Пока дышу, надеюсь

***

В комнате стоял легкий полумрак. Он нетерпеливо расхаживал вперед-назад, кусая губы до крови. Лихорадка мучила его второй день. Снаружи раздавались приглушенные голоса, смех и звук стали. Кто-то дрался на декоративных мечах, облачившись в шутовской наряд, а кто-то громким басом комментировал бой, нарядившись в красную королевскую накидку, отороченную мехом. В заброшенном театре, в котором временным лагерем встал Натан, найти можно было много интересного. Начиная от королевского наряда и заканчивая скудным серым платьем прислуги. Все эти люди поначалу казались ему чудаковатыми. Они были веселы, словоохотливы и всякий раз улыбались, стоило ему просто пройти мимо. Дазай слегка отодвинул шторку и поморщился от яркого света, ударившего в глаза. Перед театром собралось человек двадцать. Некоторые из них сидели на опрокинутых статуях, потягивая пиво, громко аплодировали и свистели. Пьяные голоса с каждым часом становились все громче. Железные мечи лязгнули друг о друга, и в следующую минуту один из сражающихся перекатился на другой конец двора и резко выпрямился, выставив перед собой оружие. Дазай на минуту представил, как сильно закатил бы глаза Рюноске от этой сцены. Улыбка сама собой тронула его губы. Кто-то, заметив шевеление напротив окна, обернулся. Он тут же задернул штору и попятился назад. Пот градом стекал по его спине и вискам. Мокрые пряди липли ко лбу, дыхание стало частым и хриплым. Время от времени ему мерещилось, словно перед ним человек, и он бросался вперед, желая разорвать наглеца на куски, однако хватал руками лишь воздух. Голод сводил его с ума. В редкие моменты его разум все же прояснялся, впрочем, ненадолго. Когда Кай заявил, что Натан спас его друзей, Осаму не на шутку обозлился. Каждый, кто был ему знаком, находил причину и отговорки своим поступкам. Так поступал Федор, Кессиди и даже Чуя. Однако спустя еще пару дней, он ясно осознал, насколько же Кай был прав. Натан не преследовал благих целей, отнюдь, и друзей его знать не знал, тем не менее Осаму не мог отрицать того факта, что они остались живы благодаря ему. Осаму прислонился спиной к столу и высоко задрал голову. Мысли постоянно обрывались, а время от времени он забывал, о чем думал еще минуту назад. Он оттянул влажный ворот футболки и уставился на расписной потолок. Ангелы, купидоны, стрелы и арфы, как банально. В ангела, с приторной улыбкой, ему захотелось запустить стакан, либо что-то поострее. Он нетерпеливо оттолкнулся от стола и упал на диван, потирая ноющие виски пальцами. Пыль и запах плесени били в нос. Все вещи вокруг словно намеренно подбирали для того, чтобы они собрали на поверхности побольше пыли: портновские манекены, декоративные шляпки, искусственные цветы, драпировка на стенах, абажурные лампы, оттоманка и кресла из бордовой замши. На туалетном столике лежали вскрытые потертые письма, ленточки, гребень для волос, бусы и старые часы. Дазай подолгу рассматривал каждую вещь, пытаясь представить, как еще пару лет назад в этом месте было оживленно. Люди, вероятно, носились вперёд-назад, заучивали сцены, поправляли наряды, пудрили лица, а какой стоял галдеж. Дазай утомленно прикрыл глаза и задремал на несколько минут. Смех снаружи разбудил его, и он резко вскочил. Кай дал ему два дня, Базз поставил на три. Натан отказался участвовать в их глупом споре. Однако теперь Осаму сомневался, что продержится хотя бы день и вся былая уверенность улетучилась, как и остатки здравого разума. Огромные палладианские окна открывали широкий обзор на веселящихся. Дазай уткнулся лбом в холодную арку, а вскоре принялся биться об нее головой, поскребывая мраморную колонну ногтями. Кровь с ободранной на лбу коже стекла по щеке, ногти выгнулись в обратную сторону. Однако от запаха собственной крови он обозлился еще сильнее. — Никак не пойму, ради чего ты так упрямишься. Дазай замер. Кай смотрел на него, прислонившись спиной к стене, в зеленых глазах стояли смешинки. За окном вновь раздался взрыв смеха и лязг мечей. Их речь казалась странной и неразборчивый, словно все разом заговорили на другом языке. Осаму слизал кровь с губы и медленно повернул голову. Кай оттолкнулся от стены, но увидев, как опасно сощурились в полутьме яркие желтые глаза, остановился. Пусть Осаму и был не в себе, но он все еще оставался совершенным и был опасен. — Зачем ты пришел? — А ты как думаешь? — ответил он вопросом на вопрос, слегка накренив голову. Красные локоны упали на лицо, слегка прикрыв один зеленый глаз. Он переступил с ноги на ногу, а затем принялся покачиваться с пятки на носок, с наигранно-заинтересованным видом рассматривая обстановку. Дазай смерил его сердитым взглядом. Кай его отчего-то раздражал и вызывал неприязнь. Может, дело было в его глазах, а может, в манере речи или поведении. Все, что слетало с его губ, звучало как ложь, даже когда он был серьезен. — Эй, расслабься, — Кай вытянул руки в примирительном жесте. — Ты слишком напряжен, знаешь? — А ты собирался предложить мне особые услуги, чтобы я расслабился? — справился Дазай, начиная злиться из-за пьяного галдежа снаружи. Отчего-то он был уверен, что это именно Кай надоумил их устроить небольшое представление под его окном, точно проверяя его нервы на прочность. — А почему нет? — осторожно спросил он, словно прощупывая почву под ногами. Красная кожаная куртка тихо поскрипывала от каждого его движения. Через черную, облегающую тело футболку, можно было разглядеть твердую грудь и маленький пирсинг на соске. Он опустил руки в широкие карманы военных брюк и слегка пнул тяжелыми берцами мраморную колонну. — Нас мало, Осаму. Люди будут умирать. Кто от старости, кто от пули, кто от укуса. Но их выжило достаточно, чтобы перевесить эти потери, понимаешь? А вот нас всего восемь и больше никогда не будет, — Кай медленно прошел вперед, не сводя напряженного взгляда с притихшего вдруг Дазая. Что-то глухо хрустнуло под его ногами. Стеклянная фигурка ангела, через которую постоянного перешагивал Осаму, но ленился поднять. Оказавшись лицом к лицу, оба затаили дыхание, разглядывая друг друга с непривычно близкого расстояния. На лице у Кая были мелкие веснушки. Совсем как у Чуи, подумал неосознанно Дазай. Красные густые волосы он собирал в высокий хвост на затылке, а короткие пряди, что постоянно выбивались из хвоста, заправлял за уши. Кай постоянно облизывал сухие губы, либо сдирал кожу зубами. Иногда он морщил нос, то ли нервничал, то ли очередная привычка, к которой еще стоило привыкнуть. Дазай мазнул взглядом острые скулы и маленькие зажившие дырочки в мочке уха. Кай тем временем сканировал россыпь родинок на его бледном лице и вдруг чему-то улыбнулся. Осаму напрягся, когда он протянул руку и обхватил пальцами белый локон. — Всегда хотел спросить, почему это случилось с тобой? — Что именно? — грубо спросил Дазай, сбросив его руку. Кай задумчиво провел языком по верхнему ряду зубов. — На мне ставили такие же опыты, что и на тебе, но цвет моих волос не поменялся. — Пиздишь, — ответил он. — Я их подкрашиваю, умник. Да и глаза и так были зеленые. Сейчас, правда, они словно две ебучие гирлянды, но цвет тот же. Однако я сомневаюсь, что при жизни у тебя были желтые глаза. Так как? — При жизни? — фыркнул Дазай. — Не придирайся к словам. Ты все прекрасно понял. От его улыбки Кай неосознанно попятился назад. — Даже если бы я знал ответ на этот вопрос, то вряд ли стал бы делиться с тобой подробностями. — Никак не пойму. Я тебя раздражаю или ты находишь меня привлекательным и это тебя бесит? Бесит, что ты всего пару дней назад расстался со своим парнем, а уже не терпится присесть на член другого? На мгновение повисла тишина. И вдруг Дазай громко расхохотался. Однако Кай так и не успел спросить, что именно столь сильно развеселило его, потому что в следующую секунду чужая рука с невероятной силой схватила его за горло и швырнула словно тряпичную куклу в огромное палладианское окно. Стекло, с громким грохотом, разбилось вдребезги. Люди снаружи закричали. Кто-то в испуге бросился прочь, а кто-то упал на землю, прикрыв голову руками. Кай ударился спиной и затылком об мраморную колонну. Услышав хруст ломающегося позвоночника, кто-то заревел в толпе. Дазай спрыгнул следом. Люди Натана, все еще не привыкшие к новому совершенному в отряде, смотрели на него то ли с ужасом, то ли с благоговением. Осаму с момента приезда держался особняком и не проявлял желания знакомиться с остальными. Натан не настаивал. Пожалуй, эта черта и нравилась ему в лидере. — Куда пропала твоя словоохотливость? — с полубезумной улыбкой спросил Дазай. Кай лежал на осколках и пытался откашляться. Не обращая внимания на перепуганные взгляды и тихое перешёптывание, он опустился перед ним на корточки и приложил ладонь к покрасневшей шее Кая. Тот, почувствовав палец на кадыке, заметно напрягся и тяжело сглотнул. — Видишь ли… процесс регенерации не самый приятный, — прохрипел он с трудом. — Буду крайне благодарен, если ты уберешь руку. — Осаму, отпусти его. Дазай, услышав строгий голос за спиной, на минуту закрыл глаза, а затем медленно отстранился.

***

Яркий свет проникал в комнату через небольшое круглое окошко. Тонкий прозрачный тюль приподнимался от легкого ветра и медленно опускался вниз, задевая высыхающий гиацинт в стеклянном горшке на полу. Старая люстра тихо покачивалась от ветра. Под плафоном свисала паутина, косые солнечные лучи, преломленные сквозь хрусталь на люстре, окрашивали спальню в разнообразные цвета. На сером ворсовом ковре, ещё с прошлого вечера, стояла откупоренная полупустая бутылка вина и два бокала. Две жирные мухи сидели на горлышке бутылки, но всякий раз, когда поднимался тюль, они беспокойно взмывали вверх. Однако вскоре одна из них застряла между оконными рамами и принялась биться об стекло. Чуя перевернулся на другой бок, натянув одеяло до головы. Беспокойное жужжание застрявшей мухи действовало на нервы и мешало спать. Голова с утра была тяжелой, словно кто-то влил в неё свинца. Он едва мог открыть глаза, чтобы осмотреться. Все тело ныло, точно его перемололи в мясорубке, а затем на скорую руку неумело собрали обратно. Тихо прокряхтев, он перевернулся на другой бок и зашипел, придавив собственные волосы локтем. Впрочем, вспышка злости прошла быстро, стоило ему увидеть пустую часть кровати. Осаму не было рядом. Чуя протянул руку и провёл ладонью по холодной простыне. Значит, его давно нет, подумал он, сонно оглядываясь по сторонам. Накахара скатился с постели и встал напротив окна. Приподняв деревянную раму, он выпустил муху наружу и вновь опустил ее вниз. Кусок облупившейся белой краски застрял под ногтем, и он тихо зашипел, обхватив палец губами. Под ногтем собралась кровь, и он попытался достать ее языком. За этим делом и застал его Дазай, неожиданно ввалившийся в комнату. Его волосы были растрёпаны от ветра, на обычно бледных щеках стоял легкий румянец. — Не думал, что ты встанешь так рано, — произнёс он, на ходу скидывая с ног обувь. Холодные пальцы ног зарылись в тёплый ворс. Он остановился посреди комнаты и поднял с пола вчерашнюю бутылку вина. Накахара, казалось, забыл, как дышать. В дневном свете, под яркими солнечными лучами, Осаму выглядел, словно существо из другого мира. Словно некое наваждение или обман разума. Возможно, вчерашний алкоголь ещё не выветрился из твоей головы, подумал он, сжимая пальцами края подоконника. — Я проснулся от шума, но увидев, что тебя нет рядом, уже не смог заснуть… — прошептал Чуя, продолжая сверлить его взглядом. Дазай поёрзал на месте. Ему нравилось приятная мягкость ворса под ногами. Накахара же стоял возле окна, под которым пролегали старые скрипучие доски. — Я увидел, что наконец появилось солнце и мне захотелось немного пройтись. Сам знаешь, как порой надоедает холод и постоянный туман. Чуя заторможено кивнул. Дазай еще некоторое время топтался на месте, а затем прошел к полке с книгами. Корешки некоторых были запыленные, а некоторые, напротив, пожелтели от частых прикосновений. Осаму вытащил одну, раскрыл посередине и уставился на страницу не моргающим взглядом. Вся утренняя идиллия вдруг куда-то испарилась. Осаму напряженно держал книгу вниз головой, а его глаза уже несколько минут как застыли на одной точке. Накахара посмотрел на расстегнутые пуговицы на его рубашке, бледную кожу и тонкие длинные пальцы, напряженно сжимавшие края книги. — Почему… — вдруг прошептал Дазай, продолжая смотреть на пыльную страницу. — Что… почему? — растерялся Чуя. Осаму выглядел расстроенным. Поджав губу, он опустил глаза, а книга с глухим звуком выпала из его рук. — Прикоснись ко мне, — тихо попросил он. — Прямо сейчас. Сделай это. — Осаму, я… Чуя оттолкнулся от окна, но, так и не дойдя до Дазая, остановился посреди комнаты. Собственные ноги казались ему тяжелыми, словно их залили железом. Он делал шаг вперед, но ему казалось, что на два он отступал назад. Осаму манил и отчего-то отталкивал. Он присел на кровать и устало свесил руки с колен. Дазай выглядел точно кукла, которая отключилась на время его рефлексии. Глаза его стали стеклянными, грудь перестала вздыматься. Однако стоило Чуе поднять голову, как он вновь зашевелился, произнося одну и ту же фразу, от которой хотелось заткнуть уши, либо выброситься через окно. — Я неприятен тебе? — Нет, это не так, — в который раз повторил он, поднимая ноги на кровать. Стены комнаты сужались, окно подбиралось все ближе и холодный ветер дул прямо в затылок. — Тогда дотронься до меня, — взмолился Осаму. — Не могу, не могу, не могу! — закричал Чуя, вцепившись в волосы обеими руками. Дазай вдруг резко замолк. С его губ слетел странный вздох. Он откинул голову назад и мелко задрожал. Чьи-то бледные руки обхватили его поперек груди. Яркие фиолетовые глаза жутко светились в темном углу комнаты. Достоевский потерся носом о шею Осаму и улыбнулся. Холодные руки уверенно блуждали по его телу, словно делали это уже множество раз. — В нем столько силы, — промурлыкал он. Его рука скользнула по ребрам вниз под ремень брюк, а второй он распахнул рубашку, обнажая фарфоровую кожу, покрытую глубокими укусами, — но стоит прикоснуться к нему здесь, и он становится таким покорным. Дазай мелко дрожал, и когда мозолистая ладонь начинала ласкать его сильнее, тихо всхлипывал, прижимаясь сухими губами к острым скулам. Чуя смотрел на них затаив дыхание. Стены вокруг все сужались и сужались. На миг он почувствовал себя той самой мухой, зажатой между оконными рамами. Ему хотелось вскочить на ноги, больно схватить Осаму за руку и оттащить его, однако воздух вокруг стал вязким и тяжелым. Он не мог пошевелить ни единой частью тела. Каждый вздох давался с трудом, словно оседал свинцом в его легких. Он не мог поднять руку, не мог отвернуться, не мог закрыть уши и зажмурить глаза. Федор тем временем грубо толкнул Осаму на кровать, сорвал с него остатки одежды и вошел одним резким толчком. — Проснись, — прошептал Чуя, обливаясь холодным потом. — Проснись, проснись, проснись… Это все не реально. Осаму уткнулся лицом в его бедро и тихо заскулил, вздрагивая от каждого грубого толчка. Лицо Федора размылось в темноте. Накахара видел лишь руки. Одна давила на поясницу, другая крепко сжимала в кулаке белые волосы. — Проснись, — вновь взмолился Чуя, и Дазай, словно услышав его, поднял голову. — Почему…? — прошептал он. Чуя распахнул глаза и резко вскочил с кровати, сбросив одеяло на пол. Вокруг стояла полутьма. Воздух был спертый и тяжелый. Мокрая от пота футболка неприятно липла к телу, кожа, от резкого контраста температуры, покрылась мелкими мурашками. Он подбежал к окну, быстро распахнул шторы и открыл окно. Занимался рассвет. В лицо ударил свежий морозный воздух. С двадцать четвертого этажа все внизу казалось мелким и едва различимым. На отливе другого окна нахохлившись сидели вороны, мокрые и недовольные следили за ним черными бусинками глаз. Чуя громко хрустнул шеей, все кости у него вдруг заныли. Утро было пугающе тихим. Рассвет становился красным, а потом зеленым. Туман поднимался от земли вверх, скрывая во мраке улицу. Вчерашний снег начинал таять, однако Чуя знал, что совсем скоро выпадет новый, гораздо больше, чем было вчера. Схватившись за перевязанную грудь, он скривился от боли. Раны еще вчера покрылись струпьями, однако резкие движения все еще приносили острую боль. Он взял пачку сигарет, небрежно брошенную вчера на прикроватную тумбу, вытащил одну и покрутил ее меж огрубевших пальцев. Огонь из зажигалки он извлекал почти десять минут, но в итоге сдавшись, принялся искать спички. Вороны, почувствовав неприятный запах табачного дыма, возмущённо взмыли в воздух и пересели подальше, на другое окно. Чуя усмехнулся, уставившись на свою дрожащую руку. Сон все еще стоял перед глазами. Кто-то тихо постучал в дверь и отворил, прежде чем Чуя успел дать свое согласие. На пороге появилась Ясу, с клочком бумаги в руках. На секунду их взгляды встретились. Не проронив ни слова, она прошла через всю комнату, села на подоконник, напротив него, и свесила одну ногу. Чуя молча наблюдал, как она потянулась за мятой пачкой сигарет, вытащила одну и закурила. Оба, мрачно выдыхая облако дыма, уставились на полуразрушенные улицы. — Рюноске ушел, — сказала она, глубоко затягиваясь. Чуя посмотрел на записку в ее руках. — Этого следовало ожидать, — ответил он. — Что пишет? — Что не вернется без Осаму. Просил не искать его. Накахара прижался затылком к оконной раме и закрыл глаза. Несмотря на то, что он проспал всю ночь, сил не было, даже чтобы засмеяться. Он долго молчал, не обращая внимание на горячий пепел, осыпающийся на его пальцы. Ясу выбросила бычок в окно и поправила грудь, вывалившуюся наружу, когда она наклонилась к тумбе. Чуя отстранённо наблюдал за ней. В комнате сделалось холодно, но никто из них не торопился закрывать окно. Ясу поправила тонкий фиолетовый халатик и перекинула затекшую ногу через бедро брата. — Дерьмо, — прошептала она, выдыхая облако дыма. Чуя принял протянутую ему сигарету и вновь затянулся. — Мы еще никогда так не сходились во мнении, — устало ответил он. Она бросила взгляд на его грудь. — Сильно болит? — Терпимо, — ответил он, схватив зубами торчащий возле ногтя заусенец. — Как-то тяжело стало передвигаться без… — Чуя замолк на полуслове. Ясу тяжело вздохнула. — Не хочешь рассказать, что опять между вами случилось? Вы выглядели словно…у вас все хорошо? Не знаю, — она пожала плечами. — Я думала, вы наконец во всем разобрались. — Так и было. Чуя провел рукой по бинтам на своей груди, вспоминая тот день, когда его едва не придавило бетонной плитой. На очередной вылазке Накаджима тоже заметил странные символы на стенах и отчего-то решил, что это и есть тот самый знак, который они искали с момента приезда в Токио. Вдруг это военные, убеждал он их, спасательный отряд или лагерь для выживших. Если это так, почему нельзя просто написать обычными словами? К чему эти символы, возразил ему Рюноске. Чуя впервые не знал, как ему поступить. Любопытство и желание докопаться до истины, подхлестывало принять сторону Накаджимы, однако реакция Дазая в торговом центре настораживала его. Осаму совершенный, но этот символ напугал даже его. Ведь неспроста? Тем не менее вскоре они начали отмечать на карте все точки, где видели его. Первое время Рюноске был подавлен, неразговорчив и отказывался как-либо помогать в их затее. Однако вскоре он неожиданно переменился и возгорелся куда большим азартом, чем Накаджима. Чуе внезапная перемена в его поведении казалось странной, но он был слишком удручен и сломлен, после ухода Осаму, чтобы найти в себе силы беспокоиться за кого-то. Все его дни проходили словно во сне, и когда Накаджима предложил хоть какую-то идею, помимо безрезультатного блуждания по городу, и он схватился за нее, словно за соломинку. Сейчас же, держа этот клочок бумаги в руке, он понял, что интуиция его не подвела. Рюноске, вероятно, понял что-то, до чего даже втроем они не смогли догадаться. Но как он собирается выживать в кишащем инфицированными городе один? Ну не безумец ли? Тем не менее Чуя не чувствовал страха или паники. Он не чувствовал ничего. Словно, его сердце кто-то заживо вырезал ножом. Он устал беспокоиться, устал бояться, устал переживать каждую чертову минуту своей жизни. Когда инфицированные окружили их и едва не убили, Чуя гадал, что убьет его раньше, бетонная плита, чудом не раздавившая его или зараженные, почти прорвавшиеся внутрь склада. Но Ясу и Ацуши вытащили его быстрее. Сейчас же он стыдился того, что мысли о неминуемой смерти принесли ему в тот миг несказанное облегчение. — Расскажи мне, что случилось. Это была не просьба, а скорее требование. Чуя пожал плечами. — Нечего рассказывать. — Давай мы сразу пропустим диалог, в котором я буду тебя уговаривать со мной поговорить, а ты будешь упрямиться? — Ясу слезла с подоконника и вернулась обратно с одеялом. — Я слушаю тебя. Она накрылась одеялом, а второй конец накинула на ноги Чуи. Тот слегка поерзал, принимая более удобную позу. Его взгляд вновь упал на прощальную записку Рюноске. Читать ее не хотелось совсем. Все это время Акутагава винил Чую в уходе Осаму, а озвученную причину считал жалкой отговоркой. О чем думал Ацуши оставалось только гадать. Он всегда держал дистанцию и ни с кем не сближался по-настоящему. Он всегда был для Чуи загадкой. — Ты пользуешься своим положением младшей сестры, — обреченно ответил Чуя, собирая снег с железного отлива. Ясу улыбнулась. — Я… правда не знаю, с чего начать. У нас все было хорошо. — Люди не ссорятся, когда у них все хорошо, — сказала она, наблюдая за инфицированными под окном. С такого расстояния они казались крошечными точками, которые так и хотелось раздавить пальцем. Туман рассеялся и теперь оба наблюдали за ними, выкуривая одну сигарету за другой. Ацуши спал за стеной и вряд ли проснется раньше девяти утра. От этой мысли Чуе стало спокойнее. Последние несколько дней ему казалось, что все вокруг осуждают его, но только Рюноске хватило смелости сказать об этом вслух. К черту, подумал Чуя. Ему вдруг захотелось выговориться. Рассказать обо всем, что гложило его долгие месяцы. — Дай мне минуту. Я должен собрать все в цельное предложение, — произнес он. Ясу молча кивнула. Чуя несколько минут угрюмо кусал губы, а затем заговорил. — Папа как-то сказал, что мужчины умирают гораздо раньше женщин, потому что, в отличие от них, они не могут позволить себе слезы. Потому что… это позорно? Унизительно? Он говорил, что мужчина всегда должен оставаться мужчиной. Сильным и мужественным. И… эти его слова как-то въелись в мою голову, Ясу. Просто, блять, засели там напрочь. Каждый раз, когда мне хотелось поговорить, высказаться, проявить эмоции, я вспоминал лицо отца, и минутная слабость тут же проходила. Я привык с детства держать все в себе. Ясу усмехнулась. — Когда ты ребенок, родители кажутся тебе полубогами. Но лишь повзрослев понимаешь, какими на самом деле они могут быть глупцами. Мама тоже говорила мне, что я буду должна во всем угождать своему будущему мужу и беспрекословно ему подчиняться. Тогда я даже не думала, что могу возразить ей или не согласиться с ее словами. Для меня она была самой мудрой женщиной во всем мире. Но сейчас я часто вспоминаю, чему она учила меня и думаю, какого черта? Почему я должна кому-то угождать и подчиняться? Почему я должна уважать человека, который ничем моего уважения не заслужил? Родители много чего нам навязывают, братец. Все это отголоски прошлого, старого воспитания, от которого они сами когда-то не смогли освободиться. Когда тебе больно или плохо, плакать абсолютно нормально. Неважно, мужчина ты или женщина, боль все чувствуют одинаково. Мне правда жаль, что ты все эти годы рос с такими мыслями в голове. Чуя выглядел растерянным. Разговаривать с Ясу вот так, без братских замашек и чрезмерной опеки казалось странным. Он посмотрел на ее лицо, бледное и невыспавшееся. Под глазами залегли крупные синяки и мелкие морщинки. На носу так и осталась горбинка от страшного падения и глубокий шрам. Ее волосы были коротко отстрижены, пожалуй, даже короче, чем у кого-либо в их группе. Иногда он скучал по ее волосам, так как любил причесывать их по вечерам и заплетать ей косы. Однако сказать подобное вслух он никогда не решился бы. — Полагаю, твоя сдержанность и стала одной из причин? — спросила она, напоминая о разговоре. Чуя кивнул. — У нас действительно было очень много разногласий. Он мне всегда нравился, но я боялся даже себе в этом признаться. Я никогда не был с мужчинами, Ясу, и старался не осуждать других, но глубоко в душе все равно чувствовал какое-то отвращение. И вселенная словно решила поиздеваться надо мной. Я просто чертов эгоист, — он с горечью улыбнулся. — Я осуждал других, когда сам любил другого парня. — Так вот чего ты был такой колючий в его присутствии, — пошутила Ясу, однако Чуе было совсем не до смеха. — Мне потребовалось много времени, чтобы принять это. Но как мне кажется сейчас, именно тогда все и пошло по пизде, — он жадно присосался губами к сигарете. Третьей за утро. — Я подумал, эй, у нас же тут ебучий апокалипсис, какая разница, кого ты любишь. Даже если это твой лучший друг. Какие могут быть проблемы? Но видишь ли… друзья всегда остаются рядом, а возлюбленные — нет. Эти отношения такие ненадежные и хрупкие, что их снесет любым встречным ветром. — Это Осаму-то ненадежный? — искренне удивилась Ясу. — Чуя, на всем белом свете я знаю только двоих людей, кому я беспрекословно доверила бы свою жизнь. Один сейчас сидит передо мной, а второй слинял черт знает куда. Дело не в том, друзья вы или возлюбленные. Дело в твоей твердолобости и неумении разговаривать. Кто виноват в том, что ты предпочитаешь все до последнего держать в себе, а потом взрываешься как пороховая бочка? — Мы обо всем поговорили! — возразил Чуя. — Просто… — Просто самое важное ты, как обычно, утаил, — Ясу собрала остатки снега, слепила небольшой шар и метнула его в опешившего Чую. Сигарета, поднесенная к губам, сломалась надвое. — Он изменил мне, — прошептал Чуя, низко опустив голову. — Изменил, когда я буквально находился всего в нескольких метрах от него, Ясу. Он столько раз просил прощения, столько раз клялся, что любит меня и больше никогда подобную ошибку не совершит. И я сказал, что прощаю его. В тот момент я сам в это искренне верил. Но… я не могу перестать думать об этом. Не могу, черт возьми. Ни на одну чертову минуту, когда просто вижу его лицо. Я смотрю на него и думаю, в какой позе они это делали. Федор был с ним груб или нежен, — Ясу, услышав имя Федора, заметно удивилась. — Сколько раз он брал его до этого? Сколько раз он трахался с ним, пока я находился где-то рядом?! — Это называется ревность, — выдохнула ошеломленно Ясу. — Я знаю! — закричал Чуя. — Да, я, блять, ревную! Ревную так, что иногда не могу решить, на чьей шее мне хотелось бы больше сомкнуть пальцы. Его или этого ублюдка! Да, я ревную, и эта ревность съедает меня изнутри! Каждый ебаный день, каждый час, каждую минуту. Это ноющая боль в груди просто не уходит, Ясу! Я не могу от нее избавиться… Не могу смотреть на него, не могу к нему прикасаться… Я думал, если немного подождать, все пройдет. Но нихуя. Прошло два года и ничего не изменилось. Я не смог даже слова из себя выдавить, когда он уходил, потому что продолжал злиться… Он спрятал лицо за ладонями и судорожно вздохнул. Ясу затаила дыхание. Впервые она видела брата таким сломленным. Прочистив горло, она осторожно протянула руку и схватила его за запястье, однако Чуя лишь сильнее прижал ладони к лицу. Не хочет, чтобы я видела его слез, подумала она. Даже сейчас. — Послушай, что я тебе скажу, — Ясу спрыгнула с окна, подошла к брату и обвила его напряженные плечи руками. — Все мы совершаем ошибки, которыми не гордимся. Но они есть и их надо просто принять. Никто из нас не идеален. Осаму тоже живой человек, из крови и плоти. Он будет ошибаться и дальше. Будут ссоры, будут недопонимания, без этого никак. Но все это пустяки, если вы научитесь слышать друг друга. Ты винишь его за измену, но у тебя тоже припрятаны скелеты в шкафу. Неужели ты забыл, как мы бросили его, когда он нуждался в нас большего всего? Если он нашел в себе силы простить тебя, почему ты не можешь? Все совершают ошибки, — повторила Ясу. — Ты либо прощаешь и двигаешься дальше, либо отпускаешь его. Третьего не дано. — Лучше бы он выстрелил в меня тогда, — Чуя отвел красные глаза в сторону. — Раны от пули хотя бы заживают. Ясу нахмурилась. Она так и не поняла, что именно имел в ввиду ее брат. Чуя же смотрел в окно, вспоминая слова Федора, словно намеренно брошенные в спину Осаму. «Каждая ночь, проведенная с тобой, была умопомрачительной». Дверь в комнату резко распахнулась и на пороге появился Накаджима, торопливо застегивая ширинку. Во рту он держал кусок черного хлеба, а в свободной руке сжимал старую потрепанную карту. — Ребят, кажется, я понял, где искать остальные символы! Если я не ошибся, то их лагерь должен находиться в… Чуя? — спросил он удивлённо. Накахара быстро вытер глаза о плечо и спрыгнул с окна. — Говоришь, нашел лагерь? — спросил он, моля всех богов, чтобы Ацуши не обратил внимание на его красные глаза. Ясу тем временем бросила одеяло на кровать и закрыла окно. — Ты что, плакал? — рука, сжимавшая карту, безвольно повисла. Чуя смотрел на него поджав губы, а затем, наконец набравшись смелости, развернул записку и пробежался по ней глазами:

«С тех пор, как он ушел, я постоянно вспоминаю прошлое. Раньше мы были гораздо дружнее, вам так не кажется? Все эти дни я задавался вопросом, что же изменилось? Окружение? Мир? Люди вокруг? А может, это мы просто повзрослели? Стали злые, угрюмые и каждый вечер разбегаемся по своим комнатам до наступления следующего утра. Неужели прошлое уже не вернуть? Почему-то от этой мысли мне становится грустно… Но жить прошлым неправильно, я понимаю. Надо двигаться вперед и приспосабливаться. Я устал быть слабым. Устал полагаться на других. Какой смысл цепляться за такую жизнь, если рядом нет тех, кто тебе дорог? Ради чего тогда жить?Я сделал свой выбор. Я найду его, либо погибну на пути к своей цели. Прошу, не ищите меня».

Рюноске Акутагава.