным. Всю его злость и раздражение как рукой сняло. Задумчиво почесывая подбородок, он склонился над Элли и принялся разглядывать ее. Из ее горла вырвался хрип, она беспокойно зашевелилась. Дазай успокаивающе погладил ее пальцем по щеке и тихо прошептал: — Не бойся. Они друзья. Маленькое тельце в его руках тут же расслабилось. Широко распахнутым голубым глазом она рассматривала Накаджиму, поскребывая грязными пальцами рубашку на дазаевской груди. — Слушай, у нее дыра в плече, — заметил Ацуши. — Ты чертовски наблюдателен, приятель. — Иди нахер, а, — отмахнулся он. — Все равно я не одобряю инфицированных в машине. Но объясняться придется не передо мной, — Накаджима легким кивком головы указал на Чую. — Пошли уже, — раздражённо протараторил Дазай. И лишь Рюноске заметил с каким беспокойством Осаму поглядывал на Накахару каждый раз, когда ветер дул чуть сильнее или, когда туман скрывал его фигуру. Акутагава Рюноске проклинал собственную наблюдательность, а порой и жгучую ревность, которая прорастала в его груди точно раковая опухоль.

***

Никто не удивился, когда Чуя, не задавая вопросов, молча отодвинулся в сторону, уступая место у правого окна Дазаю и Элли. Осаму все прижимал ее к груди боясь, что Накахара, едва увидев ее, вновь что-нибудь ей прострелит. Тем не менее Чуя убрал револьвер в кобуру и на появление Элли отреагировал куда спокойнее. Первые два выстрела Осаму списал на резкость Элли. Она бросилась на него так внезапно, что у Чуи, само собой, сработали рефлексы. Сейчас же он вновь выглядел расслабленным или, скорее, измотанным. Подперев голову рукой, он смотрел в окно, не обращая внимания на взгляды, которые бросали на них Рюноске и Ацуши. Элли весь путь прижималась к дазаевской груди, время от времени настороженно поднимая взлохмаченную голову. Она смотрела на белые одинаковые пейзажи, туман, из-за которого водить приходилось почти интуитивно, смотрела на серое небо и стаю ворон, которые встревоженно перелетали с одного дерева на другое. Дазай прислушивался к скрипу снега под шинами, размеренному дыханию Чуи и продолжительному вою в лесу, которое звало его, заманивало в лес. Наверняка никто из них и подумать не мог, что когда-нибудь они будут ехать в машине с инфицированной девчонкой на заднем сидении. Но за последние несколько месяцев произошло столько дерьма, что появление Элли почти никого не удивило. Все были измотаны, морально выжаты, грезили о горячей ванне и крепком сне. Вопросы будут потом. Каждый в машине понимал, если они начнут выяснять отношения сейчас, потонут в собственной желчи и сарказме. Рюноске, каждую минуту воспроизводя в голове фразу Достоевского, ликовал. Порой его съедала совесть, порой стыд, но он не мог удержаться от желания вновь посмотреть в зеркало заднего вида и взглянуть на нахмуренное лицо Накахары. О чем он думает, задавался вопросом Рюноске и сам же себе отвечал на него. А разве не очевидно? Наверняка, словно на повторе, раз за разом прокручивает фразу этого ублюдка: каждая ночь, проведённая с тобой, была умопомрачительной! Каждая ночь, выдохнул Рюноске, вспоминая вкус губ Осаму, когда он целовал его в старом заброшенном гараже. Он бы все отдал, чтобы вернуться в тот день и остаться в нем навечно. Ацуши мазнул взглядом светлую макушку Элли. Дазай наконец оторвал ее от себя и усадил на колени. Коричневые кожаные кресла слабо поскрипывали при каждом движении. Несколько минут он копошился в рюкзаке, пытаясь отыскать расческу Ясунори, а найдя ее, резко вскинулся вверх и крепко приложился головой о пластиковую ручку на спинке переднего сидения. Накаджима прыснул. — А вы знали, — вдруг заговорил он, медленно съехав с неровной лесной просеки на широкую трассу. Машину наконец перестало трясти, — если опустить ноги спящего человека в воду, ему приснится, что он тонет. — Вообще-то, — Рюноске расслабленно откинулся на спинку сидения, — опускают не ноги, а руку. — Ладно-ладно, — Накаджима хмыкнул. — Но факт остается фактом. — Здесь ты тоже не прав, — Акутагава бросил быстрый взгляд на зеркало заднего вида. Осаму, посадив инфицированную девчонку на колени, распутывал ее волосы, пытаясь привести их в божеский вид. Та не сопротивлялась. Напротив, сидела неподвижно, покорно склонив голову. Иногда она протягивала руки вперед, чтобы ощупать его лицо. Касалась губ, слегка вздернутого носа, длинных светлых ресниц и скул. Даже Чуя порой бросал на них любопытный взгляд. — Один мой знакомый говорил, что подобные эксперименты могут вызвать непроизвольное мочеиспускание. — Бред, — подал голос Чуя. Все одновременно уставились на него. Повернулась даже Элли. — Все это выдумки. Если опустить руку, скажем, в холодную воду, проснется каждый. Если в теплую, есть вероятность, что этому человеку приснится сон, связанный с водой. Но это лишь догадки. — Да откуда тебе знать? — справился Рюноске. — Я проверял, — Накахара вновь подпер голову рукой и уставился в окно. — И на ком же? — спросил Осаму, застыв с расчёской в руках. — На тебе. Ацуши захохотал. Рюноске, отстранённо наблюдавший за дворниками на стекле, вдруг резко подался вперед и сощурил глаза. Ему показалось, что в густом тумане он уловил странное движение. Что-то молниеносно выскочило из леса и пронеслось мимо. — Эй, тормози, — взволнованно произнес он, крепко сжав плечо Накаджимы. — Кажется, я что-то… Однако было слишком поздно. За секунду до столкновения он успел разглядеть лишь огромную тень, с горящими красными глазами в гуще тумана. Машина содрогнулась от удара, в салоне всех крупно тряхнуло. Осколки от разбитого лобового стекла посыпались на бардачок. Капот оказался безжалостно смят, а спустя минуту из-под машины стал подниматься пар. На дороге, отброшенная ударом, лежала огромная туша зверя, то ли оленя, то ли медведя. Накаджима сощурил глаза, пытаясь сосредоточиться. Голова гудела, в глазах двоилось. Кровь из рассеченной брови затекала в глаз, превращая обзор в кроваво красное марево. Рюноске, придя в себя, слабо шевельнулся. Издав тихий болезненный стон, он оторвал голову от бардачка и рассеянно моргнул. Его лицо было в кровавых точках, из которых торчали мелкие осколки стекла. Акутагава, казалось, от испытанного шока не замечал собственные раны. Едва придя в себя, он в ужасе обернулся и тут скривился от острой боли в боку. Крупное стекло вонзилось в кожу и, при неаккуратном движении, Рюноске неосознанно вонзил его глубже, облокотившись на сидение. Увиденная позади картина неприятно удивила его. В отличие от Накаджимы, реакция Дазая была молниеносной. Схватив Элли левой рукой поперек талии, он накрыл Накахару своим телом, приняв удар от столкновения на себя. Чую лишь тряхнуло, а удар лбом пришелся о дазаевскую грудь. — Все целы? — Ацуши протер глаз рукавом куртки, однако кровь залила его вновь. Морщась от боли, он сел вполоборота. Акутагава вытащил осколок и раздраженно швырнул его на дорогу. — Что это было? — спросил Чуя, пребывая в смешанных чувствах. Дазай не проронил ни слова. Убедившись, что Накахара не пострадал, он отодвинулся в сторону, бегло осмотрел Элли и открыл дверь. — Стой! — Рюноске, взобравшись коленями на ободранное сидение, схватил его за край черной толстовки. — Там может быть опасно. — Поэтому не выходите. Акутагава вздрогнул, когда дверь за ним тихо хлопнула. Его рука безвольно повисла в воздухе. Несколько мгновений он пустым взглядом смотрел на Элли, расстроенную из-за сломанной расчески, и затем вернулся на место. Мелкие осколки стекла вновь посыпались вниз, под ноги. Никто не обратил на них внимание. Накаджима, приложив рукав к рассечённой брови, напряженно смотрел на Дазая. Рюноске, казалось, и вовсе забыл, как дышать от беспокойства. — Я проверю, что там. Чуя схватился за дверную ручку. Та несколько раз щелкнула, но так и не поддалась. — Без обид, приятель, — сказал Ацуши, не отводя глаз от Дазая. Осаму тем временем склонился над мертвым оленем. Не удивительно, подумал он, что капот машины смялся при столкновении с этим животным. Это был взрослый самец, длиной почти в два метра. И весил наверняка немало. Килограммов сто сорок. Им еще повезло, что озверевшее животное не пробило рогами лобовое стекло. Сколько в них, прикинул Дазай, сантиметров восемьдесят? Девяносто? Заметив странное шевеление под кожей, он опустился на корточки. Под ней что-то то ли двигалось, то ли пульсировало, словно пытаясь пробиться наружу. Осаму вытащил нож, скрытый за голенищем черных берц и медленно провел острым лезвием по шкуре. Внезапно целый рой трупных мух с сердитым жужжанием взмыли в воздух. Дазай отмахнулся от них и, прихватив край оленьей шкуры, потянул вниз, обнажив гниющее изнутри тело. Запах разлагающейся плоти стал невыносим. Он задержал дыхание и быстро поднялся. Мухи вновь опустились на свою добычу. Несколько минут они ползали снаружи, а вскоре начали исчезать одна за другой. Дазай присмотрелся. Маленькими черными лапками они цеплялись за оленью тушу, чтобы не сползать вниз, а рожками пробивали себе путь ко внутренностям мертвого животного. — Ничего не понимаю… — он расковырял ножом кожу, чуть ниже шеи. Одновременно с запахом дыма из машины ноздрей достигали миазмы гниющей плоти. Дазай бросил нож на снег и вновь зажал нос пальцами. С его острым обонянием запах становился невыносим, почти тошнотворен. Рюноске почти целиком высунул голову наружу, пытаясь получше рассмотреть происходящее. Ацуши сидел, прислонившись боком к двери и не был столь любопытен. Перед глазами у него все еще двоилось. Никто не заметил, как Элли выбралась наружу и села напротив Осаму, скопировав его позу. Он опустил ладонь на ее макушку и велел возвращаться обратно в машину. Однако в нужные моменты Элли отлично умела прикинуться обычной инфицированной, не понимающей человеческую речь. Дазай выглядел озадаченным. Животное было инфицировано, а опарыши заводились только в мертвых телах. С зараженными процесс разложения проходил немного иначе. Вспомнив красные глаза оленя, когда он, точно обезумев, несся на них, Осаму нахмурился. Подняв отброшенный в сторону нож, он решил вскрыть череп и проверить наличие опарышей в самой голове. Рюноске громко сглотнул. Когда он, оперевшись коленом о бардачок, собрался выйти наружу, Накаджима схватил его за капюшон и резко дернул назад. Чуя, развалившийся на заднем сидении машины, словно в прострации глядел то в окно, то в оливковый потолок, то на свои ноги. Сколько бы он не пытался сконцентрировать взгляд на Дазае, все его внимание и мысли уносились куда-то далеко. Ацуши, временами поглядывавший назад, свел его рассеянность на удар. Пусть Осаму и накрыл его собой, их тряхнуло так сильно, что сломанные ребра, вероятно, дали о себе знать. Но странное состояние у Накахары вызвал вовсе не удар, а таблетки, которые на протяжении трех дней подсыпал ему Дазай, чтобы он не мучился от боли. Картины перед глазами быстро сменялись. Порой он не понимал, это он крутит головой в разные стороны или движется все вокруг. Порой у него случались провалы в памяти, он забывался. Но когда он смотрел на разбитое лобовое стекло и двух раненных друзей, осознание приходило молниеносно. До поры до времени. Иногда прерывалась последовательность действий, ориентиры, помогающие ему понимать где он и что с ним. Все расплывалось, он погружался в сон наяву. В голове бродили какие-то мысли, и он не мог понять, кому они принадлежат. Порой его покидала тревога, порой он забывал куда они едут и с какой целью. Забывал о сестре, о том, что происходило в предыдущие дни, исчезало представление о том, кто он и чего от него хотят эти люди в машине. Чем больше он запутывался, тем меньше ему хотелось распутывать этот клубок. Ведь там, в конце, не будет ничего хорошего. Лишь дурные вести. Но как бы ему не было дурно, он всегда искал глазами его. Чуя видел, как Осаму поднимает нож, замирает на мгновение, словно, в точности, как и он, почувствовав тревогу. Однако дурное предчувствие его не остановило. Он полоснул ножом по коже и поддел ее острием лезвия. Внезапно мертвое животное распахнуло красные глаза. Дазай отстранился назад. Олень вскочил на ноги и, словно что-то подало сигнал в его голове, встал на дыбы, издавая странные звуки. Ацуши и Рюноске застыли в ужасе. Огромное разъяренное животное теперь казалось еще больше. В нем было уже не два, а целых пять метров. Он бил передними копытами и остервенело мотал головой, словно что-то пытаясь сбросить с себя. Осаму чудом увернулся от удара, но в третий раз ему повезло меньше. Олень, склонив голову, помчался на него. Ацуши был уверен, что при желании Осаму мог увернуться, мог отпрыгнуть в сторону, но стоял неподвижно, словно завороженный, глядя прямиком в его глаза. Когда огромное животное проткнуло его насквозь рогами и протащило несколько метров, все похолодели от ужаса. Первым пришел в себя Чуя, но как бы он не пытался открыть заднюю дверь, у него ничего не выходило. Накаджима впал в такой ступор, что некоторое время был глух к его крикам. Рюноске тем временем оставив заклинившую дверь, выполз на мятый капот и сломя голову бросился вперед, в приступе дикой паники забыв оружие в бардачке. Накахара громко выругался, со всей силы пнув ногой водительское сидение. Мучительная боль тут же пронзила его, отчего на глазах против воли выступили слезы. — Твою мать! — увидев Дазая, прибитого рогами к дереву и несущегося в их сторону Рюноске, Накаджима достал пистолет и выбежал следом. — Идиот! Остановись! У тебя даже нет оружия! — Он убьет его! — закричал Рюноске, в ужасе мчась вперед со всех ног. Дазай словно околдованный смотрел в глаза зверю, не обращая внимания на раздробленную грудную клетку и пробитые насквозь органы длинными рогами. Что же с тобой не так, прошептал он. Тебе больно? Ты хочешь, чтобы кто-то избавил тебя от мучений? Ты хочешь умереть? Лишь услышав знакомые голоса, он пришел в себя. Рюноске, что-то крича, падая и спотыкаясь, бежал к нему. Следом за ним шел Накаджима, пытаясь поймать оленя на прицел. Если они подойдут еще ближе, он бросится и на них, подумал Осаму, обхватывая голову зверя обеими руками. Чем сильнее он смыкал пальцы, тем тяжелее дышал олень, однако не предпринимал никаких попыток вырваться. От громкого хруста ломающегося черепа содрогнулись все. Животное издало предсмертный вздох облегчения и свалилось замертво, потянув за собой Дазая. — Твою ма-ать! Чтоб тебя! — крикнул Ацуши отвернувшись. Рюноске, став белее снега, смотрел, как Осаму, опираясь на мощную оленью шею, медленно подался назад, снимая собственное тело с длинных рогов. — Какой ты, сука, омерзительный! — Какой есть, — Осаму натянуто улыбнулся. Однако уже через мгновение улыбка сошла с его лица. Он упал наземь и согнулся пополам. За длинными седыми волосами никто не видел его лица, лишь длинные пальцы, остервенело комкающие снег. — Начинается… — прошептал Чуя, зажав голову между колен. Он крепко зажмурился, проглотив крик боли и накрыл уши ладонями.