Пока дышу, надеюсь

Из Синагавы мы вернулись в Ота, а из Ота в Кавасаки. Весь обратный путь казался мне бесполезным. Искать Ясу было равносильно тому, что иголку пытаться найти в стоге сена. Но как я могу сказать подобное скорбящему брату? Другу, который без устали ищет ее шестнадцатый месяц? Как я могу сказать ему, возможно, твоя сестра уже мертва? Никто из нас давно не верит в чудо. В кого мы превратились? Осаму инфицированный. Акутагава едва не покончил с собой на днях. Чуя, насколько мне кажется, тоже медленно теряет рассудок. Могу ли я назвать себя единственным «здоровым» парнем в нашей компании? Пожалуй, нет. Одно событие пятилетней давности сильно повлияло на меня и, наверное, самую малость и на мое восприятие мира. Пять лет назад мы с отцом отправились в Гонконг, на отдых. Мы редко куда-то с ним выбирались, и потому предложению отправиться с ним я был несказанно рад. На самом деле, у отца были кое-какие важные дела в Гонконге, но он все вывернул так, словно везет меня на отдых. Однако причины в тот момент мало меня интересовали, я просто был рад оказаться в новом месте. Все поначалу казалось мне прекрасным. Люди, город, природа, архитектура. Эдакие каменные джунгли. И вот, в один из прекрасных солнечных дней, отец, в компании своих коллег по работе, повел меня в ресторан. Сейчас подадут особенное блюдо, сказал он, подмигнув мне. И я принялся гадать, что это могло быть за особенное блюдо. Димсамы, чар сиу, вонтоны, жареный рис, а может, булочки со свининой? В местной кухне я разбирался не особо хорошо. В зале было темно и кондиционер приятно дул прямо в спину. Рубашка у меня взмокла от пота, даже волосы липли ко лбу от жары. Мне хотелось встать и окунуться всем телом в небольшой фонтанчик, который одиноко стоял в середине ресторана. Приглушенный свет немного раздражал, скрывая многие объекты и лица других посетителей. По своей природе я был очень любопытен и любил разглядывать людей исподтишка. Персонал ресторана двигался точно призрак. То они тут, то там, не уследить глазами. С потолка свисала огромная люстра с искусственными свечами, которая совсем не сочеталась с дизайном этого здания. Мы сидели за круглым столом, а вокруг нас стояла высокая перегородка из бамбука, на которой были изображены огнедышащие драконы. В заведении пахло сигаретами и спиртным. Кто-то громко разговаривал за соседним столиком, а с противоположной стороны каждые несколько минут раздавался неестественный женский смех. Есть мне резко расхотелось. Особенно в компании незнакомых мне людей. Они не обращали на меня внимания, слишком занятые беседой о предстоящих делах и грядущих сделках. И тут мое внимание привлёк стол, за которым мы сидели. В его середине была огромная прорезь и горизонтально лежали две деревянные створки, закрепленные железными петлями. Едва я открыл рот, чтобы спросить у отца, для чего они предназначены, как за моей спиной раздался крик обезьяны. Послышалось, успокоил я себя, однако спустя пару секунд он раздался вновь и становился все ближе и ближе. Хрупкая ширма слегка шелохнулась и перед нами встали два официанта. Один держал брыкающуюся мартышку, а второй принялся раскладывать по столу что-то вроде маленьких молоточков. Когда с раскладкой было покончено, он коснулся деревянных створок, которые меня так заинтересовали и отодвинул их в сторону. Дальше происходило нечто ужасное. Перепуганную до ужаса мартышку они пропихнули в разъем в столе, оставив торчать лишь голову и плотно сдвинули створки. Я растерянно поглядел на отца. Он и его коллеги неуверенно похватали маленькие молоточки и начали переглядываться. Официанты, сложив руки за спиной, встали позади них, точно каменные изваяния. И тут один из коллег отца ударил мартышку молотком по голове. Она заскулила и принялась кричать еще громче. А неуверенность остальных словно рукой сняло. Все схватили по молоточку и принялись бить ее по голове. Мартышка кричала, пыталась мотать головой, ее взгляд, полный ужаса, боли, страха, очень долгое время стоял у меня перед глазами, вызывая двоякие чувства. Когда крик стал тише, официанты вновь зашевелились. Я переполненными слез глазами смотрел, как они профессионально срезают скальп, раскрывают раздробленный маленький череп и указывают деревянными палочками на мозг. Кто-то восхищенно захлопал в ладони, кто-то схватил палочки и принялся ковырять особый «деликатес». В тот день я осознал одно. Человек хуже животного. Гораздо хуже. Мир давно стал бы таким, какой он есть сейчас, если бы не закон, держащий людей в узде. Животных можно оправдать инстинктами. Но чем оправдать человека? — Эй-эй, парень, стой! Давай поговорим! Я не собирался никого убивать. Богом клянусь! Я просто увидел дым и решил посмотреть, кто здесь. — А в моего бро ты целился просто так, а? Чтобы поближе его рассмотреть? — Это не то, о чем вы подумали! Всегда одно и то же, подумал я. Каждый третий на кого нам не везет наткнуться пытается нас убить. А когда их застают врасплох, с пеной у рта принимаются доказывать обратное. Однако после случая с Луисом всем нам пришлось переломать свою добросердечность в нескольких местах. Поначалу я думал пристрелить его, но затем вспомнил о том случае в ресторане. Интересно, как поведет себя человек, если ударить его битой по голове, но не слишком сильно? Будет кричать? Потеряет сознание? Начнет молить о пощаде? — Может, все не так плохо, как нам кажется, Рю? — спросил я, крепче сжимая старую потертую биту в руках. Рюноске безразлично пожал плечами. — Я про все это дерьмо. Хоть представь на минуту сколько таких бесполезных уебков, как он, сдохло от вируса. Кто-то сделал миру огромное одолжение. — Мужик, стой! Стой! У меня тут лагерь неподалёку и полно запасов! Хотите я отведу вас туда? — прохрипел он, вытирая плечом кровь со лба. — Вам нужны девчонки? Со мной как раз двое. Хватит на каждого! Только отпусти меня. Улыбка сползла с моего лица. Отчего-то мне стало невыносимо грустно. Мой пленник сидел на коленях, с завязанными за спиной руками и тяжело дышал. На нем была совсем новая кожаная куртка, из кармана которой торчали сигареты. На светло-синих джинсах были зеленые следы от травы и мелкие дырочки. На запястье поблескивали часы, а на вороте черной футболки висели солнцезащитные очки. Куртка явно была ему не по размеру, да и кто стал бы носить ее в такую жару. Наверняка стащил с трупа. Меня вдруг стало раздражать его лицо. Темное, с широким носом. Его огромные толстые губы, широкий подбородок, высокий лоб, абсолютно все. Меня раздражала его поза, раздражало частое дыхание, раздражал запах пота и страх идущий от него волнами. Что, если бы я, по чистой случайности, не оказался за его спиной? Что, если бы мне не приспичило отойти подальше от лагеря, чтобы отлить? Что, если бы я замешкался? Ублюдок пристрелил бы меня, а затем Рюноске. Верно? — Знаешь, — я замахнулся битой под углом. — Ненавижу черных. Как же я, блять, вас ненавижу. Ебаные… Рюноске вздрогнул, когда капли крови попали на его лицо. А я уже не мог остановиться. Ненависть захлестнула меня, поглотила с ног до головы. Бита была в крови и скользила в руках. Кровь стекала по моему лицу, впитывалась в одежду, в волосы, в кожу. Мои руки, казалось, двигались сами на одном лишь гневе и ненависти к человеку передо мной. Я остервенело бил его и видел перед собой мартышку, зажатую в столе деревянными тисками. Когда ошметки его мозга вновь попали на Рюноске, я резко остановился и пришел в себя. Бита выпала из моих рук. Легкие жгло, словно я долго бежал без остановки. Мы оба молчали. Мне захотелось смыть с себя кровь и завалиться спать. Я, пошатываясь, перешагнул через мертвое тело и вытер окровавленное лицо о край футболки. — И что это было? — уныло спросил Акутагава и, схватив труп за руку, медленно поволок его куда-то в сторону. — Что ты делаешь? — я развел руками, удивляясь его спокойствию. С каких пор смерть стала для нас обыденностью? С каких пор я сам начал убивать с таким равнодушием? — Скоро Осаму вернется, — ответил он, тихо кряхтя. Тело для него было тяжеловато. — И, блять, что? — Он почувствует запах крови. Ему нельзя. Забыл? — Аа-а… — буркнул я, хватая труп за вторую руку. — Он же на диете. — Он неплохо справляется. Не смейся. — И в мыслях не было. Напротив, мы ведь активно его поддерживаем в этой трудной и непростой диете. Все отказались от человечины ради него. — Боги, ты такой идиот, — ответил Рюноске. На его лице появилась едва заметная улыбка. — Где мы его спрячем? — Оглянись, сынуля. Мы в лесу. В самом, мать его, сердце леса. Тут любое место пригодно для могилы. — Прекрати называть меня так, — буркнул он. Окровавленная ладонь выскользнула из его пальцев и упала на сухие листья. Рюноске фыркнул. Наклонившись, он крепко схватил его запястье, и мы снова тронулись в неизвестном направлении, оставляя за собой едва заметный след. Он правда настолько наивен и не понимает, что Осаму за версту учует чужую кровь? — Теперь не отвертишься. Отныне я буду надзирать, контролировать и бдеть. Как папочка, оберегающий своего глупого сына от глупых поступков. — Роль глупого сына тебе подходит больше, — ответил он, пытаясь смахнуть темный локон с лица. — Чего это? — У тебя глупое выражение лица. Я засмеялся. — Поздно метаться. Раньше нужно было думать. Кстати, — я кинул на него быстрый взгляд, затем на отдаляющийся лагерь за нашими спинами. — Осаму уже заходил прочитать тебе нотацию? — Я не хочу об этом говорить, — резко ответил он, тут же переменившись в лице. — Надо убрать тело, пока они не вернулись. — Ну-ну.

***

Чуя неторопливо пробирался вперед, через высокие кусты папоротника и лианы, о которые спотыкался каждые пять минут. Его мысли были заняты совсем другим, и потому он не замечал, как ветки деревьев бьют его по лицу или как колючие стебли ежевики царапают шею и оголенные руки. Иногда он попадал в паутину и неторопливо убирал ее, нисколько не раздражаясь препятствиям на пути. Дважды ему не повезло наткнуться на инфицированных. Один выдал себя хриплыми звуками из пробитой гортани, второй находился слишком далеко, чтобы подбежать к замешкавшемуся Накахаре и вцепиться ему в лицо. Когда прозвучал громкий выстрел, он вздрогнул, словно очнувшись ото сна и удивленно уставился на дыру в голове зараженного. Тело рухнуло на землю, издав противный хлюпающий звук. — Блять… — пошатываясь от слабости в теле, он стянул клетчатую рубашку, обвязанную вокруг талии, протер потное лицо, затем осмотрелся. Вокруг стояла тишина, временами нарушаемая тихим шелестом в траве. Сон, казалось, помог ему прийти в себя, однако едва в голове вспыхнул самый злополучный отрывок этого утра в деревянном клозете, как к горлу подкатил ком. Одной рукой он прикрыл рот, а второй уперся в дерево, чтобы не потерять равновесие. Подул слабый ветер и деревья над головой зашелестели, словно переговариваясь. Чуя знал, куда направился Осаму. Знал, что бежать за ним сломя голову не имеет смысла. Осаму наверняка долго боролся с собой, пока охранял его сон. Однако голод и долгое воздержание взяли свое. Тем не менее он бы не ушел, не убедившись, что, оставляет его в полной безопасности. Накахара потер виски и, отдышавшись, медленно пошел вниз по склону, в сторону деревни. Некоторые моменты просто неизбежны, подумал он, как бы мы не старались их игнорировать. И Осаму бы держался по сей день, не вздумай эта пара каннибалов подсунуть ему человечину. Глупые мысли. Глупые дешёвые оправдания. Ты пытался держать его на привязи, но с крахом провалился, укорил он себя. Иногда в его голову прокрадывались и другие мысли, которые Чуя тут же гнал прочь, стесняясь одного их существования. Согнувшись пополам в том деревянном клозете, он провел слишком много времени, разглядывая кусок неразжёванного человеческого мяса. Интересно, что сказал бы Осаму, если бы узнал, о чем именно думал Накахара в тот момент. Асуке он мечтал отрезать руки, а Ючи вспороть живот. Но разве мог он повести себя подобным образом, когда сам же отчитывал Дазая за убийства? Тогда какой во всем этом был смысл? Раньше было гораздо проще. Но время не стоит на месте. Чуя громко выругался, когда нога в очередной раз соскользнула с невысокого обрыва. Решив значительно сократить путь, он выбрал не самую удобную дорогу и потому временами приходилось идти, пробивая себе путь сквозь высокую крапиву, листы папоротника и ужасно колючие кусты, которые Чуя видел впервые в жизни. Когда он вышел из тени леса на уже знакомую дорогу, ему почудилось, что кожу слегка покалывает от солнца. Чуя поднес руку к лицу и ошеломленно уставился на красные следы похожие на ожоги. Тянулись они от самого запястья до плеча. Так же он почувствовал небольшое жжение на шее и щеке. Пройдя в глубокой задумчивости еще пару шагов, он резко остановился. Кажется, Арата как-то упоминал о подобном растении. Однако, как бы он не пытался сосредоточиться на словах Араты, все его мысли занимал Осаму. Решив не обращать внимание на усиливающееся жжение на коже, он перекинул сумку на другое плечо и быстро побежал. Дорога в деревню была испорчена, и нога каждый раз проваливалась то в яму, то в лужицу, которая на самом деле оказывалась гораздо глубже, чем он предполагал. Когда перед ним появился знакомый дом, обросший плющом, он замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Вороны, сидящие на крыше, внимательно наблюдали за ним. Над головой вновь нависло темное облако из мошкары и откуда-то неподалёку раздалось тихое кваканье. Возвращаться сюда в одиночку было странно. Пока он стоял в этом безлюдном опустевшем месте, его охватила паника. Словно весь мир умер, а он остался один в самом ужасном месте, какое только можно было придумать. Если бы рядом был Осаму, было бы не так страшно. Неужели он так привык к его постоянной компании за эти месяцы, что теперь и полдня не мог провести без него? Чуя не торопясь вышел из-за угла, с горечью осознавая, что все обстояло именно так. А ведь прежний он наверняка вышел бы из себя от одной этой мысли. Неужели еще года три назад он был настолько незрелым? Со двора Асуки и Ючи поднимался небольшой дым. Подойдя поближе, он увидел Дазая, одиноко сидящего на деревянной лестнице под навесом. Рукава черной рубашки были высоко подвернуты, обнажая крепкие перемазанные в крови руки. Кровь была и в его волосах, и на лице, и даже на обуви. Он сидел, низко опустив голову и, казалось, не заметил чужого присутствия, однако Чуя знал, что он услышал его шаги очень давно. — Приятного… аппетита? — неуверенно спросил Чуя. Дазай поднял на него желтые глаза, а затем быстро отвел взгляд. — Ты поверишь, если я скажу, что кто-то пришел сюда до меня и съел этих двоих? Чуя сложил руки на груди и приподнял бровь. — А перед побегом он измазал тебя кровью и вложил оторванную руку прямо тебе в ладонь в качестве сувенира? Дазай звонко щелкнул пальцами. — Все именно так и было! Чуя закатил глаза. Он неторопливо стянул тяжелый рюкзак со спины, бросил его на веранду, а затем сел возле Дазая. Оба молчали. Чуя не понимал, что именно испытывает глядя на разорванные тела Асуки и Ючи. Расчлененный труп мужчины лежал во дворе. Правая нога упала на угли и потому в воздухе стоял тошнотворный запах подгоревшего мяса. Голова валялась у деревянного забора и Чуе померещилось, что один открытый глаз Ючи смотрит прямо на него. Изуродованное тело Асуки лежало на веранде, покрытое мухами. Иногда они садились на голову Дазая, но он, сдавалось, вовсе не замечал их. Чуя же, напротив, злился, раздраженно махал рукой, пытаясь отогнать жирных мух. — Почему ты ушел так внезапно? Знаешь ли, не очень приятно просыпаться одному в лесу. Дазай фыркнул. — А что мне надо было сделать? Разбудить и предупредить тебя? — Во-первых, не следовало никого убивать! — Они были каннибалами! — ответил Дазай, возмущенно ткнув Накахару в плечо отрубленной рукой Ючи. — Во-вторых, не смей в меня тыкать этой штуковиной! — Ты из-за них съел человека! — крикнул Дазай. Чуя изумленно посмотрел на него. — Они, блять… Ладно я, Чуя. Но ты! Они не имели права делать этого с тобой… — его голос опустился до шепота. Он отшвырнул руку Ючи в сторону и обхватил свои колени руками. Чуя неуверенно подсел ближе, осторожно коснулся дазаевского уха, затем запустил пальцы во взлохмаченные, слипшиеся местами от крови, кудри. Дазай слегка наклонил голову, подставляясь под ласку. — Я ведь не дурак и прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. И все то время, что мы вместе, я каждый день задаюсь вопросом, почему ты до сих пор меня не бросил. — Почему я должен был… — Я видел с каким ужасом ты смотрел на эти тела. Смотрел на меня. И сейчас пытаешься держать себя в руках, но, — Дазай вновь сел ровно, закинул руки на колени. — У тебя сердце бьется, как бешеное. — Блять, — Накахара потер переносицу. — Блять… Осаму, послушай. — Я убил их не потому что снова поддался голоду. Все это я сделал осознанно. Чуя поднялся. Опустив руки в карманы, он спустился с веранды и встал напротив тела Ючи. Если расслабиться и закрыть глаза, то можно мысленно перенестись на четыре года назад, с тоской подумал он. За спиной будет гараж, под ногами дорога из мелкого гравия, а над головой будут петь птицы. Если закрыть глаза и повернуть голову, то можно увидеть огромное кленовое дерево, под которым сидит Осаму, пытаясь натянуть тетиву. У него каштановые взлохмаченные волосы, большие карие глаза и такой взгляд, словно он вот-вот заплачет. Чуя улыбнулся. В тот день он и правда едва не расплакался. Погода была ясная, солнечная, прямо как сейчас. Вокруг стоял запах свежескошенной травы, яблочного пирога и бензина. Из открытого окна доносился голос радиоведущих. Арата грузной тенью стоял за спиной Осаму, угрюмо наблюдая за его попытками подготовить арбалет к стрельбе. Почувствовав запах гари, Чуя открыл глаза. Дазай безмолвно наблюдал за ним, перекатывая меж пальцев полумертвую муху. — Это все дико и ненормально. Так ведь? Чуя повернулся. — Забавно, что ты это осознаешь, но тем не менее пришел сюда и убил их. Неужели жизнь настолько обесценилась, Осаму? Нет, я не упрекаю тебя. Правда. Просто… — Так и мир уже другой, — ответил Дазай поднимаясь. — Если замешкаешься хоть на секунду — тебя убьют. Позволишь себя обмануть — тебя убьют. Будешь слишком мягкосердечен — тебя убьют. К этому нужно либо привыкнуть, либо сразу вырыть себе могилу и лечь в нее. Он спустился с крыльца, обогнул деревянную колонну и встал напротив дверей в кладовую с железными кольцами вместо ручек. Снаружи казалось, словно это небольшая избушка, едва пригодная даже для подсобки, однако, когда он распахнул двери, Накахара понял, насколько внешний вид может быть обманчив. Внутри она была огромной и шла глубоко вниз. — В деревнях часто такое практикуют, — ответил Осаму на любопытный взгляд Чуи. — Под землей прохладно, припасы хранятся дольше. Когда мы с тобой пришли сюда, меня все время преследовал странный запах. Гнили, разложения. И я не мог понять откуда он. То, что готовили Асука и Ючи пахло совсем по-другому. — Что ты хочешь сказать? — Чуя перешагнул через тело Ючи и подошел к нему. Из открытых дверей ужасное зловоние ударило в лицо. Дазай схватил его за запястье и потянул на себя. — Тебе не следует туда спускаться. — А тебе не следует обращаться со мной, словно с кисейной барышней. Осаму покачал головой, но дорогу покорно уступил. Чуя, схватившись за шатающиеся перила, начал спускаться вниз. Деревянная лестница громко скрипела под ногами и пыль с досок посыпалась вниз. С потолка свисала лампочка, покрытая паутиной и три липкие ленты, которые не менялись уже много лет. Чем ниже Чуя спускался, тем невыносимее становился запах. Еще одна тусклая лампочка горела в самом конце кладовой. Под ней стоял высокий стол из деревянных досок, а на нем лежало несколько тел и окровавленный тесак. Приподняв ворот футболки до лица, Накахара подошёл ближе. Насчитал он шесть тел, не считая тех, кого пара каннибалов уже расчленила. На краю стола лежали разделочная доска и плетеная корзина, куда они кидали ненужные части тела. Какие-то тела были свежие, а какие-то, вероятно, лежали в кладовой далеко не первую неделю. Чуя наклонился над столом, разглядывая тело без глаз. Ему показалось, что его губы шевелятся, словно он еще живой и что-то хочет ему сказать. Он наклонился еще ниже, сильнее прижав футболку к лицу и неуверенно коснулся пальцем бледных губ. Внезапно целый рой трупных мух вырвался изо рта трупа и поднялся в воздух. Чуя резко отшатнулся от испуга и едва не свалился на землю, споткнувшись о ведро с разделанным мясом. Он затаил дыхание. Осознание происходящего настигло его внезапно. Асука и Ючи солгали им. Никто не покидал деревню. Всех выживших они перебили сами. Чуя прижался спиной к холодной стене. Пот стекал с него градом. Мухи некоторое время кружили над его головой, а затем снова опустились на свою добычу. Воцарилась тишина. Забыв, как дышать, он смотрел на безглазый труп, на нанизанное на проволоку мясо, на мелкие опарыши, вываливающиеся из ртов и глазниц, и тихо заскулил, вжимая собственную ладонь в лицо. Однако запах был везде, пропитывал его с ног до головы, вместе с волной паники и ужаса. Он медленно сполз вниз и обхватил голову руками, лишь бы не слышать этот гул над головой. Вдруг чья-то холодная рука легла на его плечо. Чуя судорожно вздохнул. — Пошли отсюда, — присев на одно колено, Дазай обхватил Чую попрек талии, помогая ему подняться.

***

Когда они вернулись в лагерь, стрелка часов перевалила за девять. Рюноске сидел напротив небольшого костра, поджигая от скуки прутики, а Накаджима лежал на спальном мешке, листая старенький журнал трехлетней давности. Чуя, не проронив ни слова, стянул с плеч сумку, бросил ее на землю и устало плюхнулся рядом с Ацуши, стеклянным взглядом уставившись на огонек. Накаджима убрал журнал и с любопытством посмотрел на него. Дазай, однако, присоединяться к идиллии не торопился. Он встал возле палатки, переводя хмурый взгляд с Накаджимы на Акутагаву. — Кого вы убили? — спросил он. Рюноске вздрогнул. Ацуши безразлично пожал плечами. — Одного мудака, который хотел нас пристрелить. Чуя, несмотря на усталость, резко поднялся. — Когда это случилось?! Почему вы ничего… — А что тут говорить? — спросил Ацуши, раздраженно отбросив журнал в сторону. — За нами следил какой-то чернокожий урод. А я вовремя его заметил и убил первым. — Ты теперь всех темнокожих будешь ненавидеть из-за Луиса? — прошептал Рюноске, поправляя болтающийся рукав рубашки. — Это мог быть и белый парень. — Да что, черт возьми, происходит? — спросил Чуя, больше обращаясь к Ацуши. — Ничего! — рявкнул он и, вновь подняв журнал с земли, уставился на него не моргающим взглядом. — Ты бы его хоть перевернул, — мягко произнес Чуя, подсев к нему поближе. Накаджима, заметивший, что держит журнал вниз головой, крепко впился в листы грязными пальцами, демонстративно продолжая смотреть в одну точку. Дазай нерешительно топтался возле палатки. Подойти к Рюноске оказалось тяжелее, чем он думал. Чуя и Ацуши говорили о чем-то шепотом, и при желании Осаму мог бы напрячь слух и подслушать их, однако решил этого не делать. Чуя, в отличие от него, всегда знал, что говорить. Дазай стянул рюкзак с плеча и прислонил его к зеленой палатке. Ближе к вечеру поднялся небольшой ветер и плохо закреплённые края слабо колыхались. Он пытался припомнить, когда они в последний раз спали в нормальной уютной постели, а над головой у них было не небо, а крыша дома. В поисках Ясу они обходили заброшенные заводы, торговые центры, шахты, большие особняки, но держались подальше от города, так как инфицированные могли доставить немало проблем. Лето сыграло им на руку, позволив спокойно передвигаться в свете дня, однако случалось и такое, что погода менялась слишком внезапно и они попадали едва ли в смертельную ловушку. Дазай прислонился плечом к дереву, наблюдая за рассевшимися по отдельности друзьями. Ацуши что-то тихо бормотал, зажав руки между колен, а Чуя молча слушал его, кивая время от времени. Рюноске, ссутулившись, сидел ко всем спиной, ковыряя угли. Случалось, что даже Осаму охватывало чувство вины. Особенно в такие моменты, когда они дни напролет проводили в лесах, без нормального пропитания, без возможности смыть с себя дорожную пыль и пот. Дазай до последнего был уверен, что рано или поздно кому-то наскучит или надоест призрачная погоня за Ясу, но никто из них ни разу не выразил даже сомнения в том, что она жива. Однако Дазай не мог сказать того же о Чуе. Когда он отмечал новые точки на карте, у Накахары менялся взгляд. Казалось, вот-вот он поднимется, разорвет карту, скажет, что с поисками покончено. Вероятно, думал об этом каждый. Впадал в сомнения, задавался вопросом, а выполнимо ли то за что они взялись. И все же Дазай не верил, что первым сдавшимся будет именно Чуя. Он часто раздумывал об этом, исподтишка разглядывая Накахару. Прежде он рвался проверить каждый закоулок, каждый дом, но что было сейчас? Когда он стал столь апатичен? Когда потерял веру в собственную сестру? Дазай пытался поставить себя на его место. Пытался честно ответить на вопрос, что бы напугало его больше — смерть или безызвестность? Смерть однозначно уничтожила бы надежду, сожгла бы какую-то часть его души, но разве безызвестность лучше? Каждый день он бы просыпался с мыслями о ней. С беспокойным сердцем и душой. Что, если ей плохо, думал бы он. Что, если она страдает? Что, если нуждается в помощи? Безызвестность убила бы его. Медленно и мучительно. Вероятно, думал об этом и Ацуши, думал и Рюноске. И потому каждый стойко молчал, ни разу не упрекнув его в решении вернуться обратно. Дилемма Дазая в, отличие от них, была гораздо проще. Он слепо шел за Чуей, неважно какой он выбирал путь. — Рю? — тихо позвал Дазай. — Уделишь мне пару минут? Акутагава бросил прутик в огонь и встряхнул ладонь. — Если ты хочешь поговорить о том случае, то я… — Прошу тебя. Рюноске повернулся и с легким любопытством взглянул на него. Дазай протянул ему руку и улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которую он не видел уже много месяцев. И разве мог он отказать ему после такого? Кончики холодных пальцев неуверенно коснулись мозолистой ладони, и Дазай быстро сомкнул ее, точно капкан. Рюноске вздрогнул. Осаму медленно потянул его наверх. Ноги после долгого сидения на траве затекли. Он слегка пошатнулся, вокруг все поплыло на несколько секунд. Дазай тем временем перехватил его руку выше, у запястья, и повел за собой в неизвестном направлении. Они шли молча минут пять, может, десять. Дазай не говорил куда ведет его, а Рюноске не спрашивал. Он знал, о чем хочет поговорить Осаму и уже проигрывал в голове возможные варианты ответов, порой не самые вежливые. Дазай, конечно, бывал вспыльчив, иногда непредсказуем, иногда жесток, но Акутагава его не боялся. Дазай молчал весь путь, а Рюноске начинать разговор первым не собирался. Он послушно шел за ним, постоянно озираясь по сторонам. Ночь была ясной и теплой. Луна освещала дорогу, тихо шелестели листья. Иногда ему казалось, что он слышит звук воды, но то были деревья, сбивающие его с толку. В отличие от своих друзей, Рюноске любил природу и долгое нахождение в лесу нисколько его не утомляло. Пожалуй, единственным неудобством была мелкая мошкара и комары, которые раздражали жужжанием у самого уха. Ему нравился запах леса, хруст веток под ногами и тишина, которой он с радостью наслаждался. Рюноске, конечно, любил компанию Ацуши, однако порой он становился невыносим. Накаджима мог часами разговаривать без умолку, отпускать тупые шутки, а когда говорить было не о чем, издавал странные звуки, пытаясь повторить пение соловья, либо карканье ворон. Интересно, что я сейчас сказал на соловьином, спрашивал он на полном серьезе, отчего Рюноске едва сдерживал желание в сотый раз за день закатить глаза. Дазай выпустил его запястье и спрыгнул вниз с небольшого обрыва высотой в метр. Когда он протянул руку, чтобы помочь ему спуститься, Акутагава демонстративно отвернулся. Пройдя чуть пониже, он сел на краю обрыва, свесил ноги и, ухватившись левой рукой за торчащие корни дерева, ловко спрыгнул вниз. Дазай улыбнулся. — Это не значит, что я тебя недооцениваю, Рю. Просто хотел помочь. — Я знаю, — ответил Рюноске. — Долго нам еще идти?  — Мы почти пришли, — ответил он уклончиво. Вновь повисла тишина. Спустя несколько минут Рюноске понял, что ему отнюдь не померещился звук воды. С каждым пройденным шагом журчание становилось громче, а почва под ногами - тверже. Спускаться им пришлось еще дважды, и как бы Акутагава не пытался все делать собственными силами, ему все-таки пришлось принять руку помощи. Камни вокруг были скользкие, влажные и покрытые мхом. Иногда он спотыкался о корни деревьев, которые не замечал под сухой листвой, а иногда, засмотревшись на что-либо, попадал лицом прямо в паутину. Дазай весь путь держался ненавязчиво близко, чтобы поймать его, если он где-то потеряет равновесие. Когда перед глазами появилась долгожданная река, Рюноске удивленно воскликнул. Течение было не быстрое, но и не медленное. Вокруг берега лежали маленькие круглые камушки, покрытые мхом булыжники, сырые ветки, обваленное когда-то дерево, которое кто-то давно приспособил под мост. С другой стороны реки был небольшой склон, на котором росли и свисали вниз огромные кусты папоротника. Сухие листья собирались у самого берега, а какие-то уносило течением вниз. Рюноске радостно посмотрел на Дазая, затем вновь на воду. Это место казалось ему прекрасным, особенно в серебряном свете луны. Осаму тем временем стянул рубашку с плеч, бросил ее на траву, а сам сел рядом, поправляя приподнявшиеся вверх рукава черной футболки. Акутагава неуверенно сел на специально подстеленную для него рубашку, стараясь избегать зрительного контакта. Почему все постоянно заканчивается одинаково, с горечью подумал он. Дазай делает что-то из вежливости, а в его сердце, словно лампочка, тут же загорается надежда. — Полагаю, ты уже догадываешься, о чем я хотел поговорить. — Не стоило вести меня так далеко ради этого, — шепотом ответил Рюноске, зная, что Дазай все равно его услышит. — Хотел сделать тебе приятное. Акутагава устало улыбнулся. — Что ж… у тебя получилось. Спасибо. Он закрыл глаза, прислушиваясь к журчанию реки. Все в этом месте было идеально, не считая Дазая, который портил всю идиллию одним только своим присутствием. Как же это ужасно, упрекнул себя Рюноске, человек, которого ты безмерно любишь сидит на расстоянии вытянутой руки, но тебе нельзя к нему даже прикоснуться. Что может быть хуже? Пожалуй, тот факт, что с минуты на минуты он начнет читать ему нотации. — Почему я тебе нравлюсь, Рю? Акутагава крупно вздрогнул. Дазай внимательно смотрел на него. В его глазах не было издевки, а в голосе снисходительного тона. Он был серьезен и ждал искреннего ответа. Рюноске долго молчал, разглядывая в темноте неестественно светлые янтарные глаза. — Нравлюсь — слишком примитивное слово, чтобы описать то, что я к тебе чувствую, Осаму. Дазай оторопел, а затем и вовсе растерялся. Его вид настолько позабавил Рюноске, от чего он вдруг звонко рассмеялся. — Расслабься. Это ни к чему тебя не обязывает. — Ошибаешься. — Вовсе нет. Ты ко мне равнодушен, Осаму. Увы, это факт, на который я никак не могу повлиять. Однако наша мнимая дружба обязывает тебя поговорить со мной. Что ты и делаешь в данную минуту. Сейчас ты скажешь, что я поступил глупо. Я с тобой бесспорно соглашусь. Ты сбросишь камень с сердца, так как утомительный диалог позади, и мы вернемся обратно в лагерь. Дазай вытащил из кармана пачку сигарет, медленно, слишком медленно открыл ее и, увидев всего одну сигарету, утомленно потер переносицу. — Всегда ненавидел в тебе эту черту, — сказал он, поджигая сигарету зажигалкой. Сделав глубокую затяжку, он протянул ее Рюноске. Тот недоверчиво посмотрел на Дазая, затем на сигарету. Курить ему никогда не доводилось, да и не было желания, несмотря на уговоры со стороны любопытных сверстников. Тем не менее сигарету из рук Дазая он принял и с легким волнением сделал первый глубокий вдох. Ему вдруг показалось, что его легкие уменьшились в несколько раз и образовали некий вакуум. В горле запершило, а на глаза навернулись слезы. Он зашелся в приступе кашля и быстро протянул сигарету обратно Дазаю. — Теперь я точно не понимаю курильщиков. Как можно травить себя этим! — поразился он. Дазай приподнял бровь, затем равнодушно пожал плечами и откинулся на траву. Акутагава сел вполоборота, чтобы видеть его и реку. — Знаешь, Рю, я, честно, понятия не имею, что тебе так во мне нравится. Ума не приложу, чем заслужил твою любовь и понимаю, что сам ты никогда не расскажешь. Но… сегодня мы говорим откровенно друг с другом, верно? Не юлим, говорим только правду. Так вот, твои слова про… — он махнул рукой в воздухе и снова затянулся сигаретой, — сбросить камень с сердца, или как ты там выразился, меня очень сильно задели. — Еще скажи, что я не прав, — ответил Акутагава. — Ты не прав, — Дазай слегка приподнялся, опираясь на руку. — Я люблю тебя. Не той любовью, которую тебе хотелось бы, но люблю. Рюноске поджал губу и отвернулся. — Я тебе кое-что скажу, Рю. Выслушай меня и не перебивай, — он вновь лег, подложив руку под голову. — Мы с тобой знакомы много лет. Почти с детства, да? Со стороны могло показаться, что я холоден к тебе или испытываю неприязнь, но все было совсем не так. Я часто наблюдал за тобой и понимал, как много у нас общего. Как сильно мы с тобой похожи. Пожалуй, это меня и злило. Кто будет рад собственному отражению? Слышал фразу — противоположности притягиваются? Так вот, это не про нас с тобой. Тогда мы были детьми. Глупыми, горделивыми, капризными. И не могли поговорить вот так. Лицом к лицу. Сейчас все иначе. Не смей говорить, что мне плевать на тебя. Что весь этот разговор фальшь. Необходимая формальность. Прошлый Осаму, тот малолетний кретин, никогда бы этого не сказал, но скажет взрослый. Мне не плевать на то, что с тобой происходит. Ты… не чужой для меня, Рю. Как я мог выбрать тебя, если ты мне как брат? — Дазай ткнул его пальцем в бок. — Ты вообще представляешь, как это, целоваться с братом? — Господи… а так хорошо начинал, — голос Рюноске звучал странно. Однако Дазай не видел его лица. Он то ли плакал, то ли смеялся. Но Дазай решил не любопытствовать и дать ему время собраться с мыслями. — И к слову, ты меня целовал раньше. Дазай фыркнул. — Тогда я был немного не в себе. Это очень трудно описать словами. Словно… моим телом и разумом управлял кто-то второй. — А теперь? — Акутагава посмотрел на него красными глазами, но на его лице стояла добродушная улыбка. — Вирус, конечно, никуда не делся, но, как бы странно это не прозвучало, я чувствую… себя. Чуя считает, что первоначально вирус защищал меня, как носителя, пока адаптировался в организме. Я бы даже сказал, защищал слишком агрессивно. И представь, этот идиот Ацуши завел на меня целый дневник! Проводит идиотские опыты и думает, что я не замечаю, — буркнул он. Акутагава, пытаясь сдержать смех, тоже откинулся на спину и посмотрел на Дазая. Взгляд его был безмятежный, внимательный и вдумчивый. — Мы первый раз разговариваем с тобой… так. — И надеюсь не последний, — ответил Осаму, протягивая ему сигарету. — Давай-ка, попробуй еще раз. — Отвали.