Пока дышу, надеюсь

17:00 Запись №44 … он говорил сам с собой на протяжении десяти минут. Ацуши Накаджима.

Спустя три недели долгих скитаний, Накахара отрешённо произнес: «Мы возвращаемся». Дазай впал в ступор, лишившись дара речи. Когда Накахара повторил свои слова, Рюноске выронил тарелку с супом и не заметил, как обжегся. Ацуши молча сканировал его глазами, но выражение его лица было нечитаемо. Когда Чуя Накахара неловко засмеялся и ушел, они долго молчали, напряженно переглядываясь. Неужели сломался? День прошел словно в аду. Жара. Ужасная, нестерпимая. В домах затхлый запах, зловоние трупов, опарыши и плесень. Раздражающе громкое жужжание трупных мух, стены, заляпанные кровью. Отпечатки пыльных ботинок на ковре, выцветшие обои, с дырами от пуль, сухая раковина, медленно покрывающаяся ржавчиной. Завешенные паутиной окна и мертвая тишина в заброшенных стенах. С каких пор они перестали искать ночлег в домах? Может, с того момента, как начали чувствовать пустоту. С тех пор, как начали чувствовать себя пылинками в огромном пустующем мире. С тех пор, как раз и навсегда заглохло радио. Пропали повседневные привычные звуки. Их четверых было слишком мало, чтобы воссоздать какофонию голосов. Шум. Воссоздать скрип шин, звук сирены, детский смех, плач, крики переругивающихся соседей, голос телеведущего на утреннем шоу. Звон колокольчика над дверью в кофейне. Усталые недовольные лица за круглыми, натертыми до блеска столами в пиццерии. Стук каблуков, мрачные невыспавшиеся толпы, спешащие с утра на работу. Школьный звонок, звук дрели, лай собак, шипение кошек. Все исчезло. Заглохло, словно кто-то щелкнул пальцем и отключил привычный круговорот жизни. Лес стал роднее любого дома. Природа стала ближе, чем мнимый комфорт за хрупкими стенами с обманчивой иллюзией защиты. Густой аромат вереска, золото стерни, неровная зелень лугов, тени облаков, бегущие по склонам, фестоны паутины, свисающие с низких стеблей деревьев, все вокруг приносило умиротворение, почти пасторальную идиллию. Вне кирпичных стен, дышать в которых приходилось запахом обветшания и умирания, жизнь казалась не такой тягостной и обременительной. До поры до времени. Пока вновь не оглушала реальность.  — А теперь я спрошу еще раз, — Дазай осклабился по-волчьи. Желтые глаза превратились в две узкие щелочки. Он сидел на корточках, мучительно медленно ломая, а затем отрывая незнакомцу пальцы. Тот брыкался из последних сил, пытался кричать, звать на помощь, однако стоящий позади Накаджима крепко удерживал грязный лоскут ткани у него во рту. — Почему ты околачивался возле нашего лагеря? Ты один или пришел с кем-то? Тот потряс головой и замычал, вцепившись в кусок мокрой от слюны ткани, что есть силы, пытаясь перетерпеть очередную волну боли. Дазай и Накаджима, казалось, наслаждались процессом пытки и ответ незнакомца, который представился Нейтаном, их мало волновал. В глазах Дазая стояла нескрываемая жестокость, Накаджимы — сталь. Если первый получал удовольствие от чужой боли, то второй просто отпустил себя, наступив собственной гордости на глотку. Нейтан был вторым, кого они поймали. Первого Ацуши убил лично и по сей день убеждал себя, что поступил правильно. Иногда ему хотелось быть, как Осаму. Жестоким, самоуверенным, злобным ублюдком, который лишь при Накахаре цеплял на лицо милейшую улыбку, от которой тянуло блевать. Осаму был мудаком, каких не сыскать, но этот мудак был на их стороне. Ацуши наблюдал за ним. Постоянно. Исписанных страниц в дневнике становилось все больше. Он подмечал многое, чего не замечал раньше. Поведение Дазая, привычки, мимика, выражение лица, когда врет, говорит правду, когда смеется или злится. Когда злится так сильно, отчего на губах играет улыбка, но желваки ходят ходуном. Поначалу читать Осаму было трудно, но Ацуши приловчился. Он искренне верил, что Дазай носит маску безразличия. Что ему, как и всем остальным, призрак каждого убитого не дает покоя. Не дает сомкнуть глаз по ночам. Но каким же он был наивным дураком. Ацуши каждый день заставлял себя улыбаться. Рюноске подобным никогда не утруждался. Чуя забыл, как это делается с момента исчезновения Ясу. А от улыбки Осаму хотелось залезть под горячий душ и яростно натирать кожу наждачкой, пока вода под ногами не станет красной. Ацуши улыбался, чтобы хоть как-то разбавить серые будни. Шутил, пытаясь вызвать у друзей хотя бы подобие улыбки. Он улыбался, пытаясь удержать что-то невидимое, неосязаемое, но медленно утекающее сквозь пальцы. Он устал. Если бы Ясу была рядом, она бы непременно улыбнулась ему. И этого хватило бы, чтобы подзарядиться и начать все сначала. Но он так устал… Улыбаться не было сил. Смерть больше не вызывала сострадания. Его глаза не были желтыми, как у сидящего напротив друга. Но безразличие в них одинаковое. Им плевать, кто такой Нейтан. Его мольбы — простой звук. Такое же, как щебетание птиц над головой, гул реки или шелест листьев. Когда именно это случилось, пытался понять Ацуши. Но сколько бы он не ломал голову, так и не сумел вспомнить. Вероятно, начало кривой дорожки положил Луис. Вероятно, Рюноске, из-за которого ему по сей день снился ржавый мачете в своих окровавленных руках. Вероятно, причина была в Ясу, чье похищение он переживал гораздо сильнее, чем показывал. Причин было много и, пытаясь найти нужную, он надолго заплутал бы в собственной голове. — Я… одиночка. К-клянусь! — закричал он, обливаясь холодным потом, когда Дазай наклонился и вобрал в рот его указательный палец. — Пожалуйста. П-пожалуйста. Я просто хочу выжить! Ацуши отбросил кляп в сторону и уставился на Дазая, неспешно обсасывающего палец Нейтана. Его глаза были закрыты, но он мягко улыбался. Разглядывая слегка полноватые ярко-красные губы, Накаджима вдруг задумался, что, собственно, заставило ярого гомофоба и отъявленного натурала, дать слабину перед этим человеком. Не эти ли блядские губы? Вполне возможно. Дазай был красив. Ацуши и раньше замечал, но никогда об этом не задумывался. А может, он мыслит слишком приземленно? Накахара не тот тип людей, который поведется на внешность. Все гораздо глубже. Что же такого Чуя увидел в Дазае, чего не замечал он? А что видел в нем Рюноске? Когда Дазай вонзил пальцы Нейтану в шею, Ацуши отрешенно подумал, что ведь никогда и не общался с ним близко. Да, они всегда рядом. Всегда вместе. Но сколько раз они говорили по душам? Никогда. — Ничего, что я его… — Дазай отпустил Нейтана. Бездыханное тело с глухим стуком упало на землю. Ацуши смерил окровавленное тело безразличным взглядом и пожал плечами. — Ничего. Как-то многовато стало… одиночек. В любом случае, я не позволю истории с Луисом повториться. Осаму смерил его внимательным взглядом. Губы, которые Накаджима так усердно разглядывал еще пять минут назад, искривились в ухмылке. — О-о… наш мальчик теперь никому не верит? Какая жалость. — Он, блять, не выжил бы тут один! Он нам врал! — гневно рявкнул Ацуши и резко замолк, не ожидавший от себя подобного всплеска эмоций. Дазай коротко хохотнул. — Почему ты убил его, если я не прав? — не унимался он, коря себя и предательски дрогнувший голос. Накаджима был зол. Не на Дазая и даже не на Нейтана. Он злился на самого себя. Злился на свой безвольный характер, из которого можно было лепить все, что заблагорассудится. Ацуши не умел повышать голос, не умел по-настоящему злиться. Не умел настоять на своем. Не умел принимать важные решения, когда того требовала ситуация. Его нерешительность едва не стоила Рюноске жизни. — Понял по сердцебиению, что он лжет, — спустя долгую минуту зрительного контакта спокойно ответил Дазай. — Как и ты сейчас. Ацуши резко отвернулся и принялся лихорадочно собирать в рюкзак разбросанные вокруг вещи. Осаму сидел на груди Нейтана, закинув руки на колени, и молча наблюдал за ним. — Ты ведь не думаешь, что был виноват в той ситуации? Вопрос Дазая раздался, как гром среди ясного неба. Накаджима впился пальцами в ремешки сумки, пытаясь скрыть нервную дрожь в руках. Почему птицы над головой решили замолчать именно сейчас? Почему стих этот гребаный ветер? Почему в лесу стало так тихо? — Не каждый отважился бы на подобное. А Чуя… это Чуя. — Типа, пытаешься утешить меня? — выплюнул Ацуши. — Сам якобы святой! Дазай слегка откинулся назад и приподнял бровь. — Я и не претендую на звание святоши. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Осаму, — устало и как-то обреченно ответил Ацуши, бросив рюкзак на землю. Выражение его лица изменилось, что заставило Дазая нахмуриться и податься вперед. Накаджима, казалось, всего за долю секунды постарел на несколько лет. В густых светлых волосах он заметил прядь серебристых седых волос. Между бровей появилась складка, губы были строго поджаты, вокруг глаз мелкие морщинки. Дазай запустил пятерню в волосы и взъерошил их с тихим вздохом. — Ради кого ты это делаешь? — Я, черт возьми, сказал, что не собираюсь это обсуждать с тобой! — крикнул Ацуши, распугав всех птиц в округе. — С тем, кто прячется тут, потому что боится поговорить с собственным парнем! И ты еще будешь мне заливать про искренность?! Дазай поднялся. Бледные руки, с засохшими корками крови, скрылись в карманах широких бежевых брюк. Он стоял неподвижно, исподлобья разглядывая Накаджиму. Наконец без маски придурка и весельчака. Даже Дазай согласился с тем, что смотреть на такого Ацуши было странно. Неправильно. Непривычно. Хотелось коснуться пальцами уголков его губ и поднять их вверх. Это они должны были злиться. Кричать друг на друга. Закатывать истерики и выяснять отношения. А Ацуши… Ацуши был их единственным лучом света. Неужели он тоже сломался? Как выстоять перед этим миром остальным, если не выстоял даже Накаджима? — Сейчас речь не о нас с Чуей. Не пытайся перевести тему, — Дазай облизал сухие губы. — Поговори со мной, Ацу. — Мне нечего тебе сказать, — быстро протараторил он. Осаму закрыл глаза, медленно выдохнул и заговорил тихим сиплым голосом. — Мой отец часто говорил мне, что… человек — это ресурс. Ресурс семьи, ресурс общества, ресурс государства. Неважно. Все ресурсы ждет одинаковый конец. Он истощается. Истощается, а вскоре становится никому не нужным мусором. Кажется, я начинаю понимать, что тогда хотел сказать мне отец. Ты — тот самый ресурс. Каждому отдаешься так самозабвенно, даже когда тебя об этом не просят. Ты до отвращения сердоболен. Кому-то это нравится, но точно не мне, — Дазай высоко задрал голову, угрюмо наблюдая за темным облаком птиц. День выдался чистым и ясным. Холодная свежесть напоминала о близящемся конце лета, что не могло не расстраивать. За прошедшие несколько месяцев в поисках Ясу, они обнаружили столько мутировавших тварей, что порой терялись и путались в методах их убийства. Порой, затаив дыхание, приходилось скрываться, чтобы не выдать свое местоположение. Некоторые твари были неубиваемы. Не спасал ни огонь, ни солнце, ни пуля в голову. — Постараюсь это как-нибудь пережить, — глумливо фыркнул Ацуши. Дазай, глубоко ушедший в свои мысли, мелко вздрогнул, затем поморщился, почесывая одной рукой жесткие белые волосы. — Постарайся затолкать свой сарказм в свою тощую задницу, — рявкнул он, потянувшись за сигаретами к заднему карману. — Ты либо пиздец тупой, либо просто ебаный альтруист. Ацуши нахмурился. Как никогда сильно хотелось дать Дазаю кулаком промеж его желтых глаз. — Тогда не понимаю, почему ты тратишь на этого «ебаного альтруиста», — он согнул пальцы, изображая кавычки, — столько своего столь ценного времени. Если бы взглядом можно было убивать, то от Накаджимы наверняка сейчас осталась бы лишь горстка пепла. Однако ярость в глазах Дазая исчезла так же быстро, как и появилась. Осаму громко выдохнул, устало поскреб лоб ногтями. — Ты правда не понимаешь? — спросил он тихо. — Я в этой жизни много чего научился делать, — ответил Ацуши стальным голосом, — но мысли, к сожалению, пока читать не умею. Однако активно над этим работаю. — Прекрати истязать себя, — прошептал Дазай, опустив руку с так и не зажжённой сигаретой. — Прекрати делать вид, что тебе весело, когда на самом деле в горле ком стоит, хочется выть и рвать волосы на голове. Тебе не нужно постоянно всех подбадривать и притворяться. Когда тебе грустно, просто, блять, делай, как все нормальные люди. Дай волю слезам. Не нужно притворяться ради нас. Рано или поздно это сломает тебя. Ведь уже что-то крошится внутри, да? Если я не прав, посмотри мне в глаза и скажи это. Скажи, что я долбаный параноик и все у тебя заебись, — Дазай поджал губы. — Сможешь? Повисла мучительно долгая тишина. Ацуши упрямо смотрел на Дазая. С вызовом, немного угрюмо, до крови прикусив губу и незаметно сжимая кулаки в карманах джинсовой куртки. О-о, Осаму всегда умел выдержать чужой взгляд. Вот и сейчас он смотрел неотрывно, водя языком по переднему ряду зубов. Накаджима хотел отвернуться, но не мог. Едва повернув голову в сторону, едва разорвав этот зрительный контакт, он бы дал немое согласие, что этот человек прав. Да, он не такой весельчак, каким кажется. Дазай его раскусил. Но Ацуши сдаваться без боя не собирался. Он нужен друзьям. Им нужна его улыбка. Нужна его поддержка. Что с ними станет, если единственный, кто хотя бы изредка заставляет их улыбаться, тоже внезапно померкнет? Счастью и веселью давно нет места. Этот мир персональный ад для каждого. Но он хотя бы пытается. Не сидит сложа руки. Дазай неторопливо двинулся в его сторону. Раздался глухой хруст сухих веток и жухлых листьев. Сигарету он лениво крутил меж тонких длинных пальцев, продолжая испытующе смотреть в серые глаза. Чем ближе он подходил, тем дальше отступал Ацуши. Шаг, второй, третий. Дазай усмехнулся, продолжая медленно напирать, словно уже выиграл в этой игре. Его глаза выворачивали наизнанку. Насильно выдирали запрятанные глубоко внутри эмоции. Понимающий взгляд словно бил током по оголенным нервам. Ацуши вымученно улыбнулся, нисколько не удивляясь влаге на собственных щеках. — Мне хреново, Осаму. Я… больше не вывожу это дерьмо, — признался он, надрывно вздыхая, прикусив дрожащую губу. Дазай остановился в полушаге от него. На его лице больше не было улыбки, словно до этого он издевался, подражая ему. На его бледном лице вообще не было никаких эмоций. Лишь пугающая пустота и отчужденность. Только яркие жёлтые глаза давали понять, насколько Накаджима не одинок в своей безмерной усталости. — Что тебе мешает обнять меня? — спросил Осаму, глядя на него исподлобья. — Не стесняйся. Я отлично обнимаюсь. Ацуши на мгновение растерялся, а затем залился мягким тихим смехом и сам прильнул к нему, испытав небывалое облегчение от того что, наконец оказался разоблачен. И нет больше смысла притворяться, хотя бы перед одним человеком. — Только не злоупотребляй этим. Я не шучу, — буркнул Дазай. — Ты сам вложил ключ в мои руки. Терпи. Осаму закатил глаза.

***

Дазай не трусил. Дазай знал, сколько нужно выждать, прежде чем зайти в палатку к Накахаре. Чуя всегда был сложным человеком. Немного скрытным, малость замкнутым, порой грубоватым и… чрезмерно рефлексирующим. Пожалуй, гораздо больше, чем когда-то Дазай и Рюноске. Правда, он, в отличие от своих друзей, прекрасно скрывал эту часть себя. И никто ее не замечал, потому что не хотел. С Дазаем все было гораздо сложнее. Он замечал, он знал, он всегда был наблюдателен, еще ребёнком, однако эту черту Накахары он отнюдь не считал плохой. До той поры, пока она не начала травить его разум. Кто-то сказал бы, что Осаму Дазай ужасный человек, раз бросил своего парня в тот момент, когда он нуждался в нем больше всего. Но Дазай знал, что первые несколько часов, после своего заявления, Накахара уйдет в себя. Нет, телом он будет все в той же палатке, однако разум будет блуждать где-то далеко. В каком-то собственном мире. Мрачном и наверняка холодном. Он будет слепо шагать по тернистому пути, который сам же и проложил перед собой. Чуя Накахара сложный человек. Его душа похожа на темный лабиринт, переполненный опасными ловушками и загадками. По нему можно блуждать бесконечно, в надежде отыскать выход, а в итоге потеряться и забыть первоначальную цель. Даже сейчас направляясь в его палатку, Дазай не был уверен, что будет услышан. — Не в твоем духе ложиться так рано. Он прошмыгнул в палатку и опустил вниз москитную сетку, чтобы мошки и комары не залетели следом. Ответом ему послужила тишина. Накахара, укрывшись тонким одеялом, не шевелился. Дазай по дыханию мог понять спит он или нет. И сейчас Чуя определённо лежал с закрытыми глазами, в надежде, что Осаму оставит его в покое. Их окружала тишина. Нарушало ее лишь тихое жужжание комара над головой. Дазай резко вздернул руку и сжал кулак. Жужжание прекратилось. Однако стоило ему удовлетворенно хмыкнуть, как раздражающий писк вновь повторился. Перед палаткой замельтешила чья-то фигура и погасила небольшой костер. Без привычного для слуха треска огня стало невыносимо тихо. Пока кто-то из ребят не потушил его, Дазай не замечал даже свет, тускло отливающий через москитную сетку. На мгновение он застыл, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Прожив столько времени вместе, они без проблем могли узнать друг друга даже по дыханию. Походка медленная, слегка вразвалочку, наверняка принадлежала Рюноске. Дазай не мог не улыбнуться мысли, как сильно они сблизились за прошедшие недели. Ничего из этого не было запланировано и не входило в его планы. Беседа с Рюноске, затем с Ацуши, а теперь и с Чуей. Он не любил долгие душевные разговоры, в особенности искать слова поддержки и кого-то приободрять. Тем не менее, эти три человека были ему дороги, как бы сильно порой он не отрицал очевидное. — Я знаю, что ты не спишь, — Осаму стянул тяжёлые берцы, небрежно отшвырнул их в сторону и сел перед Накахарой, водрузив руки на согнутые колени. Из-под одеяла торчала лишь рыжая макушка. Дазай потянулся к нему рукой но, вдруг передумав, вернул ее на свое колено. Может, Чуе будет легче говорить с ним, если не будет видно его лица? Дазай заерзал на месте, оттягивая ворот черной футболки. В палатке было душно. Комар все еще жужжал над ухом, словно издеваясь. Он звонко шлепнул себя по щеке и тихо выругался. Снова мимо. Ловкий ублюдок, подумал Дазай, пытаясь отследить место звука, чтобы расправиться с ним раз и навсегда. И с четвертой попытки удача улыбнулась ему. Забыв о первоначальной причине своего визита, он принялся злобно раскатывать темный комок меж пальцев. Чуя слабо шевельнулся и повернул голову. Осаму сидел вполоборота, слишком увлеченный своей местью и не заметил, как пристально его рассматривают уже несколько минут. В Чуе боролись два желания. Отвернуться, пока не поздно и дальше притворяться спящим. Хоть раз дать слабину, побыть искренним и поговорить. Скорбь порой становилась невыносимой. Разъедающей. Он боролся, как мог. Занимал себя поисками днями и ночами. Занимал свои мысли. Пытался думать о чем угодно, лишь бы не о сестре, за которой он не уследил. Одна часть его сознания упорно твердила, что девушка давно мертва, и он лишь в силу своего упрямства и эгоизма не может принять очевидное, мучая не только себя, но и ребят, что поддерживали его из всех сил. Вторая же была уверена, что Ясу жива. Ждет его. Надеется на спасение. И пока оставались даже мизерные отголоски этих мыслей, он не мог вздохнуть полной грудью, невольно став заложником собственных сомнений. Страх порой сковывал. Приступы паники повторялись все чаще и чаще. Он не замечал, как болезненно стонет во сне, кричит имя сестры, словно раз за разом переживает один и тот же кошмар. Дазай редко оставался с ними на ночь, предпочитая слоняться по округе и выискивать новые виды инфицированных. Вернувшись в лагерь за забытой картой, он заглянул в палатку и увиденное там надолго осталось в его памяти. Он часто забывал, что Чуя обычный человек. Со своими эмоциями, чувствами, переживаниями. Однако с той ночи Дазай больше не покидал их. Едва Накахара скрывался в палатке, Осаму молча шел следом и лип к нему вплоть до самого утра, игнорируя чужое недовольное ворчание. Когда Чую вновь поглощали кошмары, Осаму не будил его. Он осторожно прижимал его к груди, медленно гладил по напряженной спине, покрывая легкими поцелуями мокрые от слез щеки и скулы. Если бы Чуя узнал, ему бы наверняка стало стыдно. Он не любил показывать эмоции, давать слабину. А узнав, как хнычет по ночам и корчится во сне, наверняка не подпустил бы к себе Дазая даже на пушечный выстрел, предпочитая вариться во всем в одиночку. — Мне даже мысли твои не нужно читать, чтобы догадаться, зачем ты пришел. Дазай протер руку о штанину и, подавив усталый вздох, повернулся. Накахара, подперев голову рукой, продолжал сверлить его взглядом. — Не мог бы ты смотреть на меня чуть более дружелюбно? — полюбопытствовал Дазай, почесывая место комариного укуса на шее. — Черт, прости… — Чуя сбросил одеяло и принял сидячее положение, потирая воспаленные от пыли и недосыпа глаза. — Слушай, насчет того, что я сказал… — Почему? — грубо перебил его Дазай, крепко сжав теплую накахаровскую ладонь в своей. Тот смерил его усталым взглядом и вновь откинулся на спальный мешок. — Мне давно следовало это сделать. Еще пару месяцев назад. Дазай собирался что-то ответить, но Чуя поднял палец, коротким жестом попросив его помолчать. Дазай поджал губу, но просьбу покорно выполнил. — Этот шаг дался мне с огромным трудом. Я даже сейчас сомневаюсь в правильности принятого решения. Мысль, что моя сестра может быть еще жива, заставляет меня сомневаться. Но наши поиски, они… — он горько улыбнулся, — это как иголку в стоге сена искать. Понимаешь? Я бесконечно благодарен тебе и ребятам за поддержку. За то, что вы молча следовали за мной все это время. Правда. Но сколько еще это продлится? Год? Два? Три? Десять? — его голос дрогнул. Дазай крепче сжал ладонь Чуи, ловя каждую эмоцию на его лице. — По крайней мере… — Пожалуйста, Осаму, — Накахара подполз к нему и обхватил его лицо руками. — Не говори ничего. Просто прими это решение. Уступи хоть раз и не спорь. Пожалуйста. Дазай долго смотрел в его глаза. Строгие, полные решимости и немой мольбы. Иногда он спрашивал себя, а верит ли сам, что Ясу жива? Но никогда не получал однозначный ответ. — Выезжаем завтра, на рассвете? — спросил он, пытаясь сменить тему. Чуя неуверенно кивнул. — Да. Держим путь в Токио. Как и планировали, — он тихо шмыгнул носом, все еще разглядывая хмурое лицо Дазая. — Может, встретим там твоих друзей. — Опять ты за старое, — Осаму взъерошил отросшие волосы, разглядывая учиненный Накахарой беспорядок. Сумка с вещами была распахнута, кипа мятой одежды валялась вокруг нее. Возле подушки стояла грязная чашка из-под чая, поодаль лежал арбалет, полупустой пузырек спирта, салфетки и кожаная кобура. — Я ведь столько раз уже извинился. У нас были не такие… отношения. Накахара сел ближе к выходу, глядя на погасшие угли через москитную сетку. Ацуши, спящий в палатке напротив, что-то пробормотал во сне, затем перевернулся набок. Рюноске спал в обнимку с одеялом, слегка приоткрыв рот. Раньше они оставляли больше пространства между палатками, но после нескольких нападений инфицированных, решили держать друг друга в поле зрения. — Зато у нас нет даже таких, — вырвалось с упреком, прежде чем он успел подумать о сказанном. Дазай застыл каменным изваянием. Чуя в ужасе прикрыл рот ладонью, чувствуя, как шея и уши горят от стыда. На несколько мгновений воцарилась неловкая тишина. Осаму вновь оттянул ворот футболки и облизал сухие губы. Накахара намеренно не отводил взгляд, понимая, что как только сделает это, проиграет окончательно. А в душе оставалась толика надежды, что Дазай не разглядит его горящее от стыда лицо в темноте. Как он мог ляпнуть подобное? Какой дьявол в него вселился? — Я думал… — прошептал Дазай сиплым голосом. Помолчав секунду, он прочистил горло и вновь заговорил. — Просто… Я не докучал тебе и не лез со всем этим, потому что… Блять, — он протер влажную шею, нервно облизал губы и взъерошил волосы. — Я хотел дать тебе время. Столько всего произошло за эти несколько месяцев. — Ты можешь не оправдываться, — ответил Чуя, опустившимся до едва различимого шепота голосом. — Мне всегда хочется прикоснуться к тебе. Но я понимаю, что сейчас не самое подходящее время. И… душой ты все равно будешь не со мной, — Дазай вперил взгляд на свои руки, нервно комкающие карман на брючине. — Я не помешан на сексе, Чуя. Если вдруг ты переживаешь об этом. Мне достаточно одного твоего присутствия. Чуя молчал долгую минуту, о чем-то раздумывая, а затем залился тихим хриплым смехом. Дазай удивленно посмотрел на него, не понимая, что стало причиной внезапного веселья. — А что, если мне… недостаточно? Может, иногда мне хочется, чтобы ты ко мне прикоснулся?

***

05:00 Запись №49 Утро бледное и мглистое. Пахнет влажной землей и гниением. Не люблю ранние подъемы. От них мне всегда становится тревожно. Но будет болтать. Для этой страницы у меня более интересная заметка, нежели моя утренняя хандра. Мы едем дальше. Мы сдвинулись с мертвой точки. Ацуши Накаджима.

Ночь была светлая, прохладная и звездная. На фоне серого неба бурой полосой вырисовывались высокие деревья. Слабый ветер медленно раскачивал их. Тихий шелест листьев, лесной воздух и потухшие угли вызывали двоякие чувства. Чего-то необратимого и волнующего. Словно мы перевернули очередную страницу нашей жизни, а теперь двигаемся дальше, оставив за плечами необъемный груз пережитого. На восходе из густого тумана всплывало красное солнце. Что стало для меня очередной причиной для дурного настроения и ожидания чего-то скверного. Осаму не ошибся, когда сказал, что я намного депрессивнее, чем хочу казаться. Мне не понять, каких усилий Чуе стоило это решение, но теперь и я не хочу лажать. Мы встали на новый путь, и нет смысла оглядываться назад. Я не знаю, что ждет нас в Токио. Возможно, спасение. Возможно, неминуемая гибель. С уверенностью могу сказать, что это слово больше не пугает меня. Жизнь странная штука. Порой ужасно утомляющая. Я утомился. Остальные тоже. Может, нам всем пора на покой? Я думал, что все будут собираться в путь с азартом и нетерпением, но ранним утром лицезрел их мрачные лица и некоторое смятение. Мы правда расстаемся с Ясу. Она останется в нашей памяти. Ее образ, голос, смех. Но ведь воспоминания тускнеют со временем. Это грустно. Иногда я тоже боюсь стать чьим-то воспоминанием. Серебристый форд поджидал нас на обочине. С машинами в последнее время приходилось тяжко. В немой тишине мы закинули вещи в багажник, расселись в салоне. Внутри было душно. Пахло бензином и чем-то сладким. Над головой раздражающе жужжала муха. После нескольких ленивых попыток ее схватить, мы просто открыли все окна, в надежде, что она вылетит сама. Осаму молча сел за руль. Чуя занял место напротив. Мы с Рюноске умостились сзади. Кондиционер не работал, радио тоже. Чуя порылся в бардачке и вытащил несколько старых газет, бегло пробегаясь глазами по выцветшим строкам. Осаму сжимал руль пальцами и нервно облизывал губы, словно собирался что-то сказать, но никак не решался. Рюноске быстро заметил его рассеянность и справился в чем дело. Тогда уже и Чуя поднял на него любопытный взгляд. — Мне хотелось кое-куда заехать на обратном пути, — сказал он, обхватив руль до скрипа. — Куда именно? — спросил Чуя. — Это одна из точек на карте, где мы были раньше… — И что ты хочешь там найти? — осторожно спросил Акутагава. Осаму вновь облизал губы. Он всегда так делал, когда нервничал. — Одну девочку, — прошептал он. Это была всего секунда, пожалуй, мгновение, но пристально глядя на него через зеркало дальнего вида, я уловил легкий оттенок стыда на его лице и… сожаления? Чуя закинул газеты обратно в бардачок, громко захлопнул его и откинулся на спинку мягкого сидения, заведя руки за голову. — Это та инфицированная? — спросил он, глядя прямо перед собой. И тут я вспомнил ее. Это крохотное дитя в оборванном красном платье. Помнится, когда мы были в отряде Федора, она частенько ходила за ним тенью. Смотрела пристально, изучающе, никогда не теряла его из поля зрения, однако подходила лишь тогда, когда рядом с Осаму не оставалось ни души. Неужели Дазай проникся к ней чувствами? К этому инфицированному ребенку? Разумному ребенку. — Да. Она. — Где именно ты ее оставил? Как давно? — На заброшенном заводе… — его голос дрогнул. Он оторвал пальцы от руля и принялся потирать руки друг о друга. — В тот день, когда мы впервые столкнулись с той тварью в контейнере. — Так это было… — Рюноске нахмурился, задумчиво почесывая лоб. — Больше года назад. Разве нет? Дазай неуверенно кивнул. В машине повисла гробовая тишина. Мы незаметно переглядывались, затем отводили глаза в сторону. У всех троих в голове крутился один вопрос, но никто не решался озвучить его. — Ты ведь понимаешь, что спустя почти… — Чуя сложил руки на груди, сканируя Дазая глазами. — Почему не забрал ее сразу? И с чего ты решил, что она еще там? Дазай, не выдержав пристальный взгляд Накахары, отвернулся к окну. — Я начал привыкать к ней, — его голос звучал ровно, но всем было понятно с каким трудом ему это дается. Дазай странный человек. Не поддающийся логике. Какому-либо объяснению. Все, что он делает — странно. Полагаю, эти двое со мной охотно согласились бы. Тем не менее его слова для нас троих стали пищей для размышления. Однако сейчас было не самое подходящее время, чтобы рефлексировать. Нам предстоял долгий путь. С трудом убедившись, что этому парню можно доверять, я не хотел прийти к обратному мнению. — Что в этом плохого? — спросил Чуя, выдержав небольшую паузу. Он выглядел спокойным и на удивление собранным. Нет, я не ждал слез, депрессии и самобичевания. Спустя долгие месяцы, он принял нелегкое решение оставить поиски сестры. И это непоколебимое спокойствие на его лице тревожило меня. — Она зараженная, Чуя. Ты не понимаешь? — Дазай повел рукой в воздухе и громко выдохнул. — Ее тело разлагается. Я не хотел за этим наблюдать. — И решил поступить как трус, бросив ее там, — заключил Чуя. — Да… — согласился Дазай. — Именно так. — Я думаю, это не займет много времени. К тому же, — он повернулся назад и слегка кивнул нам, — мы ведь никуда не торопимся, верно? Торопиться нам было некуда. А если быть откровенным, поездка в Токио была самой большой ложью, которой мы пичкали себя с самого первого дня. Когда есть цель, хотя бы какая-нибудь, становится чуточку легче. Этот мир давит не так сильно. Каждое утро, открывая глаза, я спрашивал себя, зачем ты проснулся? Зачем прилагать столько усилий? Ради чего ты пытаешься выжить? Сегодня может укусить инфицированный. Завтра — застрелить кто-то из вражеской группы. Можно упасть в яму с инфицированными и последние минуты своей жизни потратить на сожаления. Можно радоваться плитке шоколада, полупустой банке кофе и любимому рамэну, найденному где-то под пыльными полками в супермаркете. Можно ругаться с друзьями каждый день, глубоко в душе испытывая жгучую боль от своих же слов, но остановиться трудно. Потому что, все вокруг давит и порой жизненно необходимо выплеснуть эмоции. Мы так хороши в выживании или нам крупно везло все это время? Токио — наша цель. Нам нужно за что-то цепляться, чтобы по утрам открывать глаза. Но что с нами будет потом? Что с нами станет, когда мы достигнем цели? Чуя прав. Нам некуда торопиться.