Пока дышу, надеюсь

Мама часто говорила мне, что все дети попадают в рай. Порой эта мысль приносит мне облегчение. До поры до времени, пока я не вспоминаю, что не верю в бога. Не верю в рай и ад. Не верю, что добро всегда побеждает зло. Но одно я знаю точно. Все мои дети теперь кормят червей своей плотью. Ясунори Накахара.

***

— Знаешь, иногда я задаюсь вопросом, как бы я выжил, если бы попал в прошлое. Просто представь, суровые рыцари, облаченные в тяжелые доспехи, направляют на меня свои мечи, допрашивают, а потом ведут к своему правителю. Я, само собой, чтобы спасти свою шкуру, признался бы, что попал к ним из будущего. И вот как бы я выкрутился, попроси он меня показать что-то из разработок будущего? Я, черт возьми, даже не знаю, откуда берется электричество. Оно просто всегда было и все. Кажется… я немного тупой. — Как самокритично, — ответил Рюноске. Огонь свечи обрисовывал его скулы. Накаджима перевернулся набок и подпер голову рукой. Он долго ворочался во сне, однако из-за тревоги так и не сомкнул глаз. Токио никому из них не пришлось по душе. Это место кишело опасностью, холодом и недружелюбием. Перед тем, как разойтись по комнатам, Накаджима трижды проверял входную дверь, каждый час поддаваясь необъяснимой паранойе. Рюноске, в отличие от него, выглядел спокойным, но Ацуши знал его слишком хорошо, чтобы понять, насколько напускным было его спокойствие. Услышав тихие шаги за дверью, оба переглянулись в темноте. Спустя еще полчаса из-под небольшой щели под дверью в комнату проник запах табачного дыма. Рюноске отчетливо слышал, как хлопнула входная дверь два часа назад, и несложно было догадаться, кого из троих потянуло на ночную прогулку. — Он вроде как бросил курить? — Бросил, — согласился Рюноске, подминая пуховую подушку под согнутый локоть. — Осаму рассердится, если увидит. — Не увидит. Он ушел два часа назад. Ацуши почесал светлую щетину, затем провел по ней пальцами. Рюноске был рад, что в темноте не видит этого раздражающего жеста. — Они опять поссорились? — спросил он настороженно. Акутагава долго молчал, раздумывая над его словами. Причин для ссоры у них было немерено. И обдумывая каждую из них, он пришел к выводу, что не отказался бы пару раз дать Ацуши крепко по лицу. Как хорошо у него получилось взбаламутить воду и потом исчезнуть, словно это не его рук дело. Сколько раз отношения между ними накалялись именно из-за его необдуманных слов? Или Накаджима лишь прикидывался идиотом и говорил все намеренно? От собственных мыслей Рюноске почувствовал себя неуютно. Он вновь поерзал на продавленном матрасе в попытке найти удобное положение. Пытаясь лечь боком, он всякий раз боялся потерять равновесие и упасть на спину, либо на живот, что вызвало бы у присутствующих глумливый смех. Когда он делил комнату с Осаму, все было иначе. Он всегда помогал ему устроиться во время долгих ночных бесед и каждые полчаса интересовался удобно ли ему. Накаджиме подобное и в голову не приходило. Если бы он споткнулся о край ковра и полетел бы кубарем через полкомнаты, Дазай бы молча помог ему подняться. Ацуши же, лишь насмеявшись вдоволь. Рюноске устало провел ладонью по лицу. Ноющая боль в сердце давно стала для него привычным делом. Как же ужасно безответно кого-то любить. Еще ужаснее, делать вид, что ничего не осталось от былой любви и теперь он просто друг, на которого можно положиться. Да черта с два, подумал он с горечью. Черта с два, Осаму… — Уверен, у них была на то причина. Ты ведь хорошо для этого постарался, — ответил Рюноске грубее, чем собирался. Лицо Накаджимы удивленно вытянулось. Он отложил на прикроватную тумбу черный квадратный куб, который крутил до этого в руках и принял сидячее положение. — Ну-ка… — произнес он, сощурив глаза. — Для чего я там постарался? Рюноске метнул на него злой взгляд. — Так и будешь прикидываться дураком? Накаджима удивленно развел руками. — Я понятия не имею о чем ты! Прекрати говорить загадками! Акутагава схватил подушку и яростно метнул ее в Ацуши. Тот едва успел уклониться. Подушка ударилась об штору, что-то за ней с громким грохотом упало на пол и покатилось под кровать. — Зачем ты сказал в машине те слова?! — рявкнул Рюноске. — Ты правда глупый и не понимаешь, что кому-то твои сравнения могут быть неприятны! — Кому-то? Ты про Осаму, да? Не надо ходить вокруг до около, пытаясь меня пристыдить! Я всего лишь сказал правду! Меня до чертиков разозлила его фраза, что мы все в одной лодке. Он практически бессмертный, Рю! Это нам постоянно грозит опасность, а не ему! Его слова прозвучали, как издевательство. — И что он теперь должен сделать? Сидеть, как мышка, боясь произнести даже слово, потому что у Ацуши Накаджимы комплекс неполноценности?! Он один из нас, а ты своими мерзкими замечаниями просто отталкиваешь! Ты постоянно напоминаешь ему, что он не такой как мы. Что он какой-то урод и должен быть нам благодарен, что мы разговариваем с ним на равных! — Да что ты такое несешь?! У меня и в мыслях подобного не было! Он и мой друг тоже! — Он, блять, может от нас уйти! Как ты не понимаешь?! Клянусь, однажды он так и поступит, и я пойму его! Второй раз чуда не случится… — его голос дрожал. Холодными пальцами он мял подушку, ужасаясь одной мысли, что однажды такой день может наступить, если они продолжат в том же духе. — Все, что он делает, мы воспринимаем как должное. Он всегда нам говорит, куда идти, куда можно ехать, куда нельзя. Где нас ждет засада, а где инфицированные. Сколько раз он спасал наши задницы? И хоть кто-то сказал ему спасибо? Так я тебе отвечу. Нет! Но если нужно отпустить саркастичный комментарий или ткнуть его лицом в его особенности, то все тут как тут! Особенно ты! Накаджима глядел на него удивленно вытаращив глаза. Прислонившись спиной к холодной стене, он прижал к груди мягкую игрушку, вцепившись в нее пальцами, словно за спасательный круг. Он несколько раз открывал рот, собираясь что-то сказать, но под грозным взглядом Рюноске, замолкал и отводил взгляд в сторону. Повисла долгая и неловкая тишина. Единственная тусклая свеча в комнате погасла и комнату объяла темнота. Дверь снаружи хлопнула. То ли кто-то вышел, то ли наконец вернулся Осаму. Акутагава повернулся на спину и уставился в потолок. Он чувствовал, как мурашки бегут по спине от холода, но не хотел вновь подниматься, идти на ощупь к свече, а потом копаться в сумке, в поиске более теплой одежды. Кровать напротив тихо скрипнула. — Я никогда об этом не задумывался, — прошептал Ацуши. — Он всегда такой невозмутимый, отчего порой мне кажется, словно этот вирус высосал из него все эмоции и возможность что-либо чувствовать. Иногда его глаза такие… — Накаджима поморщился, — бездушные. Холодные. Он словно пустая оболочка, понимаешь? И как бы я не пытался избавиться от этого образа, у меня ничего не выходит. Я не думал, что мои слова заденут его или оскорбят. Я не вкладывал в них злого умысла. Просто… тогда, в машине, я был очень взвинчен и немного напуган. Рюноске долго молчал, яростно кусая губу. Он думал, если Ацуши скажет еще хоть слово, он поднимется и даст ему по морде. Его всегда злила эта черта характера Накаджимы — делать преждевременные выводы. Откуда он мог знать, что у Осаму на уме, и о чем он думает, если всякий раз шарахался от него, либо каждый разговор переводил в шутку или сарказм. После долгожданного воссоединения, Дазай и Рюноске казался до чертиков жутким, однако одной совместной ночи хватило, чтобы поговорить и узнать его получше. Осаму не был загадкой, как и не был бездушной машиной, коей именовал его Накаджима. Чтобы узнать его получше, всего-то нужно было поговорить. Осаму из тех людей, у которых нужно спросить, чтобы они ответили. Но Ацуши никогда не спрашивал. Он давно сделал для себя выводы и упрямо их держался. — А каким по-твоему он должен быть, после всего случившегося? — спросил Рюноске. — Не понимаю, чего ты так яростно его защищаешь? — раздраженно ответил Ацуши. — Потому что все еще влюблен в него? Я думал, ты с этим покончил. Акутагава громко скрипнул зубами. — Я бы тебе врезал, но не хочу марать об тебя руку. Он повернулся к стене и по голову накрылся одеялом. Его мелко трясло, то ли от холода, то ли от злости. На минуту он поразился собственной выдержке. Даже Кессиди и инфицированные никогда его так не злили, как сейчас Накаджима. Рюноске просунул руку под одеяло и спустил задравшуюся штанину, однако спустя минуту она приподнялась вновь. Нырнув глубже под одеяло, он заправил их в носки и, поерзав еще пару минут, наконец устроился с комфортом. Впрочем, как бы он не пытался заснуть, сна, казалось, этой ночью ему больше не видать. Зажав руку между колен, он уставился в стену, вспоминая разговор с Осаму. После возвращения Ясунори, Чуя несколько ночей провел в ее комнате. Поначалу то была паранойя, а затем страх, что однажды, заглянув к ней, он не застанет ее в постели. Тогда-то Осаму и предложил ему остаться с ней, а сам перекочевал к Рюноске. Иногда они занимали одну палатку на двоих, а если посчастливится целую комнату. Временами Акутагава удивлялся самому себе. С Дазаем он мог говорить часами и темой для обсуждения могло стать что угодно: револьверы Дрейка, болезнь Алека, вспыльчивый характер Накаджимы, лесоруб Хито, зловоние от трупов, разбросанные на улицах банкноты или надоедливые вороны. Как-то они придумали целую теорию заговора и долго над ней смеялись, пока Накахара не постучал в стенку, прося их заткнуться. Иногда они вспоминали былые дни, и тогда Осаму признался, что долгое время избегал его из-за прошлого. Это были не самые приятные для меня годы, сказал он тогда, и твое лицо мне всегда о них напоминало. Рюноске знал, или по крайней мере догадывался об этом. Однако, когда Осаму признался в этом вслух, огромный груз свалился с его сердца. — Прости… На минуту Рюноске показалось, что он ослышался. — На самом деле, я очень на него злюсь, — Ацуши натянул одеяло до подбородка и принялся царапать ногтями мелкие катушки на матрасе. — Он всегда такой… угрюмый и неразговорчивый. Постоянно держится особняком, вечно куда-то пропадает. Раньше мы много времени проводили все вместе. Были семьей. А теперь все иначе. Он отдаляется от нас. Мне его очень не хватает… — голос Накаджимы опустился до шепота. — Но не могу ведь я ему в таком признаться. Как-то это не по-мужски. — Ты тысячу раз ходил перед ним голышом, купался с ним под одним душем, рассказывал без всякого стыда, когда и на какой порно журнал дрочил в последний раз, но тебе стыдно признаться ему, что тебе его не хватает? — удивился Рюноске. Ацуши удрученно потер шею.

***

Осуждение в ее глазах причиняет боль, но я не в силах отпустить ее… Не сейчас.

Осаму Дазай.

Почувствовав легкое прикосновение к своим волосам, он разлепил глаза. Осаму, застигнутый врасплох, на мгновение замер, а затем мягко улыбнулся. Длинные пальцы вновь оказались в рыжих волосах. Накахара оторвал голову от подушки и опустил ее на колени Дазая. — Сколько сейчас часов? — спросил он хриплым голосом. — Тебя долго не было. — Пять утра, — ответил Дазай. — От тебя пахнет дымом. Ты снова начал курить? Накахара что-то сонно проворчал и перевернулся на другой бок. В комнате было темно, свеча давно превратилась в холодную лужу воска. Взгляд Дазая упал на полупустую пачку сигарет, торчащую из кармана куртки. Почему людям так нравится быть от чего-то зависимыми, подумал он. Часто его удивляла фраза Чуи, что избавиться от привычек не так просто. Но разве зависимость от сигарет вырабатывается с первой затяжки? Наверное, порой оставалось только смириться с человеческими странностями. — Чуя? — Дазай наклонился и мягко коснулся его лба холодными губами. — Просыпайся. Нам нужно поговорить. — Это не может подождать до утра? — спросил он, обхватив колени Осаму обеими руками. Несмотря на сонливость, в его голосе проскользило беспокойство. Осаму, почувствовав, как он напрягся, принялся осыпать его лицо ленивыми поцелуями. — Боюсь, что нет, — ответил он, наблюдая тонкую полосу света между шторами. Светало. Накахара нехотя расцепил пальцы и приподнялся, опираясь на одну руку. Дазай глядел на него с тоской и думал, как бы ему хотелось поднять одеяло, потеснить сонного и теплого Чую в сторону и лечь рядом, крепко прижавшись к нему всем телом. Как бы ему хотелось уткнуться носом в его шею и лежать так всю ночь и весь день. Как бы ему хотелось хоть раз прикоснуться к нему, как возлюбленные прикасаются друг к другу. Он опустил голову, пытаясь спрятать разочарование и боль на лице, пока вновь не возьмет себя в руки. Чуя тем временем накинул на себя черное худи и поежился. В комнате стоял холод. Остатки сна полностью рассеялись. — Что-то случилось? — осторожно спросил он, приподняв лицо Дазая рукой. Тот слегка накренил голову, закрыл глаза и потерся о теплую ладонь щекой. — Да, — ответил он не своим голосом. — Осаму? — Чуя нахмурился. — Посмотри на меня. Дазай долго сидел в одной позе, словно окаменев. Спустя пять минут Чуя не на шутку забеспокоился. — Тебе стало хуже? У тебя что-то болит? — он провел рукой по его плечам и шее, но потянувшись выше, к лицу, вдруг застыл. — Ты снял ошейник? Дазай отстранился и сел на край кровати. Чуя тем временем поднялся, подошел к окну и раздвинул шторы. В комнате стало светлее. Он облокотился о подоконник и сложил на груди руки, ожидая ответа. Осаму смотрел на полку, бегло разглядывая старые фигурки и пыльные гребешки книг. — Я встретил Федора, — наконец произнес он, нервно ломая пальцы на левой руке. Чуе на мгновение показалось, что земля ушла у него из-под ног. Одно упоминание этого имени отчего-то всегда беспокоило его, словно оно проклято и несет одни несчастья. — Он предложил вновь присоединиться к нему. Сказал, что поможет справиться с моей проблемой. И… я согласился. — Что? — Накахара крепко вцепился пальцами в подоконник. — Я… не понимаю. Ты бросаешь нас? — Так будет лучше. — Лучше?! — крикнул Чуя. — Для кого? А как же мы с тобой? Дазай тяжело вздохнул. Смотреть на Накахару было трудно. Он уставился на свои берцы, однако ничего перед собой не видел. Будь его воля, он немедленно посадил бы всех в машину и уехал бы куда-нибудь далеко. Либо в лес, либо на какую-нибудь окраину, где кроме деревьев и камней ничего нет. Глаза Накахары горели яростью. Он смотрел на взлохмаченные волосы Дазая и представлял, как Достоевский проводит по ним рукой. Федор часто так делал, особенно в его присутствии. — А есть мы с тобой? — шепотом спросил Дазай. Чуя дернулся в его сторону, но вдруг замер на полпути. — Проблема ведь не в Федоре, верно? И даже не в контроле над собой? Осаму молчал какое-то время раздумывая над его словами, а затем поднялся, встал напротив Накахары и принялся медленно расстегивать пуговицы на своей рубашке. На лице Чуи на секунду промелькнула паника, что не ускользнуло от Дазая. Он расправился с пуговицами и отвел края белой рубашки в сторону, обнажив бледную, словно фарфор кожу. От шеи и до самого низа живота тянулась россыпь мелких родинок. Грудь Осаму тяжело вздымалась, а кожа покрылась крупными мурашками. Чуя прошелся взглядом по родинкам и остановился на рельефном животе. Дазай молча схватил его запястье и положил мозолистую ладонь на свою грудь. Накахара вздрогнул и собирался было отдернуть руку, но Осаму держал ее крепко. — Что не так? — спросил он. — Все так! — резко ответил Чуя, нервно облизав губы. — Ты даже в глаза мне не смотришь, — его голос звучал устало и надломлено. — У нас было два года и за это время ты ни разу не прикоснулся ко мне. Мы ни разу не зашли дальше дрочки и поцелуев. — Так в этом все дело? — зло спросил Чуя. — Ты так сильно нуждаешься в члене, что готов снова лечь под этого ублюдка?! — Лягу, если мне захочется, — сбросив руку Накахары, он прикрыл грудь. — В отличие от тебя он своих желаний не стыдится. — Только вот любит он другого, — ответил Чуя. Его лицо было напряжено и желваки ходили на скулах. Он то сжимал, то разжимал пальцы, словно пытаясь утихомирить бурлящий в нем гнев. — Ты прав. И чтобы прикоснуться к нему так, как ты все это время мог прикоснуться ко мне, он продал бы душу. — Дазай застегнул пуговицы на рубашке, подошел к двери и прижался к ней спиной. — Как я уже говорил, Чуя, я не помешан на сексе. Я терпел два года и с готовностью подождал бы еще хоть десять лет. Я люблю тебя, правда. Но… со временем я просто понял, что даже спустя десять лет мы не продвинемся дальше. Потому что, ты всегда находишь отговорки, — Дазай глухо засмеялся и быстро протер лицо ладонями. — Ты всегда ведешь себя странно, стоит нам остаться наедине. Хотел бы я знать, о чем же ты все-таки думаешь... Чуя вздрогнул. Дазай стоял в тени, не отнимая ладоней от лица. — У нас столько времени было, чтобы поговорить. — Осаму… — Накахара быстро направился к нему, но он остановил его коротким жестом. Увидев красные от слез глаза, Чуя окаменел и на время лишился дара речи. Когда в последний раз он видел его слезы? Когда в последний раз видел столько боли на его лице? Казалось, с тех времен прошло много сотен лет. — Это все, потому что я... такой? Тебе противно? — Дазай вытер глаза запястьем и шмыгнул носом. — Наверное, Рюноске был прав. Мы с тобой самая нелепая пара и будущего у нас нет. Мы оба слишком горды и упрямы. Он повернул ручку, отворил дверь и на мгновение застыл на пороге. — Попрощайся с остальными за меня. Не хочу их будить. Лишь когда дверь за ним тихо захлопнулась, Накахара осел на пол, уставившись в одну точку остекленевшими глазами. Все происходящее казалось ему страшным сном. В ушах звенела тишина, сердце бешено стучало, и каждый удар отдавался ноющей болью. Всего пару минут назад он прижимал ладонь к его груди, а теперь Осаму испарился, словно никогда не существовал в его жизни.

***

Он неторопливо спускался по лестнице, собирая ладонью пыль с железных перил. Под ногами валялись старые бычки, пустые банки из-под пива и жухлые листья. На бетонных ступенях, если присмотреться, можно было увидеть вчерашние следы от их ног. Дазай наступил на один из них и, постояв мгновение, спрыгнул вниз. Что-то звякнуло в его сумке и в карманах брюк. Он обеспокоенно спустил рюкзак с плеча, заглянул внутрь. Запах в подъезде стоял спертый и тяжелый. Где-то потрескалась стена, где-то расползалась плесень, кованая лестница покрылась ржавчиной, оставляя желтый след на ладонях. Он протер их об штанину и на минуту остановился напротив двери. Воспоминание о разговоре с Чуей наполнило его хандрой. Дазай не считал себя хорошим человеком, а сострадающим и сердобольным тем более. Тем не менее он пытался измениться и приложил для этого немало сил. Много раз он наступал на глотку собственной гордости и делал так, как требовал от него Чуя, а не так, как хотелось ему самому. Когда любишь кого-то, это нормально идти на уступки, сказал как-то Рюноске и сейчас Дазай с ним определенно поспорил бы. Он поймал себя на мысли, что ему осточертело быть правильным. Ему хотелось наконец побыть самим собой. И голоса разума в обличие Накахары с этого утра больше не существовало. Он толкнул дверь и вышел наружу. Трое совершенных одновременно подняли головы и посмотрели на него. Один стоял, прислонившись плечом к машине. Второй сидел на лестнице. Третий на капоте машины. — Душераздирающая вышла сцена. — Разве я не просил не подслушивать? — произнес Дазай, подворачивая рукава рубашки. — Ты знаешь, что это невозможно. Даже при всем желании. Мужчина отворил дверь черного фольксвагена и жестом велел ему сесть внутрь. Осаму долго стоял на месте, разглядывая их напряженные лица в темноте. Он не любил, когда ему приказывали, и особенно, когда разговаривали повелительным тоном. Пожалуй, подобную вольность он спускал только Чуе и Федору. Опустив руки в карманы брюк, он громко хрустнул шеей и повел плечами. — Что насчет твоего обещания? — спросил он. — Я всегда держу свое слово, — терпеливо ответил мужчина. — Никто не тронет этих людей. Дазай высоко задрал голову. В окнах на восьмом этаже стояла темнота. Он задумался на мгновение, будь его силы стабильны, будь у него возможность услышать их разговор, поддался бы он соблазну? Стал бы прислушиваться напоследок к его сонному дыханию или биению сердца? Нет, подумал он, с горькой усмешкой. В их паре никогда не было романтиков. А теперь нет и никакой пары. Они снова Чуя Накахара и Осаму Дазай. Старые знакомые. Наверное, теперь даже не друзья. Дазай поймал себя на мысли, что злится. Два чертовых года. Сколько же человеку нужно времени, чтобы разобраться в себе? Или он давно все знал? Знал, что никогда не зайдет дальше, но продолжал удерживать его при себе, словно ручного зверька. Осаму резко отвернулся, его лицо на мгновение исказила гримаса гнева. Он сел на переднее сидение и закинул ноги на бардачок. Один из совершенных собирался было сесть туда же, но увидев, что место занято, громко цокнул и прыгнул на заднее сидение. Вскоре все заняли свои места, и машина тронулась в путь. Дазай чувствовал, как двое совершенных сверлят его затылок глазами, но упорно молчал. Человек напротив, который при прошлой встрече представился Натаном, тоже не торопился заводить разговор, словно чувствуя его дурное настроение. Осаму облокотился плечом о дверь и стал исподтишка разглядывать его. У Натана было немного вытянутое лицо, раскосые красные глаза и тонкие губы, которые вовсе пропадали с его лица, когда он поджимал их. Дазай знал его всего пару часов, но уже догадывался, что человек он угрюмый и неулыбчивый. — Эй, Натан! Ты вообще собираешься нас знакомить? — раздался за спиной голос. Осаму бросил сердитый взгляд на зеркало заднего вида. Меньше всего ему сейчас хотелось разговаривать и изображать дружелюбие. — Собирался. Но в лагере, — ответил он, медленно поворачивая руль. Дазай, подперев голову ладонью, уставился в окно. Они проезжали один квартал за другим и всюду царила разруха. На дорогах стояли сотни-тысячи заржавевших машин, на улицах валялись крупные осколки стекол, перевернутые мусорные баки, стеллажи, а где-то лежали обугленные тела, которые клевали вороны. — Не будь занудой, Нейт. До лагеря еще ехать и ехать! Эй, красавчик, — красная макушка просунулась между передними сидениями. — Слышал, тебе разбили сердце. Как насчет замутить со мной? Плюсы — я не мудак и трахаюсь, как бог. — А что, Ханна больше не «твоя любовь до скончания времен»? — передразнил его другой совершенный. Натан строго поджал губы. — Полагаю, придется представить их сейчас, — произнес он, явно не пребывая в восторге от этой идеи. — Этого зовут Кай, — он кивком указал на юношу с неестественно красными волосами. - Сзади сидит Базз. — Базз? — переспросил Дазай. — Как Базз Лайтер? — Эй! — рявкнул тот с заднего сидения. Кай засмеялся. — Он не любит, когда его так называют, — яркие зеленые глаза просканировали его с ног до головы. Пару раз он остановился на его кадыке и столько же раз на паху. Почувствовав себя неловко, Осаму сбросил ноги с бардачка и сел ровно. — Так… что насчет моего предложения? — Боюсь, ты не в моем вкусе, — ответил Дазай. Теперь пришла очередь Базза смеяться. Кай, однако, расстроенным не выглядел. Напротив, его глаза, казалось, загорелись желанием и азартом. — Так, что стало-то с твоей Ханной? — спросил Натан, чем немало удивил Дазая. Он думал, что тот не ввязывается в подобные разговоры, считая это чем-то бесполезным и немаловажным. Кай вернулся на свое место и закинул руки за голову. — На днях я устроил ей романтическое свидание. Ну, знаете, как это бабы обычно любят. Свечи, лепестки роз, выпивка и прочая ересь, — он развел руками, затем вновь закинул их за голову. — Ей все понравилось. Да что там, Ханна была в восторге. Мы напились, а там пошла жара. Не знаю, что было в этой выпивке, но мне, блять, конкретно сорвало башню. Я содрал с нее белье, прижал к стене и начал ебать так, что она взвизгивала при каждом толчке, — он самодовольно усмехнулся. Но спустя секунду улыбка его стала какой-то кислой. — В общем… спустя какое-то время она затихла. Я развернул ее, смотрю, а там половина лица осталась на стене. — Ужасно, — без толики сочувствия ответил Базз. — Ты хотя бы успел кончить? Кай пожал плечами и прикрыл глаза, давая понять, что разговор на этом закончен. Натан внимательно следил за Дазаем. Тот, казалось, вновь ушел в себя и уже не слышал разговор позади. Занимался рассвет, и его блики бежали по панорамным окнам высоток и лужам на дорогах. Салон машины погрузился в тишину. Под шинами глухо хрустело битое стекло и лед. Инфицированные провожали их мутными белесыми глазами и широко отрывали пасти, демонстрируя гнилые окровавленные зубы. Вскоре за ними погналась стая собак, но увидев свежие трупы, валяющие на земле, они остановились и начали обгладывать их, время от времени рыча друг на друга. Иногда Дазай оглядывался назад, когда они проезжали мимо знакомого символа на стенах. Порой его брало любопытство и ему хотелось наконец спросить у Натана, что значит этот знак, однако начало разговора означало, что Кай непременно к нему присоединится. Дазаю он был неприятен, а его змеиные зеленые глаза тоже вызывали неприязнь и отторжение. Даже сейчас он чувствовал, как тот прожигает его взглядом. Они заехали в огромный широкий тоннель и салон машины на несколько минут накрыла темнота. Осаму посмотрел в зеркало заднего вида и тут же отвел глаза. Кто-то ударился всем телом об капот и отлетел в сторону, ошметки дурно пахнущего мяса врезались о лобовое стекло. Спустя мгновение машина подпрыгнула и кости инфицированных громко хрустнули под колесами. Натан, не сбавляя скорость, продолжал безразлично давить их. Дазай замечал инфицированных не сразу и их силуэты размывались в темноте. Прежде он почувствовал бы их еще до того, как машина заехала в тоннель, но не сейчас. Кай, казалось, тоже обратил на это внимание. Он резко подался вперед и положил руку на подлокотник. От прежней самодовольной ухмылки не осталось и следа. — Знаешь почему ты их не заметил? — спросил он, сверля его своими жуткими глазами. — Потому что долго пренебрегал потребностями своего организма из-за парочки смертных. — Это не твое дело, — резко ответил Дазай. — Мое. Ты теперь один из нас. Наконец они вынырнули из тоннеля и салон машины вновь залился дневным светом. Выехав на трассу, Натан надавил на газ и фольксваген на огромной скорости понесся вперед. С какой радостью Дазай открыл бы эту дверь и выпрыгнул наружу. И пусть ему оторвало бы одну из конечностей, или кожа стерлась бы до мяса, ему было плевать на боль, лишь бы оказаться подальше от этих троих. Однако Натан ясно дал понять, что сделает с Накахарой и его группой, если он посмеет ослушаться. — Я правильно понял, — Дазай с вызовом посмотрел на Кая, — вы горой стоите только друг за друга? На остальных людей вам плевать? Они для вас просто закуска? Мусор под ногами? Кай удивленно разинул рот. Натан вдруг сбавил скорость и посмотрел на него своим фирменным строгим взглядом. — Нат, он что… не знает? — спросил Кай. — Осаму, мы в прямом смысле бессмертны. Мы не постареем ни через десять лет, ни через двадцать. Так что, если ты не успел отрастить волосы в паху или щетину на лице, у меня для тебя плохие новости. Дазай потерял дар речи. Он не моргая смотрел в одну точку, а пальцы, в которых он сжимал ремень безопасности, мелко задрожали. По затылку пробежали мелкие мурашки, и когда Кай коснулся его запястья, волосы едва ли не встали дыбом от ужаса. Он резко отпрянул назад, но ударился плечом о закрытую дверь и зашипел. Натан остановил машину посреди дороги и посмотрел на него холодными глазами. Они долго молчали и Базз принялся нетерпеливо жевать губу. — Неужели новость о вечной жизни так сильно расстроила тебя? — он провел рукой по коротко стриженным темным волосам. — Или наконец понял, что кроме нас у тебя никого нет? — Есть… — совсем неуверенно прошептал Дазай, все еще пытаясь переварить услышанное. В слова Кая верилось с трудом. — Мне было достаточно послушать вас всего пару минут, чтобы уловить их пренебрежение к тебе, — Натан хмуро оглядел его с ног до головы. — Ты либо слепой, либо врешь самому себе, либо боишься отпустить прошлую жизнь. — Они по крайней мере не едят себе подобных, — выплюнул он. — Ты осуждаешь льва, когда он убивает ради пропитания? — спросил Натан. — Против природы не пойдешь, Осаму. И кому, как тебе этого не знать? Разве голод не мучает тебя месяцами? Твой организм истощён и близок к тому, чтобы потерять рассудок и превратиться в кровожадного зверя. Хочешь я расскажу, что стало бы с твоими друзьями, если бы мы вовремя не вмешались? — Нет, — грубо оборвал его Дазай. — А ты все-таки послушай, — усмехнулся Кай, наклонившись к его уху. — Такими темпами ты однажды довел бы свой организм до полного истощения, как и сказал Нат. Перестал бы различать кто перед тобой: друзья, родные… возлюбленный, — он скорчил грустную мину. — И впав в безумие ты просто разорвал бы их на куски. И знаешь, что во всем этом самое страшное? Тот самый миг, когда сознание начинает проясняться, и ты, сидя среди кучи расчлененных тел, начинаешь понимать, что натворил. Могу ли я смело заявить, что мы спасли тех ребят, которыми ты так дорожишь… от тебя самого? Натан вновь завел машину и плавно тронулся в путь. Базз, подперев голову рукой, скучающе смотрел в окно. Они выехали за город и даже воздух, казалось, стал совсем другим. Более чистым и свежим. — Что означает этот символ на стенах? — вдруг спросил Дазай. — А ты еще не догадался? — Натан приподнял бровь. Осаму не ответил. Царапая ногтями кожаное сидение, он с досадой кусал губу, угрюмо разглядывая профиль Натана. Эмоции были смешанные. Он понимал, что дела его были плохи и эти парни вовремя забрали его, пока он не натворил бед. Однако, с другой стороны, их высокомерие и надменность была заметна невооруженным взглядом. Мы никого не держим силой, сказал Натан прошлой ночью, все люди в их отряде, а их больше тысячи, примкнули к ним по собственному желанию. Совершенные убивали людей, но не своих. И те, наверняка, едва ли не поклонялись им точно богам. Впрочем, Натана мало интересовала численность отряда. Его целью было собрать всех совершенных, но какими качествами он обладает, чтобы заставить их подчиниться, подумал Дазай? Что Натан может предложить Федору, чтобы тот согласился преклонить перед ним колено? А что он предложил Каю и Баззу? Осаму долго смотрел на свое отражение в зеркале и то, что он увидел в нем, ему не понравилось. Он вспомнил, как изувечил Спенсера. Как в приступе ревности оторвал Хатояме конечности и оставил ее умирать в темном холодном подвале. Он вспоминал о всех тех людях, которых без зазрения совести когда-то убивал, тем не менее совесть его отчего-то была спокойна. Он пытался выдавить из себя жалость или хотя бы сочувствие, однако, вскоре он понял — ему все равно.