Пока дышу, надеюсь

Дверь тихо скрипнула. Совершенный остановился на пороге, задумчиво рассматривая комнату, которую видел едва ли каждую ночь. Его всегда удивляла холодная отстранённость Дазая. Порой ему казалось, что эмоциональный диапазон этого парня чуть выше чем у стула, на котором он сейчас сидел, зашнуровывая берцы. Кай тихо откашлялся, молча прошел мимо и сел на край кровати. Эрскину, где бы он не находился, всегда хотелось создавать вокруг себя уют. И каждый раз, оказываясь в этом месте, ему казалось, словно он вошел в склеп. Кровать Осаму всегда была идеально заправлена. Личные вещи не валялись на столе, одежда не висела на стуле, как у многих, а от количества пыли вокруг создавалось впечатление, что и ночи он коротает в другом месте. Частично так и было. Кай всегда тащил его к себе и не выпускал вплоть до самого утра. Лишь по ночам на его безразличном лице появлялись живые эмоции. — Ты что-то хотел? — Осаму заправил футболку и затянул ремень. Кай молча уставился на него. С момента их первой встречи, волосы у Дазая сильно отросли и у Эрскина вошло в привычку каждое утро причесывать его, а пряди, что подлиннее, собирать в невысокий хвост. Он протянул руку и Осаму с тяжким вздохом опустился на пол. Кай провел рукой по белым волосам. — Прости меня, — прошептал он. — За что? — Дазай слегка задрал голову. Совершенный мягко надавил на затылок и принялся распутывать густые запутанные пряди пальцами. — Я пошел на поводу у своего эгоизма. Вчера… мне не следовало останавливать тебя и говорить те слова. — Кай… — Нет. Дослушай меня, — Эрскин замер с копной белых волос в руках. Его внимание постоянно привлекал черный рюкзак в углу комнаты. Он догадывался, что находится внутри, однако любопытствовать не собирался. — Я позволил себе лишнее. Мы сразу обговорили условия наших отношений. Мы с тобой даже не друзья. Я не имел права говорить то, что сказал… Если ты еще не передумал, я прикрою тебя перед Натаном. Повисла тишина. Кай не видел выражения его лица, так как он сидел к нему спиной. Осаму всегда хранил молчание, когда что-то загоняло его в тупик или что-то сбивало с толку. Эрскин это знал, и потому терпеливо водил рукой по волосам, порой незаметно заплетая тонкие косички. — Почему? — спросил он, совершенно растерянно. — Что… почему? — удивился Кай. Осаму развернулся и слегка сжал его бедро. — Я был уверен, что ты наплюешь на все наши договоренности. И когда это случилось, то нисколько не удивился. Твои слова лишь… разозлили меня. Немного. — Немного? — подковырнул совершенный. — Ты швырнул меня так, что смял половину кузова десятитонного грузовика. Мне страшно представить, что будет, если ты действительно разозлишься. — Кай! — вскипел Осаму. — Хоть раз будь серьезен. Улыбка сошла с лица Кая. Он собрал волосы Дазая в хвост и бережно расправил выбившиеся пряди. Осаму был напряжен. Тишина в комнате угнетала. Эрскин сполз с кровати на пол, обнял его со спины и уткнулся носом в шею. — Мне... всегда было тяжело доверять людям. Ты знаешь мое прошлое. За все эти годы я проникся ненавистью к людям. Они приходят домой, улыбаются своим детям, спят со своими женами, строят из себя благочестивых и праведных, а тайком трахают малолеток в темных переулках и срывают на них злость из-за своих неправильных наклонностей. — Дазай опустил голову. Кай держал его крепко, что не шевельнуться. Однако он и не собирался вырываться. Напротив, Осаму накрыл его руки своими и принялся лениво водить по ним большим пальцем. — Я даже мысли не допускал, что однажды в моей жизни появится человек, рядом с котором мне будет комфортно. Рядом с которым я смогу спокойно закрыть глаза. Рядом с которым… мне бы хотелось просыпаться каждое утро. И эти мысли здорово насторожили меня. Я бы хотел, чтобы наши отношения переросли в нечто большее, Осаму, но… я не хочу влюбляться в человека, который уже влюблен в другого. Разве это не верный путь к разбитому сердцу? Поэтому… я хочу прекратить все. Пока не поздно. Пока я еще в силах остановиться. Дазай не замечал, как сильно был напряжен все это время. Снаружи его давно ждали люди, которых он должен был сопровождать на вылазке. Тем не менее он не торопился. Вряд ли кто-то стал бы упрекать его за медлительность. Никто не горел желанием самовольно покидать стены, даже в сопровождении совершенного. — Еще не поздно все исправить, — прошептал Дазай. Кай, неправильно поняв посыл его слов, медленно разжал объятия и поднялся. Однако едва он сделал шаг в сторону, как холодная рука схватила его за запястье. — Ты сказал, что мы даже не друзья. Так что нам мешает ими стать? Кай резко повернулся. Недоумение и растерянность на его лице вызвало у обычно угрюмого Дазая шкодливую улыбку. — Что за глупое выражение лица, Эрскин? Тебе что, кто-то в первый раз предлагает дружбу? — Да… — выдохнул Кай.

.

***

Интересно, что подумал обо мне Кай,

когда увидел свое изображение в моем блокноте?

Наверняка рисунок показался ему двусмысленным. Но я не берусь оправдываться. В тот миг он выглядел так умиротворенно, что моя рука сама потянулась за карандашом.

Ацуши Накаджима

— … но босс, я не могу гарантировать, что… Федор резко схватил Хибаяши за горло и надавил пальцем на кадык. Алек и Дрейк напряженно переглянулись. Уинсли вцепился обеими руками в потрепанный саквояж, с испугом поглядывая на коллегу. Он бы непременно за него заступился, будь на месте Федора кто-то другой. Однако спорить с Достоевским было равносильно самоубийству. Он не принимал отказов и приходил в ярость, когда кто-то осмеливался оспаривать его приказы. — Мы сделаем все, что в наших силах, — Уинсли старался говорить ровно, чтобы не выдать свою нервозность. — У парня раздроблена кость. Вместо того, чтобы прикидывать процент успеха, лучше поскорее приступить к делу, — сказал он, больше обращаясь к покрасневшему от нехватки кислорода Хибаяши. Федор разжал пальцы и смерил их холодным взглядом. — Если он останется без ноги… — Достоевский выпрямился, держа руки за спиной, — я лично оторву ваши. Приступайте. Уинсли прижал к груди набитый саквояж. Чертов Хибаяши, думал он, каким надо быть идиотом, чтобы перечить совершенному? К тому же, если этот совершенный Федор Достоевский. Ведь он не понаслышке знает о его дурном нраве. Хибаяши и Уинсли торопливо юркнули в палатку, в которой лежал Накахара. — И стоило их так пугать? — подал голос Алек. Федор равнодушно пожал плечами. — Будут усерднее работать. Едва он сделал шаг к серой палатке, как Камински взял его за руку. — Даже не думай туда заходить, — буркнул он. — От твоего присутствия они только наделают ошибок. — И чем предложишь заняться? — справился он, хотя дел у него было по горло. Александр высоко задрал голову и с улыбкой посмотрел на небо. За последние пять месяцев он позабыл, что небо может быть не только серым. Солнце приятно грело, талый снег капал с крыш, и грязь чавкала под ногами. Он сбросил капюшон и взъерошил волосы. Федор, пристально следивший за ним, тут же отвел глаза в сторону, стоило Камински повернуться. — Если ты не против, можем вместе пройтись, — предложил он, стряхивая грязь с подошвы. Дрейка уже не было рядом. Едва завидев Рейко и Карму, он тут же удалился. Эти трое ладили на удивление хорошо, несмотря на пристрастие Кима извращать все вокруг. Федор редко тратил время на пустые прогулки, считая их бесполезным времяпровождением, однако идею Алека он все же одобрил. Все-таки погода действительно была располагающей к прогулке. Днем в лагере было не так шумно. Под вечер приезжали грузовые автомобили с военными, машины с провиантом, и начинались долгие хлопоты, которые тянулись вплоть до самого утра. Хён Джун и Арата снова отбыли в Йокогаму, а в их отсутствие всегда поднимался переполох. — Ты выглядишь расстроенным, — Алек помахал рукой Юдаши, затем внимательно посмотрел на Федора. — Так на тебя не похоже. — Я вовсе не расстроен, — отмахнулся он, ступая одной ногой на деревянную доску, брошенную над лужей. Встав посередине, он протянул Алеку руку, чтобы тот не свалился. Камински ловко перепрыгнул на другую сторону. — Мне кажется, иногда ты забываешь, что я знаю тебя с детства. И это выражение лица мне хорошо знакомо, — Александр вытянул белые рукава куртки, спрятал в них руки и шмыгнул носом. Достоевский никак не реагировал на приветствия людей и за него весь путь отдувался Камински. — Федь… — вдруг тихо позвал он. — Просто радуйся тому, что успел сделать, и не огорчайся тому, что не успел. Ты силен, но не всемогущ. Услышав детский смех, Алек остановился, с улыбкой глядя на детей, играющих возле полуразрушенной кирпичной стены. Они бросали теннисный мяч и отбивали его потрепанной самодельной ракеткой. Федор, увидев выбившуюся светлую прядь, протянул руку, чтобы заправить ее, однако, на полпути резко передумал и отдёрнул руку, прежде чем Алек успел заметить. — Пойдем, посмотрим поближе! Достоевский смиренно последовал за ним. Его всегда удивляло, как этот парень умудрялся радоваться любой мелочи. Что угодно могло привести его в восторг. В детстве, сидя напротив больничной койки, Федор рассказывал, как прошел его день. Как дядя отругал его или похвалил. Как он попал под дождь, когда у него не было при себе зонта. Как впервые оказался в лаборатории отца и увидел настоящих ядовитых змей. Он говорил об этом со скукой, однако Алек каждый раз слушал его так внимательно, с таким восторгом и счастливыми глазами, словно он рассказывал ему, как попал в другой мир и собственноручно сразил дракона. Когда Федор складывал из бумаги оригами и дарил их Камински, тот бережно ставил их на прикроватную тумбу, радуясь подарку, точно это дорогущий Бентли. Федор никогда его не понимал. Как, с детства прикованный к кровати, он может постоянно улыбаться? Почему он всегда утешает его, когда сам не может даже выйти на улицу и погреться под солнцем? Как же это глупо, думал Федор. Глупо и смешно. В отличие от тебя, я могу выйти из этой палатки в любой момент. — Эй, мелочь, во что играете? — справился Достоевский. Дети тут же расступились. Самый старший взял ракетку, наклонился за упавшим на землю мячом, и небрежно вытер его об свои одежды. С виду им было лет восемь, а самому взрослому не больше десяти. Четверо ребятишек тут же обступили Алека, разговаривая наперебой. — В теннис! — гордо ответил за всех старший. Федор опустил руки в карманы брюк и начал покачиваться с пятки на носок. — По-моему, в теннис играют по два человека, а не со стеной, гений. — Со стеной тоже можно играть! — огрызнулся пацан. — К тому же у нас выигрыш на кону. А если будем играть по двое, то зайдем в тупик с победителем. — Оо-о, вот как! — Достоевский тут же оживился, а фиалковые глаза загорелись азартом. Алек тяжело вздохнул, прекрасно понимая, чем грозит остальным его энтузиазм. — А на что играете? Мальчик, слегка высунув язык, принялся усердно ковыряться в своих карманах. Федор терпеливо ждал, лениво разглядывая лица остальных детей. Некоторых он спас от рук собственных родителей, некоторых привел Алек во время вылазки с Кимом, а кого-то он вынес на руках полумертвыми. Перепуганные до ужаса, они вряд ли запомнили его лицо, однако такой расклад вполне его устраивал. Ему нравилось наблюдать за искренними эмоциями людей, а не за теми, что исходили от благодарности к нему. — Вот! — наконец торжественно заявил мальчик, выудив из кармана грязной куртки помятую и с виду черствую конфету. — Кто наберет больше очков, тот ее и получит! — Великолепно! — восхитился Федор. — За такую награду стоит сыграть! Ладонь Алека со звоном повстречалась с лицом. Тем не менее он даже не попытался отговорить друга. Если этому самодуру что-то приходило в голову, на него не действовали никакие доводы. — Тогда начинаем! — объявил мальчик. Алек напряг память, пытаясь вспомнить его имя. То ли его звали Изаму, то ли Изао. Но как бы он не силился, так и не смог восстановить небольшую прореху в памяти. А все из-за Федора, который всякий раз величал пацана Пирожком из-за пухлых щек. — Самый большой счет пока за мной! Целых тридцать четыре! — похвастал Пирожок. Федор взял теннисную ракетку, грязный мяч и пару раз подбросил его в воздух. Кто-то из детей подкрался к Алеку со спины и, обвив руками его талию, уткнулся лицом в бок. Камински растерялся, но увидев возле себя ребенка, улыбнулся и мягко похлопал его по макушке. Пирожок и Федор начали напряженно вести счет. Поначалу все было вполне сносно, но чем больше становились цифры, тем выше поднимались брови Алека. Есть ли у тебя хоть капля совести, вознегодовал он, столь бесчестно обманывать ребенка! — И в итоге двести шестьдесят против тридцати четырёх! — заключил Федор, ловко поймав отскочивший от стены мяч. Пирожок нахмурился, почесывая короткие курчавые волосы. — Что-то мне кажется странным, — молвил он. — Не мог ты так быстро набрать двести шестьдесят очков! Ты точно жульничал! После десяти явно идет не двадцать! — Что-о? — Федор умудрился одним взглядом изобразить удивление и глубокую оскорбленность. – Как по-твоему человек, не умеющий считать, смог стать лидером? Но раз ты мне не веришь, давай спросим у Алека? Этот святоша точно обманывать не станет. Несколько пар глаз уставились на Александра. Достоевский, сложив руки на груди, обратил полный озорства взгляд на друга. Ну что за великовозрастное дитя? Алек открыл было рот, но Пирожок опередил его: — Ладно, — сказал он приглушенно. — Я не какой-то там жадина. Раз выиграл, забирай. Он вытащил конфету и, бросив на нее последний тоскливый взгляд, протянул Федору. Достоевский взял у Пирожка конфету, снял обертку и, под завистливые взгляды, закинул в рот. Алек лишь покачал головой и медленно пошел вперед, зная, что он его непременно нагонит. Федор, вдоволь насладившись игрой, опустил руку в карман чёрной ветровки, вытащил горсть конфет, под изумленные взгляды ребятишек, вложил их в руки не менее шокированного Пирожка и побежал за отдалившимся Александром. Камински не отреагировал, когда Федор догнал его и бесцеремонно закинул руку на плечо. — По лагерю гулять ужасно скучно, — пожаловался он, взлохматив копну светлых волос. Алек улыбнулся. — Лучше, чем целый день сидеть в палатке и сверлить карту взглядом. Они повернули за угол. Собаки, едва завидев их, принялись громко лаять и царапать когтями железные вольеры. Федор метнул в них злой взгляд и собаки, заскулив, отступили. Солнце на пару мгновений закрыли тучи и подул легкий ветер. Алек о чем-то задумавшись, угрюмо смотрел под ноги, придавливая берцами торчащие острые камни. По лагерю разносился запах дыма и жареного мяса. Иногда раздавался чей-то смех и женские голоса. Федор остановился, разглядывая высокие деревянные тары, накрытые плотной плащевой тканью. Алек встал рядом, глядя туда же. — Что ты решил делать с Натаном? Федор безразлично пожал плечами. — Ничего. Он всегда пытается казаться умнее, чем есть на самом деле. Пока он нам не мешает, нет смысла ворошить осиное гнездо. Пусть упивается своей властью. — А Осаму? — не унимался Камински. — Осаму? — Федор повернулся и начал поправлять шарф на шее Алека. — Я думаю, Арата прав. Не стоит пока его дергать. — Но… — Он заупрямится, как ребенок, если постараемся переманить его сейчас, — терпеливо произнес он. — Осаму сам должен решить, на чьей он стороне. Камински молчал, наблюдая, как Достоевский бережно закутывает его в шарф и копошится в поисках перчаток. — Не нужно никого переманивать. Он и так к нам придет, когда узнает, что здесь его отец и друзья. Ты его недооцениваешь, — Алек повернул руку, чтобы Федору было удобнее нащупать заклепку. — Он гораздо умнее, чем тебе кажется. — А разве я говорил, что он глуп? Если глаза меня не подводят, у этих ребят сейчас не самые лучшие отношения, да и с отцом он не в ладах. Его присутствие только все усугубит. Понятия не имею, что у него на уме, но в нужный момент он примет нашу сторону. Не в его духе подчиняться тому, кто слабее. — Ты считаешь, что Натан слаб? — усмехнулся он. — Натан мелочен, самовлюблен и эгоистичен. Я знал его еще до того, как он стал совершенным. Тот еще завистливый ублюдок, — Федор приподнял тяжелую плащевую ткань. — Одного не понимаю, зачем он укрепляет лагерь в Йокогаме? Нам, ясное дело, нужен порт. Он же хочет обзавестись собственным королевством и провозгласить себя в нем королем. — И ты все еще будешь утверждать, что следует оставить Осаму рядом с таким человеком? — обеспокоенно бросил Алек. Федор внимательно осмотрел сухие пайки, закрыл на секунду глаза и тяжело вздохнул. — Александр, — как можно мягче позвал он. — Пойми, Осаму… другой. Я все еще уверен, что Натан заставил его присоединиться к нему шантажом. Но, вероятно, было еще что-то, о чем мы с тобой не знаем. Он уйдет, если захочет в любую минуту. Ему наплевать на междоусобицы между совершенными. Будь его воля, клянусь, он ушел бы куда-нибудь в горы и жил бы там в полном одиночестве. Они с Рэн два сапога пара, не находишь? Алек переступил с ноги на ногу. Федор был прав. У них было много общего, кроме одной детали. Рэн больше некого было терять. У Осаму же оставался Чуя. Однако назревал другой вопрос. Если Осаму мог уйти, когда ему вздумается, почему он не вернулся? — Прости. Я становлюсь слишком назойлив, когда разговор заходит о нем. Федор понимающе кивнул головой. — У тебя нос покраснел. Пошли, — он протянул руку и Алек, посмеиваясь, вложил в нее свою ладонь. — Ты такой заботливый. Ведь никто не поверит, если расскажу.

***

Дазай сопровождал унылым взглядом усеянные трупами дороги. Казалось, совсем недавно в этом месте случилась бойня. Тела висели на крышах домов, свисали с машин, лежали на обочине, разорванные на части. Обычным заражённым не хватило бы сил совершить нечто подобное, наверняка в этих местах разгуливают несколько эволюционировавших. Парням из разведки крупно повезло вернуться обратно живыми. Дазай развернул карту и посмотрел на две жирные точки, отмеченные маркером. На первую Натан отправил Кая, на вторую Осаму. Он никогда не поручал дела всем троим одновременно, всегда оставляя подле себя одного совершенного. И к чему вся эта демонстрация власти? Осаму бросил карту на бардачок, закинул руки за голову и откинулся на спинку кожаного сидения. Даичи, сидящий за рулем, тайком поглядывал на него. Сатоши, Фудо и Цубаса хранили молчание в кузове машины. Присутствие совершенного удручало всех четверых. Даже в компании всегда угрюмого и неразговорчивого База они не чувствовали себя столь напряженно. Дазай, за два часа пути, от силы обронил несколько слов, а на попытки Даичи развязать дружеский разговор, отвечал скупыми фразами, либо смотрел таким холодным взглядом, от чего бедолага начинал жалеть, что вообще открыл рот. И впрямь жуткий человек. Сатоши и Фудо изначально не испытывали к Дазаю симпатию. Им нравилось отправляться за провиантом в компании Кая. Вот уж кто любил похохотать, посплетничать и отпустить пару пошлых шуток. И лишь Цубасе было все равно, кто сидит рядом. Лишь бы мог спасти их шкуры от зараженных и вернуть в лагерь с целыми конечностями. Дазай спустя несколько минут задремал. Даичи нервно потирал потные ладони о брючину и вновь клал их на руль. Ужасное творилось вокруг. И как только Ямато вернулся из этого пекла, да еще и нашел целые склады провианта? К разведчикам в отряде было особое отношение. Натан ценил их и щедро награждал за хорошую работу. Даичи тоже как-то подумывал вступить в небольшой отряд разведчиков, однако ему никогда не хватило бы смелости отправиться куда-то в одиночку. Сатоши прижался к борту спиной и прикрыл нос шарфом. От зловония вокруг к горлу подкатывала тошнота. Он промерз до костей, несмотря на солнце в небе, и многочисленные слои одежды. Он мечтал скорее вернуться в лагерь, сесть возле костра, снять резиновые сапоги и погреть одеревеневшие ноги. Дазай поморщился во сне и резко дернул рукой, от чего Даичи в испуге подпрыгнул на месте. — Чего это он? — прошептал Фудо. — Может, разбудить его? Долго нам еще ехать? Цубаса раздраженно пихнул Даичи через окошко. — Подай-ка карту. У меня скоро внутренности перевернутся от такой тряски. — Что здесь по-вашему случилось? — справился Даичи, протягивая Цубасе карту. От вида изуродованных тел холодок бежал по спине. Чем дальше они ехали, тем больше все убеждались, что это дело рук зараженных. Обычному человеку просто-напросто не хватило бы сил забросить тела столь высоко или разорвать их пополам. Вороны громко галдели над трупами и поочередно клевали глаза. Стая собак, с окровавленными пастями, бежала вслед за грузовиком. — Ямато здорово повезло. Вовремя унес ноги. Этих людей словно на салат нашинковали. Дазай поморщился во сне, а затем резко распахнул глаза. Никто не заметил, что он проснулся. Привалившись плечом к двери, он сонливо смотрел на медленно меняющиеся пейзажи. И так плохое настроение сделалось еще хуже. Ему снова снился человек из прошлого. Много раз Осаму пытался вспомнить его имя, но все попытки были тщетными. Тем не менее он прекрасно помнил его лицо, словно виделся с ним только вчера. Он улыбался, когда спускался к нему в подвал. Он плакал, когда бил его. Он был угрюм и сосредоточен, когда копался в человеческих телах. Что такое человек, часто спрашивал он. Веришь ли ты, что у человека есть душа? Я уже многих порезал, нашел сердце, почки, легкие, печень, много чего, черт бы их побрал. Но души… нет. Может, ты опустишь свои маленькие ручки и попробуешь ее нащупать? Дазай вытянул обе руки и посмотрел на свои ладони. — Ты проснулся! — оживился Даичи. — Как раз собирался тебя будить. Мы почти на месте. Осаму опустил стекло и выглянул наружу. Как вообще Ямато очутился возле этого подлеска, так далеко от города, подумал он. В лагере часто любили подшучивать, что у разведчиков нюх гораздо лучше, чем у совершенных, и Дазай почти готов был согласиться. Даичи припарковался на обочине. Все, кроме водителя, вышли из грузовика. Фудо, Цубаса и Сатоши тут же прикрыли носы. В воздухе расходились миазмы нестерпимого зловония. Осаму встал напротив железного контейнера и затянулся сигаретой, мрачно разглядывая тела вокруг. Они были мертвы уже не первый день. Ямато либо забыл о них упомянуть, либо не почувствовал дурной запах, так как приходил сюда, когда еще стоял сильный мороз. Однако нынче солнце появлялось чаще и все больше трупов стало выглядывать из-под снега. — Помечен черным крестом, — Цубаса встал рядом с Дазаем, разглядывая покрытый ржавчиной штанговый замок. — Думаю, этот контейнер куда-то везли, но бросили на полпути из-за нападения гнильцов. Вон, даже следы шин остались. — Значит, кто-то трусливо свалил, бросив своих, — Сатоши сплюнул и резко потянул рычаг. Однако замок не сдвинулся даже на сантиметр. — Сука! Он вновь навалился всем телом, но все его попытки были тщетны. Дазай бросил окурок, придавил его ногой и подошел к контейнеру. Сатоши отступил назад. Под рукой совершенного штанговый замок согнулся, словно пластилин и отвалился. Фудо и Цубаса встали с двух сторон и потянули на себя железные дверцы. Внутри контейнера лежали деревянные коробы. — Загружайте, — приказал Дазай меланхолично. Отойдя подальше, он сел на корточки под деревом и снова закурил. Кай и Ацуши частенько говорили, что он слишком пристрастился к табаку. Однако дело было отнюдь не в зависимости. Сигареты помогали сбивать голод. Он мог долго продержаться без еды, но запах человеческой плоти порой дурманил разум. Сатоши, Фудо и Цубаса косо поглядывали на него, вытаскивая из контейнера тяжелые коробки. Вероятно, Кай и Баз прежде помогали им в этом деле. Дазай безразлично пожал плечами. Внезапно раздался громкий протяжный вой. Осаму застыл, с поднесенной к губам сигаретой. Уже в следующий миг он вскочил на ноги и бросился к подлеску. — Эй, ты куда?! — закричал Сатоши. — У тебя только одна обязанность! А ты и с ней справиться не можешь!? Осаму остановился, бросив на него холодный взгляд через плечо. Цубаса и Фудо побледнели. Деревянный короб выпал из их ослабевших рук и упал прямо в лужу с талой водой. Какого черта творит этот ополоумевший, в панике подумал Даичи, вжав голову в плечи. Из тройки совершенных, Дазай был самый непредсказуемый. По лагерю частенько ходили слухи, что он безрассуден и жесток, и если бы не Натан, крепко держащий его за поводок, словно собаку, он порешил бы всех вокруг. Дайчи не всегда верил слухам, но глядя в разъяренные желтые глаза, на мгновение попрощался с жизнью. Он не раздумывая мог сказать, как бы отреагировали Кай и Баз. Эрскин наверняка отшутился бы, а Баз так и вовсе закрыл бы глаза на хамство. Но этот тип... Дазай вдруг развернулся. Сатоши сжал кулаки и вскинул голову. Он не собирался отступать и тем более брать свои слова назад. Но едва ли он успел открыть рот, чтобы сказать об этом вслух, как оказался вбит в ближайшее дерево. Пожалуй, Сатоши даже не успел почувствовать боль. Его смерть была мгновенной. Осаму задержал взгляд на его трупе не больше секунды, затем взглянул на остальных. Цубаса и Фудо, пряча за шарфами мертвенно бледные лица, быстро подняли ящик и потащили его к грузовику. — Может, это наконец научит вас нести ответственность за свои слова, — отстранено произнес Дазай, глядя в сторону леса. Ошибки быть не могло. Где-то рядом находилась химера.

***

Тебе все-таки удалось обучить эту птицу приносить письма? Невероятно, друг мой.

И чтобы похвастать своим успехом, ты отправил мне записку с рисунком мужского органа?

Как по-взрослому.

Аксель.

Еще никогда время не тянулось так долго. Уинсли и Хибаяши скрылись в палатке несколько часов назад и никого не пускали внутрь, кроме Юдая, который таскал им инструменты и чистую воду. Ясу и Юджи занималась доктор Молли Грэм. Всегда недолюбливал эту высокомерную грубую женщину, но дело свое она знала. Молли было далеко за сорок, и она не церемонилась даже с самим Федором. Она могла прилюдно его отругать, сделать замечание, даже стукнуть книгой по голове. Достоевский на это лишь отшучивался, либо рассыпался комплиментами, чем еще больше выводил ее из себя. Когда Грэм первый раз при мне обозвала его сумасбродом и тупицей, признаться, у меня участился пульс. Однако Алек, вероятно, заметив, как я переменился в лице, поспешил меня успокоить, заверив, что подобные отношения у этой парочки в порядке вещей. Федор высоко ценил ум и знания Молли, а пререкания с ней всегда поднимали ему настроение. Мы грелись возле костра и впервые вокруг было так тихо. Дрейк отрешенно смотрел в свой стакан, Карма молча чистила пистолет, а Рейко складывала грязную посуду в пустой котел. Така отрывал торчащие заусеницы зубами и сплевывал их. Когда на пальце выступала кровь, он слизывал ее языком. Я тоже грешил подобным, не догадываясь, как отвратно это смотрелось со стороны. Тишина еще никогда не казалась мне такой напряженной. Тревога съедала меня. Я не мог перестать думать об Ацуши. В подобные моменты я искренне ненавидел свое богатое воображение. Разум подкидывал мне такие образы, от которых хотелось отмыться кипятком. Когда я старался о чем-то не думать, мое сознание словно намеренно делало все в точности наоборот. Я видел, как подвешенное тело Ацуши покачивается на дереве и вороны клюют его голову. Видел его лежащего на дороге, с белесыми глазами и застывшей маской ужаса на лице. Видел его расчленённым, с сотнями личинками мух под кожей. Почему ты всегда думаешь только о плохом, Акутагава Рюноске? Что угодно могло произойти. Но если он жив, то в безопасности ли? — Ну все, довольно! — буркнул Дрейк, резко опустив стакан на скамью. — Уже тошнит от ваших кислых мин! Карма поставила баллон с оружейной смазкой возле ног и вытерла масляные руки об кусок ткани. — А что ты предлагаешь? Улыбаться в тридцать два зуба, после всего увиденного? Я много дерьма в жизни повидала, но это… Зараженных можно оправдать, Дрейк. Но как оправдать человека, который творил подобное? — Никак, — ответил Ким. — Он давно растерял всю человечность. Хватит об этом. Я взял прутик, опустился на корточки и начал ковырять угли. На меня это действовало лучше любого успокоительного. — Хорошо, что босс быстро с ним управился, — заявила Рейко. — Кстати, Рей, — Ким ткнул в ее сторону пальцем. — Долго ты еще будешь здесь котлы мыть? — Мне по чем знать, — бросила она раздраженно. — Я хотела вернуться в строй, но Федор не позволил. — Он сказал ей, что она хорошо готовит, — усмехнулась Карма. Ким тут же взорвался громким смехом. Он хохотал так сильно, что едва не свалился со скамейки. Рейко определённо стреляла лучше, чем готовила. Интересно, кто тот безумец, сказавший Достоевскому, что кулинарные навыки этой женщины достойны похвалы? — Федор довольно часто юлит, — посмеиваясь сказала Карма. Она пыталась говорить серьезно, но смешинки в глазах сводили к нулю все ее потуги. — Есть такое, — быстро закивал Дрейк. — Как-то он обмолвился, что прекрасно обращается с палочками. Но когда Юдаши приготовил и принес ему свое фирменное блюдо, — Ким хохотнул, — видели бы вы это выражение беспомощности на его лице. — Вот же брехун, — прыснула Рейко. — А еще он… — начал Тадо, воодушевившись общими жалобами, но, так и не договорив до конца, замолк. Три пары глаз смотрели на него столь холодным предупреждающим взглядом, от чего он невольно поежился. — Но ведь все… Я подумал… — Слышь, — Карма схватила его за грудки, — имеешь что-то против нашего босса? — Нет, нет! — Тадо быстро замахал руками. — Простите! Я не так понял! Я отыскал новый прутик и начал ворошить угли, терпеливо ожидая Хибаяши и Уинсли. Признаться, я устал от дурных новостей. Мне хотелось, чтобы все было, как раньше. Хочу, чтобы Федор притащил Осаму и отругал, словно нашкодившего ребенка. Хочу, чтобы Хибаяши и Уинсли вышли из этой палатки, с улыбками на лицах, и сказали, что все хорошо. Хочу, чтобы Ясу забыла о всех кошмарах, которые ей пришлось пережить. Хочу, чтобы Ацуши был жив и здоров. Почему все это происходит с нами? Почему… Скольких бед можно было избежать, если бы мы были вместе? Если бы мы были немного честнее друг с другом. Я долгое время набирался смелости поговорить с Чуей. Мне хотелось рассказать ему о своих чувствах к Осаму и освободиться от тяжкого груза на сердце. Как много раз я желал ему зла и искренне ненавидел. Я был уверен, что причина из-за которой я не могу добиться взаимности — Чуя Накахара. Пожалуй, до меня слишком долго доходило, что Осаму не полюбил бы меня, даже стань я самым последним человеком на этой планете. Он всегда любил смелых, сильных и уверенных в себе людей. Он всегда смотрел только на него… Можно ли сказать, что я стал взрослее, смирившись со столь простой истиной? Наверное, нет. Ведь я так и не поборол в себе зависть. Люди часто говорят — не грусти, не расстраивайся, не завидуй. Я могу прекратить плакать, могу налить себе чай вместо кофе, могу съесть рулет на завтрак, вместо шоколадной пасты. Но зависть — это не выбор. Это не то чувство, которое можно искоренить просто того пожелав. Счастлив ли ты сейчас, Рюноске, когда Чуя Накахара теперь при смерти? Нет. Как бы я не был завистлив, черт возьми, нет. За спиной раздался знакомый голос. Всякий раз, когда я слышал его, мне хотелось утонуть в его тепле. Алек и Федор присоединились к нам и вновь поднялся галдеж. Все говорили наперебой. Я поднялся, стряхнул пыль с колен и сел на скамейку рядом с Дрейком. От него пахло машинным маслом и дымом. В свободное время он возился либо со своими револьверами, либо с машинами. Я не сразу заметил, как пристально Алек на меня смотрел, и когда наши глаза встретились, он тепло улыбнулся мне. — С ним все будет хорошо, — негромко сказал он, однако я отчетливо расслышал его голос среди прочих. Федор, отбивающийся от жалоб Рейко, замолк и перевел на меня странный взгляд. — Это еще неизвестно. Будь я немного настойчивее, они бы избежали этого, — ответил я, и, не зная, куда деть глаза, принялся поправлять пустой рукав куртки. Александр потеснил Дрейка и сел между нами. — Если бы не ты, они были бы мертвы, Рю. Почему ты постоянно принижаешь свои заслуги? Я зажмурился, когда теплая ладонь опустилась на мою голову. Мне так хотелось обнять его и дать волю чувствам. Я хотел рассказать ему обо всем на свете. Расплакаться, как ребенок, жалуясь на каждый плохой период в моей жизни. Я стал похож на пороховую бочку, готовую вот-вот взорваться от переизбытка эмоций. Прежде меня слушал Ацуши, но теперь и его не было рядом. — А меня похвалить? — обиженно пробубнил Федор. — Я ведь тоже помогал. Рисковал жизнью… Ким приподнял бровь. — Босс, вы серьезно? — недоверчиво спросил он. Достоевский вместо ответа, сел на корточки перед Алеком и положил голову на его колено. — Погладь, — приказал он, сощурив глаза. Алек оторопел, но уже через секунду вернул самообладание и зарылся длинными пальцами в иссиня-черные волосы. С таким лидером точно не соскучишься. Никто, конечно же, не повелся на его обиженный тон. Да и никакая благодарность ему не была нужна. Однако мне все еще было интересно, что скрывалось за тем взглядом. Рука Алека замерла в воздухе. Федор приподнялся. Хибаяши и Уинсли с угрюмыми лицами вышли из палатки. За их спинами стоял Юдай, уставший и с огромными синяками под глазами. — Парень будет жить, — заявил Уинсли, нарушив гробовую тишину. — Но… — протянул Федор. Вся теплота из его голоса испарилась. Взгляд снова стал холодный и надменный. — Но будет хромать до конца своих дней, — закончил Хибаяши.