Пока дышу, надеюсь

Все чаще мне кажется, что его глаза способны заглянуть в человеческую душу. Прошу, если истина тебе известна, не говори о ней вслух… Р. Акутагава.

***

Дома чернели на фоне пурпурного зарева. Вороны сидели на гниющих дранках, хлопая огромными черными крыльями. Моросивший с обеда дождь вновь усилился, жаля кожу холодными каплями. Дазай и Накахара молча сидели на крыльце. Каждый думал о своем. Осаму опостылели пустые разговоры, и он намеревался, как можно скорее попрощаться и уйти. Ясу будет злиться, возможно, возненавидит его, но он не давал ей никаких обещаний. Вот уже третий раз он собирался с духом, чтобы начать разговор, но, едва открыв рот, замолкал. Грубая речь Накахары не изменила его чувств. Однако привязанность и любовь Осаму проявлял по-своему. Отец тоже любил мать, думал он, но это не помешало ему оставить ее на несколько лет. В детстве Дазай прочитал много любовных романов, не предназначенных для глаз ребенка. У матери их было много, и она не утруждалась прятать их. Поздними ночами он взбирался на кровать, накрывался простыней и, боясь быть пойманным, медленно открывал книгу, дергаясь от малейшего шелеста страниц. Грязные описания сексуальных утех он быстро пролистывал, желая как можно скорее вернуться к романтическим моментам, где один герой преданно любил другого. Он надеялся, что однажды и сам встретит человека, ради которого прыгнет под колеса, заслонит собой от удара меча и вынесет возлюбленную на руках из горящего дома. Иногда он наблюдал за отцом и матерью, пытаясь уловить хотя бы толику любви в их глазах, но видел только отрешенность. Не такие ли как его мать пишут эти книжонки, думал он. Одинокие женщины, которым не хватает любви, застрявшие в своих фантазиях и живущие одним воображением. Дазай устыдился, что подобное могло ему нравиться. Возможно, в этих книгах он видел героя, которым никогда не смог бы стать сам. Он был сыном своего отца. Холодным, расчётливым, отрешенным и бездушным. Он не любил говорить о своих чувствах и не любил, когда в них копались другие. Дазай искренне любил Чую Накахару, но мог легко уйти и унести эту любовь с собой. Она бы грызла его изнутри, пожирала бы словно червь, но Дазай никогда не понял бы, откуда исходит эта боль. Кто является ей причиной. — Как думаешь, почему отец женился на моей матери? Чуя на миг опешил от его вопроса. — Раньше твоя мать была другой. Дазай поднял голову. Где-то далеко впереди горели дома. Огонь бил по крышам горячими алыми крыльями и даже дождь был не в силах усмирить его. Дазай мазнул взглядом по рюкзаку, лежавшему у его ног и, зацепив ремешок пальцем, закинул на плечо. Опираясь руками на колени, он тяжело поднялся с лестницы и посмотрел на ворон, мокнущих под дождем. Накахара молча наблюдал за ним. Дазай спустился с крыльца, прошел через весь двор, ступая по грязевым лужам, и приоткрыл калитку. Он надеялся попрощаться с Ясу перед уходом, но судьба, видимо, распорядилась иначе. — Осаму, — тихо позвал Чуя. Дазай не обернулся. Деревянная калитка глухо ударилась о стенку. Дождь барабанил по крыше, вороны громко кричали, встревоженные пожаром. — Осаму! — позвал он громче. Фигура Дазая медленно растворялась в темноте. Он слышал, но почему-то не оборачивался. Накахара смотрел ему вслед и сердце его бешено заколотилось. Волна слабости обволокла его тело, конечности, казалось, сделались мягкими и неповоротливыми. Его охватил страх от одной мысли, что Осаму вот-вот исчезнет в этом чертовом тумане и больше никогда не вернется. Вот, значит, как бывает, если два упрямца столкнутся лбами. Катастрофы не избежать, если один из них не наступит на глотку собственной гордости. И Чуя был не прочь наступить на нее, если это поможет ему вернуть Осаму. Ведь сказанных слов ему уже точно не воротить. Накахара сбежал вниз по ступеням и побежал через двор, шлепая босыми ногами по холодным лужам. Он смотрел только вперед, боясь упустить Дазая из виду. Иногда ему казалось, что он его почти потерял, но судьба была благосклонна к нему. — Осаму! — закричал он, перепрыгивая через ямы и рытвины. Острые камни впивались в ноги, дождь хлестал по лицу, но он боялся закрыть глаза, боялся моргнуть. — Осаму! — крикнул он, и бросился вперед, поймав его обеими руками. Лишь почувствовав дазаевское тело в своих руках, он тяжело задышал и закрыл глаза. Легкие горели, воздуха катастрофически не хватало. Ему казалось, что он не видел Дазая вечность, хотя с их разлуки прошло не больше десяти минут. — У вас это семейное? — спросил Осаму, опустив взгляд на его босые ноги. Чуя устало улыбнулся, уткнувшись лбом в его шею. — Мне страшно, Осаму, — прошептал он. Дазай хотел обернуться, но Чуя крепче вцепился в него. — Прошу, не смотри. Иначе я не смогу сказать то, что собираюсь. Дазай кивнул. Накахара какое-то время молчал, собираясь с мыслями. Ему всегда тяжело давались подобные беседы. Он бегло огляделся и облизал посиневшие от холода губы. Они находились на придорожье, напротив старой заправки. Возле колонки стояла машина, капот которой покрылся ржавчиной от обильных дождей. На крыше заправки зияла огромная дыра, и Чуе стало любопытно, что могло эту дыру на ней оставить. Он закрыл глаза и сцепил пальцы в замок на животе Дазая. — Я не такой сильный, каким пытаюсь казаться. — Знаю, — тихо ответил Дазай. Губы Чуи дрогнули. — Я не помню, когда высыпался в последний раз. Полночи я ворочаюсь в постели, думая о всяком… — он шмыгнул носом. Ноги мерзли на холодной земле, однако он не хотел отпускать Дазая даже на секунду, чтобы спрятаться от дождя под крышей. — Проснувшись, я снова начинаю думать: умрет ли кто-то из нас сегодня, получит ли рану, будет ли укушен, похищен или еще что похуже. Я постоянно волнуюсь о Рюноске. Страшно беспокоюсь, когда отправляю его куда-то. У него же, блять, нет руки. Он слабее всех нас. Но как я могу сказать ему подобное, не задев его гордость? Я вижу, как изменилась Ясу. И не описать словами, как мне жаль, что это случилось при таких обстоятельствах. Я смотрю на нее и злюсь. Злюсь на себя, Осаму, потому что я никчемный брат, который не смог защитить ее, — Чуя поджал губу. — Мне страшно, когда ты уходишь один. Я боюсь, что однажды ты сорвешься и снова попробуешь человека. Ты обещал этого не делать, но как бы я не хотел тебе верить, у меня не получается… Ты предал мое доверие, когда изменил мне. Я каждый ебаный день, как в аду, потому что постоянно боюсь потерять всех вас. Чуя судорожно вздохнул. Ледяные пальцы вцепились в дазаевскую футболку. — Но сколько бы я не злился, я уже не могу без тебя. Не могу тебя отпустить… Дазай осторожно расцепил пальцы на своей груди и повернулся, не выпуская его холодные руки из своих. — Прости, — быстро протараторил Чуя, прежде чем Дазай успел ответить. — Прости меня за те слова. Я жалею, что погорячился. Я был груб. И отныне постараюсь держать себя в руках. Такого больше не повторится. Осаму долго всматривался в его лицо бесстрастными глазами. — Это повторится. И еще не один раз. Ты не контролируешь свой язык, когда злишься, — он поймал руку Накахары и повел его в сторону, подальше от дождя. Впритык к заправке стоял минимаркет. Панорамные окна были разбиты, снятая с петель дверь валялась у входа. С другой стороны стояла небольшая будка, где прежде принималась оплата за топливо. Дазай не раздумывая направился к будке. Она была нетронута, а окна и двери были целы. Наличные давно никого не привлекали. Он потянул на себя дверь, та отворилась с противным скрежетом из-за ржавых петель. Переглянувшись, они шагнули в темноту. Чуя полез в карман за зажигалкой, Дазай же стоял неподвижно, разглядывая обстановку. Прежний хозяин, видимо, проводил в этой конуре большую часть своей жизни и потому обставил ее с комфортом. У дальней стенки стоял небольшой серый диванчик, покрытый пылью. На левом подлокотнике торчал поролон, на правом лежал клетчатый плед. Стены были обклеены полосатыми обоями, однако от сырости половина свисала до пола. В углу над потолком висел маленький телевизор, и Дазай подумал, посмотрит ли он когда-нибудь его снова. Ребенком он боготворил супергероев и никогда не пропускал ни одного сериала с их участием. Чуя знал о его любви к выдуманным героям, и редко упускал возможность пожурить его. Дазай, зная, что Чуя не увидит его в темноте, позволил себе ностальгическую улыбку. — Я оставил зажигалку в доме, — сказал Чуя, медленно расхаживая по комнате, боясь что-либо задеть. Ковер под их ногами был старый, выцветший, а доски под ним скрипели от каждого шага. Дазай наклонился над столом и принялся выдвигать один ящик за другим. Чуя за его спиной громко выругался, ударившись мизинцем о ножку стула.  — В следующий раз подумаешь головой, прежде чем нестись куда-то без обуви, — буркнул Дазай. — Я бежал за тобой, — ответил Чуя. Осаму тем временем нашел, что искал. Свеча и коробок спичек лежали в нижнем ящике. Спустя минуту комната озарились светом, и Чуя присвистнул, разглядев обстановку. — У моего дедушки был такой же ящик. Правда, висел у него в гараже, — Накахара, пытаясь скрыть нервозность, принялся расхаживать по комнате. — Пульт от него он давно потерял и потому каждый раз просил меня переключить канал. Дазай не утруждал себя поддержанием беседы. Он стоял, точно каменное изваяние, вперившись взглядом в маленький огонек над свечой. Руки Накахары осторожно обхватили его поперек талии, холодный нос уткнулся ему в шею. У них точно одна привычка на двоих, подумал Дазай. — Осаму, скажи… — голос Чуи звучал приглушенно. — Если бы я не побежал за тобой, ты бы действительно ушел? — Да, — ответил он. — Ты любишь меня? — спросил он с горечью. — Да, — вновь повторил Дазай. — Тогда я совсем тебя не понимаю. Чуя выпустил его из объятий и сел на диван, спрятав лицо в ладонях. Осаму повернулся, но долго не решался подойти к нему. Он не знал, как его утешить. Не знал, что должен сказать. Он прочитал так много любовных романов, но теперь стоял точно вкопанный, не в силах подобрать нужные слова. Любовь можно унести с собой. Это просто чувство. Что-то невидимое, абстрактное, не имеющее физическую форму, так он считал. Любовь можно унести с собой, пока она не померкла. В точности как у отца и матери. И он унес бы свою любовь к Чуе, пока эта чума не перекинулась и на них. — Я не умею выражать свои чувства, — прошептал Дазай, разглядывая обои, которые были ему совсем не интересны. Их тени плясали на стенах, огонь слабо колыхался от легкого ветра, продуваемого сквозь щели в окне. Внутри было тепло и по-своему уютно. — Я мог бы тебя научить, — ответил Чуя, тихо шмыгая носом. — Ты сам в этом плох, — он медленно сполз вниз и обхватил колени руками. — Тогда давай учиться вместе? Они одновременно подняли головы. Пару мгновений стояла неловкая тишина, а затем они смущенно заулыбались и отвели глаза в сторону. Они были знакомы так давно, однако в этой крохотной пыльной комнатушке, при свете одной тусклой свечи, чувствовали себя так, словно знакомятся впервые, делая маленькие неуверенные шаги навстречу друг другу. Чуя подвинулся в сторону, приглашая Дазая сесть рядом. Тот поднялся с пола, но прежде чем сесть, раскрыл плед, лежащий на подлокотнике, и накрыл им ноги Накахары. Дождь то стихал, то обрушивался с новой силой. Инфицированные блуждали по округе и некоторые из них, привлеченные светом в окошке, прислонялись к грязному стеклу, пытаясь его прокусить. Под столом валялся закупоренный штоф, внутри, судя по запаху, был коньяк. Дазай быстро потерял к нему интерес. Он никогда не любил спиртное. На этой заправке наверняка жил одинокий человек, без семьи и без родственников. Уж слишком обжито было это место. Голова Чуи опустилась на колени Дазая. Внутри маленькой будки повисла тишина. Осаму лениво перебирал волосы Накахары, прислушиваясь к шуму снаружи. Ребята наверняка о них беспокоятся, подумал он, следовало прихватить с собой хотя бы рацию. В окно потянуло слабым запахом петрикора, огонек слабо дернулся. Инфицированные карябали ногтями стекло и бились лбами, в попытке прорваться внутрь. Чуя задумчиво жевал эглеты, разглядывая пыльную лампочку на потолке. — Так и будем молчать? — справился он. — Здесь и сейчас мы должны во всем разобраться. Дазай ничего не ответил и Чуя подумал бы, что он заснул, если бы не пальцы, мягко перебирающие его волосы. — Хорошо, — наконец произнес он, угрюмо ковыряя ногой облезлый ворс на ковре. — Почему ты шарахаешься от меня, как от прокаженного? Каждый день я теряюсь в догадках. То ли ты меня любишь, то ли боишься. А может, все сразу? Может, я неприятен тебе? Может, мои глаза отталкивают тебя? Ты часто говорил, как они омерзительны. И тут не поспоришь. Иногда я сам себе противен. — Чуя открыл было рот, но Дазай приложил палец к его губам. — На нас много дерьма свалилось за эти два года, и я пытался быть терпеливым. Но сейчас Ясу с нами, Белки почти перебиты. И я устал находиться в подвешенном состоянии. То твое признание… в лесу, — он покарябал щеку ногтем и отвел глаза в сторону, — могло быть спонтанным и необдуманным. И если это так… — То что? — спросил Чуя, с угрозой в голосе. — Уйдешь от нас? — Да, — не задумываясь ответил он. Накахаровский кулак ударил его в скулу, прежде чем он успел уклониться. Тряхнув рукой, Чуя вновь лег на его колени, словно ничего не случилось. Осаму растерянно потер лицо. — Вечно ты так. Для тебя есть только черное и белое, а смотреть шире ты упорно отказываешься. Знаешь, иногда мне хочется так тебя поколотить. Дать промеж этих желтых глазищ, небось, лучше соображать начнешь, — Чуя фыркнул и перевернулся на спину. Дазай выглядел как обиженный ребёнок. И как только он умудряется выглядеть одновременно столь невинным и устрашающим, подумал Накахара, поглаживая пальцем его покрасневшую скулу. — Хочешь знать правду? Хорошо, получай. Меня злит… нет, это слишком мягко сказано. Меня трясет от одной мысли, что ты готов так легко от нас отказаться. И сегодня ты это в очередной раз доказал. Ты не имеешь права говорить мне о безразличии, Осаму, когда сам поступаешь так по-свински. Я не шарахаюсь от тебя, черт возьми, я, блять, просто не хочу того же дерьма, что было у тебя с Федором. Я не смогу причинять тебе боль. Не смогу быть с тобой грубым в постели. Тебе ведь такое нравится, да? Рука Дазая резко замерла в его волосах. — Что… — прошептал он осипшим от удивления голосом. — Повтори-ка, что там мне нравится? — Хочешь сказать, что нет? — огрызнулся Чуя. — С хера ли ты бегал тогда к нему каждую ночь? Может, член у него, блять, особенный?! — Боже. — Дазай закатил глаза. — Наверное, когда я умру, твоя речь над моим надгробием будет звучать примерно так: этот сукин сын изменил мне тридцать лет назад! Чуя побагровел от злости. Он вновь замахнулся, но Дазай перехватил его руку, однако от удара в пах он уклониться не успел. Скривившись от боли, он упал на ковер, зажав руки меж колен. — Грязный трюк, Чуя… — прохрипел он, глотая ртом воздух. — И поделом тебе. Я, мать твою, единственный, кто борется за наши отношения. А ты… да ты просто гандон! Вот ты кто! Дазай с трудом приподнялся, придерживаясь одной рукой за край дивана. Он тяжело дышал, его глаза и лицо покраснели. Он повалился на диван спиной, вновь накрыв пах руками и глухо застонал от боли. — Я хотел уйти из-за вас, — застывшим взглядом он уставился в потолок. — То, как парни порой смотрят на меня… это неприятно, Чуя. Ты твердишь, что мы команда, но я не чувствую себя ее частью. Я словно белая ворона среди вас. Ацуши наблюдает за мной, словно за лабораторной крысой и думает, я не замечаю. Рюноске шарахается от меня, как от прокаженного, стоит на моей одежде появиться хотя бы капле крови. Ты отталкивал меня два года. И вот однажды я подумал, может, никаких чувств и не было? Что, если твое признание действительно было спонтанным и теперь ты о нем жалеешь? Вот почему я хотел вернуться к Федору. Там никто не смотрит на меня, как на монстра. Чуя, прислонившись спиной к дивану, сидел с низко опущенной головой. В тишине слабо потрескивал огонек. Инфицированные то ли устали карябать стекло, то ли нашли другую добычу. Увидев под столом хрустальный штоф, Накахара поддел его ногой, притянул к себе и откупорил крышку. Резкий запах коньяка ударил в нос. Он поморщился и отложил его в сторону. Только идиот стал бы напиваться, когда вокруг блуждали толпы инфицированных. — Знаешь, почему мы сидим тут и выясняем отношения, спустя почти два года? — спросил он, нервно сдирая остатки ворса с ковра. — Потому что никто из нас над ними не работал. Мне так погано, и я не понимаю из-за чего больше. Из-за того, что я чуть тебя не потерял или из-за того, что довел ситуацию до такого, что тебе, черт возьми, комфортнее рядом с Федором, чем со мной! — Чуя… — Помолчи, — Накахара сжал челюсти в гневе. — Мы разберемся во всем прямо здесь и сейчас. Дазай обеспокоенно заерзал на месте. — Я повторю эти слова снова, чтобы отныне они не казались тебе спонтанными. Я люблю тебя. Наверное, любил еще со школы. Но тогда я был слишком горд и упрям, чтобы признать это. — Я думал, тебя привлекали только женщины в возрасте, — мягко пожурил Дазай, вспомнив, как Накахара частенько бегал к соседке по ночам. — По крайней мере, я не дрочил на комиксы, — раздраженно парировал он. Осаму безразлично пожал плечами. — Послушай… — Чуя встал на колени, облокотившись плечом о подлокотник дивана. На улице сделалось еще холоднее. Клетчатый плед, всеми позабытый, валялся где-то на полу. Свеча медленно догорала, и свет ее становился тусклым, принимая оттенки бирюзового. Воск застывал вокруг старых окурков, кромка стакана почернела от дыма. Накахара, казалось, молчал вечность, прежде чем продолжить. — Я бы хотел сказать, что теперь многое изменится, но это не так. Я не могу заставить их смотреть на тебя иначе. Но пробовал ли ты хоть раз взглянуть на ситуацию под другим углом? С их стороны? Рюноске остерегается всего, что ты делаешь, потому что до усрачки боится тебя потерять. Ты думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит? Думаешь, я настолько слеп, что не замечаю его чувств? Он не задумываясь бросит всех нас и пойдет за тобой, что он и доказал совсем недавно. Свеча погасла в мгновение ока, и комната погрузилась во мрак. Напоровшись локтем на ржавый пружинный блок, торчащий из дивана, Чуя дернулся. Дазай схватил его за руку и потянул на себя. Оба молчали, глядя в темноту. Осаму пытался представить, как выглядел хозяин этого места. Наверняка, ему было где-то за шестьдесят, и он годами пребывал в одном перманентном состоянии, то ли стресса, то ли одиночества. Об этом говорили распиханные по всем стаканам и бутылкам бычки, старая мебель, полосатые обои, маленький телевизор с вбитыми внутрь кнопками и ворсовый ковер, повидавший больше мусора, чем бак для отходов снаружи. — Мне нравятся твои глаза, — прошептал Чуя. — Да черт с ним. Раз позориться, то по полной. Помнишь тот день, когда я вернулся за тобой? — Когда ты держал меня под дулом пистолета и грозился убить? — Когда ты водил всех нас за нос и притворялся слепым! — Но я правда был слеп, — возмутился Дазай, за что тут же получил легкую оплеуху. — Уже не важно, — сердито ответил Чуя. — Я хотел сказать совсем другое. Помню, как вошел в гостиную и увидел тебя. Твои глаза… я просто не мог оторваться от них и поэтому мотал круги вокруг ебучей софы. Я сказал, что твои глаза омерзительны, но никогда так не думал. Дазай отвернулся, пытаясь спрятать улыбку. Чуя хрипло засмеялся, схватившись за волосы. — Работа над отношениями оказалась гораздо тяжелее, чем я предполагал, — он шмыгнул носом, поджав под себя босые ноги. — Эй, Осаму? Ты ведь понимаешь, что ребята и дальше будут вести себя, как придурки? — Понимаю, — ответил Дазай. — Ацуши не считает тебя монстром. Никогда не считал. Войди в его положение. Страх — естественная реакция. Но она давно прошла. Мне тоже было страшно, когда я впервые увидел твою регенерацию. Тем не менее я сейчас сижу тут, рядом с тобой. Федор говорил, что помимо вас есть другие совершенные и нам нужно знать, как с ними бороться. Вот откуда исходит любопытство Ацуши. Несмотря на разногласия, мы сумели прижиться, привыкнуть друг к другу, стать командой. Идеальных отношений не существует. Ибо человек несовершенен и склонен допускать ошибки. Но над ними можно работать, — Чуя крепко сжал его руку. В комнате было темно, но он отчетливо видел яркие желтые глаза напротив. — Давай попробуем еще раз, Осаму? — И мы будем откровенны друг с другом? — Всегда. — Будем сдержанны и терпеливы? — с сарказмом спросил Дазай. — Не все сразу, — Чуя похлопал его по плечу. — Не все сразу.

***

Под хлещущим в лицо дождем, они перебежали улицу, перепрыгивая через вздувшиеся ручьи. Птицы сидели, нахохлившись на крышах домов, мокрые и недовольные. Ветер швырял по округе палые листья и мусор. Крысы, при виде людей, прятались за мусорными баками, собаки убегали, жалобно скуля. В небе сверкнула молния, осветив светом небольшую улицу. Дазай, сбросив капюшон, остановился напротив пиццерии. Стеклянную дверь снаружи подпирала балка, внутри были заперты инфицированные. Он отступил назад, угрюмо разглядывая трещины в асфальте под ногами. — Ты можешь представить, какой раньше была эта пиццерия? — Могу, но разумнее этого не делать, — ответил Чуя. — От запаха пиццы, пусть даже воображаемого, у меня потекут слюнки, а потом слезы. Ты нашел кого-нибудь? — Ясу была права. Они ждут Кессиди где-то на окраине. Здесь никого. В его голосе сквозило раздражение. Бесконечные дожди изрядно всем надоели. Туман застилал обзор, от шума дождя можно было не услышать приближение инфицированных. Накаджима и Рюноске намеревались отправиться с ними на поиски людей Кессиди, и всех удивило, что воспротивился этой затее Осаму, а не Чуя. Дождь то моросил, то лил с такой силой, из-за чего приходилось идти с низко опущенной головой. Если даже Осаму порой не мог вовремя расслышать посторонние шаги, как должны были защищаться остальные в случае опасности? Дождь бился о крыши домов, стекла, мусорные баки, машины, создавая огромную мешанину звуков, от которых голова шла кругом, а нервы становились точно мыльный пузырь. — Почему ты не сказал Ясу, куда мы идем? — спросил Дазай. Они прошли мимо пиццерии и завернули за угол. Их встретили узкие улицы, крытые сланцем дома, темные окна с выступающими парапетами и гниющие мешки мусора. Осаму от резкого запаха пошатнулся и наверняка свалился бы на землю, не подхвати его Накахара под локоть. — Что с тобой? — спросил он обеспокоенно. Дазай мягко высвободился и поправил сползший с плеча рюкзак. Последние несколько дней он всюду носил его с собой, словно держал внутри нечто ценное. — Я в порядке, — отмахнулся он. Ответ Накахару не удовлетворил. Он до боли стиснул его руку и сощурил глаза, в медленно нарастающем раздражении. Дазай тяжело выдохнул. — В последнее время мне тяжело воспринимать звуки. — Это как? — спросил он. Дазай, разминая руку, пошел вперед. Чуя последовал за ним. — Трудно объяснить, — подпрыгнув, он схватился за железные навершия на каменном заборе и перепрыгнул на другую сторону. Когда Накахара поравнялся с ним, он продолжил. — Представь, что у тебя в голове стоит фильтр, позволяющий находить один нужный звук, среди тысячи остальных. — Это вообще возможно? — удивился он. Чем дальше они отходили от центра, тем хуже становились дороги. Асфальт был потрескавшийся, где-то вовсе раздроблен, в некоторых местах прорастала трава и сорняки. Чуе это всегда казалось печальным. Словно само время пыталось стереть все следы цивилизации. Пройдет еще несколько лет, думал он, дороги зарастут, а потом природа коснется всего остального. — Было возможным. Теперь все звуки смешиваются в голове. И этот чертов дождь никак не закончится. Он сводит меня с ума. Шум идет отовсюду. — И как давно это продолжается? — Несколько недель, — ответил Дазай. На лице Накахары заиграли желваки. — И когда ты собирался мне об этом сказать? Если вообще собирался. — Эй, ты забыл? — Осаму звонко щелкнул пальцами. В глубине желтых глаз прятался смех. — Мы сдержаны и терпеливы. Помнишь? Чуя быстро переменился в лице. — Да, на что я тебе ответил — не все сразу! Как бы Дазай не силился прочитать на карте название поселка, все было бестолку. Влага пропитала бумагу, и буквы превратились в черные кляксы. Чем дальше к окраине они отдалялись, тем скуднее становилась обстановка. Идти приходилось медленно, скрываючись, чтобы зараженные не учуяли их и не услышали шаги. Если информация Ясу была правдивой, и планы белок не поменялись, то двадцать человек должны были стоять на выезде и охранять фургон с провиантом до приезда Кессиди. Спустя час пешего пути им стало казаться, словно они очутились в каком-то захолустье. Дома теперь были не из камня, а из дерева или старого красного кирпича. С краю располагались пристройки и невысокие загоны для скота. Внутри лежали человеческие тела, сваленные в кучу и обугленные. Чуя и Дазай переглянулись. Тела были сожжены не так давно, запах гари все еще витал в воздухе. Значит, люди не покинули свои дома и продолжали жить в этом месте, несмотря на угрозу, подумал Чуя. Но что мешало им перебраться поближе к центру? Там, по крайней мере, они могли защититься внутри каменных стен. — Так вот что вчера горело, — Дазай остановился напротив сожжённого дома. Накахара смерил угрюмым взглядом отрубленные головы, нанизанные на самодельные деревянные пики. Вокруг пахло копотью, навозом и разложением. От расчлененных тел исходило зловоние, мухи кружили над ними темным облаком. Громко чмокая берцами по грязи, Чуя пошел вперед, разглядывая дома на пригорке, окружённые невысоким земляным валом. Вязкая грязь перемежалась с лужами, гравием и опилками. Дазай опустился на корточки, разглядывая глубокие следы шин на земле. Вороны, казалось, преследовали их весь путь. Они перелетали с одной крыши на другую, провожая их взглядами. Когда Осаму поднялся, одна из ворон пролетела над его головой, нагадив на плечо. Угрюмый и молчаливый доселе Накахара не удержался от смеха. Дазай потянулся к карману за платком. — Очень рад, что сумел тебя развеселить, — проворчал он. Была середина дня, но стоял полумрак. Через пару часов стемнеет и наступит очередная пакостная ночь, подумал Дазай, все еще пытаясь бороться со звуками в голове. Вдруг раздался громкий визг. Они помчались вперед, ловко перепрыгивая через глубокие лужи. Наконец добежав до загона, они остановились, тяжело дыша от быстрого бега. Деревянная калитка была распахнута. Инфицированные внутри раздирали зубами свинью, и она визжала почти человеческим голосом. Дазай, заметив странный вид одного из зараженных, перехватил руку Чуи, потянувшуюся к кобуре. — Не надо, — прошептал он. — Уходим отсюда. Накахара быстро сообразил, что так обеспокоило Дазая. Плечи и спина инфицированного были покрыты огромными вздувшимися волдырями. Осаму как-то приходилось сталкиваться с этим видом, и последствия были не самые приятные. Когда дома остались далеко позади, он вновь извлек карту из кармашка рюкзака и попытался прочитать ее. — Напомни мне в следующий раз взять новую карту, — буркнул он. — Мы оба об этом забудем, как только ты уберешь ее в карман, — ответил Чуя потягиваясь. — Как твоя голова? Дождь перестал. — Гораздо лучше. Я подумал… — он резко замолк на полуслове. — Ты слышишь? Впереди кто-то есть. Накахара проследил за его взглядом, но ничего не обнаружил. Перед ними простиралась раскисшая дорога, на которую без боли было не взглянуть. По краям в ряд тянулись электрические столбы, сухая трава и гниющее от дождей сено. Они сошли с дороги и, пройдя несколько метров, нырнули в подлесок. Чуя отломил небольшой прутик и принялся выковыривать грязь из-под обуви. Дазай выглядел злым и раздраженным. Он бил ногой по дереву, пытаясь таким образом стряхнуть липкую грязь с подошвы. Накахара прислонился плечом к дереву и приподнял бровь, наблюдая за Дазаем. Когда он заметил на себе глумливый взгляд, резко подбоченился и сдул мокрую прядь с лица. — Мы совсем близко, — сказал он и пошел вперед, показывая путь. Чуя молча последовал за ним. Сырость опостылела и ему. В ногах неприятно хлюпало, одежда промокла насквозь. Знали бы Рюноске и Ацуши, рвущиеся идти с ними, как много приятного они упускают. Дазай тем временем ускорял шаг. Он наконец чувствовал под собой не грязь, а твердую землю, потрескивание веток, слои лесной подстилки и корни деревьев. Они прошли где-то двадцать метров и вновь повернули, чтобы не отходить далеко от дороги. Вдруг Дазай остановился, преградил Чуе путь рукой и потянул его вниз. — Впереди, — прошептал он. Они легли на сырые листья и принялись наблюдать. Белый Форд увяз в луже, четыре человека толкали его сбоку и еще двое сзади. Мотор громко заревел, и шины заскользили по грязи. Дазай смотрел на них, с досадой кусая губы, и все пытался понять, кто перед ними. Они ожидали увидеть двадцать человек, но насчитали всего семь. Судя по хмурому выражению лица Чуи, он думал о том же. Громкий взрыв хохота отвлек их. Двое, что толкали форд сзади, резко отскочили в сторону, сплевывая грязную воду. — Джимми, жирный ты кусок дерьма! Вытаскивай свою задницу и помогай толкать! Из кабины высунулась лохматая голова. Чуя резко дернулся, Дазай, опустив руку на накахаровское плечо, пригвоздил его к месту. Даже дурак понял бы, что это тот самый Джимми, о котором рассказывала Ясу. Ростом он был почти два метра, с выцветшими татуировками на руках и шее. Неряшливая с проседью борода доставала ему почти до груди. Он повернул козырек бейсболки назад и вывалился наружу с устрашающим видом. — Какие-то проблемы, Уолтер? — спросил он, вытянув пистолет из кобуры. Оружие в его огромных руках выглядело игрушечным. — Прекратите, мать вашу, пока я вас обоих не отправил к праотцам! Тадо, что с рацией? — Нет сигнала, — ответил худощавый юноша, с длинным уродливым шрамом на щеке. Голос Тадо показался Дазаю знакомым. Он долго всматривался в его лицо, пока не вспомнил. Этот юноша был разведчиком в отряде Федора, однако он внезапно исчез, после нападения Кессиди. Дрейк был уверен, что парень погиб в перестрелке, и Дазай скорбел о нем не больше минуты. Тадо всегда казался ему чудаковатым. Он был крайне стеснителен, скован в общении и при разговоре всегда смотрел в пол. Шрам на щеке, вероятно, он получил, когда Кессиди предоставил заложникам шанс показать свою преданность. Внезапно раздался женский крик. Дазай и Чуя поползли в сторону, где обзор был лучше. — Может, узкоглазая обезьяна врет? — спросил мужчина, приложив дуло пистолета к его виску. Тадо выглядел спокойным, однако огромные оленьи глаза нервно бегали от одного лица к другому. — Слышь, Тадо, как думаешь, стоит поставить тебе еще один шрам, чтобы рация заработала? — Мики, черт бы тебя побрал, убери пистолет и съеби с моих глаз. Мне осточертела твоя постная рожа! Где, блять, носит Кессиди? Если он не объявится к утру, кому-то из нас придется вернуться. — Мейсон, скажи, что ты пошутил? — Уолтер все еще протирал лицо от грязи своей клетчатой рубашкой. Весь его вид вызывал отвращение. У Уолтера отсутствовал нос, и на его месте зияла дыра. На обеих руках не доставало по два пальца, а по лысой голове тянулся шрам от шеи до лба. Было похоже, что его погрызли собаки. Джимми сплюнул под ноги Мейсону и пошел к близрастущему дереву, к которому была привязана девушка, чей крик они услышали ранее. Сжав челюсти, он замахнулся и ударил ее в живот. Она снова вскрикнула и на пару минут повисла, словно тряпичная кукла. Уолтер тем временем не оставлял попыток вразумить Мейсона. — Чувак, мы чудом ноги унесли! Эти ебучие гнильцы сожрали почти всех наших. Если ты кого-нибудь отправишь, он тоже не вернется. Надо валить отсюда, пока не поздно! — Если ты ослеп, Уолт, наша тачка стоит в луже, — огрызнулся Мейсон. — Придется разгружать половину провианта. Иначе не вытянем. — Предлагаю заставить шлюху тащить все, что выгрузим. Ведь благодаря ей половину наших перебили, — Джимми схватил ее за волосы одной рукой, а второй сорвал с нее рубашку, обнажив маленькие аккуратные груди. Она подняла на него глаза и плюнула в лицо. Все остальные громко захохотали. Лицо Джимми побагровело. Он вытащил складной нож из кармана, спешно разрезал веревки на ее руках и швырнул наземь. Девушка пыталась бежать, но едва успела отползти на полметра, как огромная туша Джимми навалилась на нее сверху. Он сорвал с нее юбку, нижнее белье и вошел одним грубым толчком. — Шлюха, — прохрипел он, крепко сжимая ее грудь. — Знаешь, как я убил твоего ребенка? Я поднял его с люльки и швырнул об стенку. Его черепушка раскололась словно арбуз. Девушка истошно закричала и Джимми, схватив ее за волосы, несколько раз ударил головой о землю. — Не слишком ли жестоко? — Мейсон, сложив руки на груди, подпирал собой машину. Уолтер пожал плечами. — Девка выпустила инфицированных. Я бы просто отрезал ей нос, а потом скормил бы псам, — ухмылка у него была такая же гадкая, как чирьи, покрывающие его рожу. Мейсон бросил на него косой взгляд. — Меня больше интересует, как сельские олухи умудрились загнать столько гнильцов в загон. — Может, это и были… Прозвучал оглушительный выстрел и Мейсон застыл с широко распахнутыми глазами. Кровь из простреленной головы Уолтера брызнула на его лицо. Тадо бросился к машине за оружием, Джимми, подтягивая одной рукой спущенные штаны, боролся с кобурой, Девушка отползла в сторону и затаилась за кустами. Дазай не хотел нападать и предлагал Накахаре выждать еще немного. Белки могли выдать местоположение второго отряда. Более того, он чувствовал поблизости зараженных. Но если раньше он мог определить по звуку их количество, то теперь эта задача казалась ему непосильной. Пугали его не столько зараженные, сколько эволюционировавшие, затесавшиеся в их ряды. А именно столь ненавистный ему вид. Ядовитые споры на их плечах вызывали рвоту с кровью, а затем неминуемую гибель. Федор потерял шестерых человек, прежде чем им пришла идея сжигать этот вид. Дазаю тоже не повезло вдохнуть споры и лишь спустя несколько дней харканья кровью, истощенный организм начал полную регенерацию. Дазай боялся, что следующим может оказаться Чуя и потому до последнего удерживал его на месте. Однако Накахара никогда не отличался большим терпением, и Осаму не оставалось выбора, кроме как последовать за ним. С людьми Кессиди они расправились быстро. Мейсону Чуя прострелил ногу, затем глаз. Тадо умер в кабине машины, с пулей в позвоночнике. Остальных взял на себя Дазай. Выжил один Джимми, которого они намеренно не трогали. Толстяк, наконец достав пистолет, выстрелил Дазаю в грудь. Тот опустил голову, наблюдая за красным пятном, разрастающемся на футболке. Когда он поднял желтые глаза, Джимми в ужасе отшатнулся. — Почему ты не уклонился? — сердито спросил Чуя, задрав его футболку. — Хотел, чтобы ты побеспокоился обо мне, — ответил он, подмигнув. Накахара, однако, его веселья не разделял, а угрюмый взгляд ясно давал понять, что позже он обязательно вернется к обсуждению его безалаберного поступка. Джимми тем временем, справившись с потрясением, нащупал пистолет на земле, но не успел им воспользоваться. Чуя ударил его прикладом ружья и прошел мимо к кустам, за которыми спряталась девушка. Он осторожно отодвинул их в сторону, но никого за ними не обнаружил. — Я говорил, что спасибо она тебе не скажет, — произнес Дазай, с опаской прислушиваясь к звукам. — Мне не нужна ее благодарность, — ответил он. Джимми зашевелился и застонал от боли, когда Чуя ударил его ногой по ребрам. Осаму, перешагнув через тело Мейсона, отворил двери кузова и присвистнул. Форд был забит консервами, военными пайками, патронами и оружием. Услышав шелест кустов и глухой хрип, он резко обернулся. Из подлеска выползла инфицированная. У нее были оторваны обе ноги, и свисала нижняя челюсть. — Эй, Чуя, — позвал он, поскребывая щеку. Так и не дождавшись ответа, он закрыл двери кузова и подошел к инфицированной. Наступив на ее шею, Дазай оторвал висящую на лоскуте кожи челюсть и поднял зараженную с земли. Чуя обратил на него внимание, лишь когда он начал привязывать ее торс к дереву, на котором еще оставались веревки от прежней жертвы. — Ты спятил… — Если скажешь, что это не гуманно, я тебе врежу. Тащи сюда этот кусок сала. Джимми испуганно смотрел на них целым глазом и гадал, что собрались делать эти двое. Он хотел бежать, но Накахара сломал ему ребро. Малейшее движение отзывалось острой режущей болью, с виска стекала кровь, заливая весь правый глаз. Он лежал в грязи и громко стонал от боли. Джимми прекрасно помнил тот день, когда они напали на людей Федора. Дазай, потеряв рассудок, не разглядел его лица среди остальных белок, однако Джим узнал его сразу. Держа заложников под прицелом, он наблюдал за боем со стороны. С тех пор Кессиди стал одержим зараженными. Он отлавливал их, стравливал друг с другом, проводил жуткие опыты, порой не жалея собственных людей, но ему так и не удалось понять, что за вид представлял собой Осаму Дазай. В тот день Джимми радовался, что чудовище заперто в клетке. Сейчас, столкнувшись с ним лицом к лицу, он не понимал, чего боится больше: безумия или осмысленности в его глазах. Пока Накахара отвлекся на разговор, Джимми, сжав челюсти и превозмогая боль, пополз к дороге, куда Чуя отбросил его оружие. Он проклинал Мейсона, что тот помер так быстро, Кессиди, за его одержимость гнильцами, шлюху, из-за которой его застали врасплох. — Далеко собрался? — донесся до него хриплый голос. Чья-то рука схватила его за ворот рубашки и грубо поволокла по земле. Вновь оказавшись возле злосчастного дерева, он впился в грязь пальцами, пытаясь перевернуться набок. Дазай и Чуя молча переглянулись. — Вставай, — раздраженно скомандовал Осаму. Взгляд Джимми упал на инфицированную, привязанную к дереву. От нее шло зловоние, над головой летали мухи, а от вывалившегося наружу языка тянуло блевать. Джимми нервно облизал разбитые губы. Вдруг Дазай подошел к нему, нетерпеливо поднял на ноги, точно тряпичную куклу и подвел ближе к дереву. — Что… Что вы делаете? Мужики? — Вытаскивай хер, — произнес Дазай, сложив на груди руки. Джимми подумал, что ослышался. — Что? Я не понимаю… Вам нужен провиант? Забирайте хоть все. Там… там много еды. Оружия и патронов! Дазай сощурил глаза. — Я сказал, вытащи член и трахни ее. — Но… она зараженная. — Какая разница? — ответил Чуя с холодной улыбкой. — Щель-то на месте. Джимми понимал, что выхода у него нет. Но выполнив приказ, он подпишет себе смертный приговор. Бежать со сломанным ребром он не в силах, но будь он даже в лучшей своей физической форме, Дазаю хватило бы несколько секунд, чтобы нагнать и оторвать ему ноги. Джим никак не мог собраться с мыслями из-за страха. — Прошу вас… Он шмыгнул носом, очень медленно потянулся волосатой рукой к ширинке и с надеждой в глазах посмотрел на Накахару. — А твоя многоречивость не уступает твоему жирному заду. К слову, ты не на того смотришь, — сказал Дазай, с любопытством раздвигая пальцами половые губы инфицированной. От резкого запаха гнили он поморщился и отпрянул. Джимми хотел тоже отстраниться, но его грубо подтолкнули вперед. Нервно трясущимися руками, он расстегнул ширинку, спустил штаны и обхватил рукой вялый член. — Эй, почему он не стоит? — Осаму задумчиво наклонился над его пахом. — Джим, не разочаровывай нас. Ну же! — Не получается! — с отчаянием крикнул Джимми, надрачивая себе рукой. Накахара развернулся и побрел к белому форду, застрявшему в грязи. Открыв двери, он слегка подпрыгнул и взобрался в кузов. Недолго порывшись в коробках, он разочарованно спрыгнул на землю и скрылся в подлеске на долгих полчаса. Вернулся Чуя держа в руках лопату и картонный лист длиной в полметра. Застав не самую приятную картину, он скривился от отвращения. Джимми, глотая слезы, медленно двигался в теле инфицированной. На его груди и бороде высыхала рвота, на месте левого уха была кровавая дыра. Зараженная не оставляла попыток высвободить руки, но время от времени ей удавалось пройтись склизким языком по лицу толстяка. Дазай сидел на корточках напротив, подкидывая в воздух оторванную ушную раковину. Желтые глаза застыли на лопате в руках Накахары. Когда Чуя бросил ее под ноги Джимми, толстяк побледнел. — Да что я вам такого сделал?! — закричал он и бросился наутек, потеряв от страха рассудок. Чуя нагнал его быстро и свалил на землю, ударом ноги под колено. Однако этим дело не обошлось. Он бил его по лицу до тех пор, пока оно не превратилось в кровавое месиво. — Нам — ничего, — рыкнул Чуя, обрушивая на него удар за ударом. — А вот моей сестре пришлось несладко эти два года. Помнишь ее? Дазай молча стоял в стороне, наблюдая за ними. С неба вновь посеялся мелкий дождь. Он подумал, как хорошо было бы оказаться в теплом доме, с чашкой чая в руках. В ногах хлюпала вода, одежда прилипла к телу. Ему казалось, словно он находится вечность в этом богом забытом месте. Вспомнив о брошенном на землю рюкзаке, он подошел к нему, слегка приоткрыл и заглянул внутрь. Его губы тронула слабая улыбка. — Больше я не подведу тебя, — прошептал он и поднял уставшие глаза, наблюдая за Джимми, копающим себе лопатой могилу.