Пока дышу, надеюсь

В палатке стоял легкий полумрак. Он сидел в расслабленной позе за столом, закинув ногу на ногу. Отсутствующий взгляд был обращен на небольшой зеленый флакончик, который он держал между большим и указательным пальцами. Все умирают. На его лице проступил гнев, а затем появилась гримаса боли. Он слегка потряс флакончик и, тяжело вздохнув, убрал его в карман брюк. Вечер был тихим и теплым, но на душе у него было неспокойно. Федор всегда опасался этого тревожного чувства в груди. Оно никогда не сулило ничего хорошего. Он постучал пальцами по колену, а затем, словно вспомнив что-то, вытянул верхний ящик в столе, вытащил аккуратно сложенную записку и вновь пробежался по ней глазами: «Он по-прежнему мне не доверяет. Мой тебе совет, направь кого-нибудь в Йокогаму. И поживее. Лори». Достоевский не получал никаких известий, но сердцем уже понимал, что не успел. Прошло два дня, как Аксель сошел с корабля. Он находился слишком далеко от лагеря в Йокогаме. Даже совершенному, при всех его невероятных способностях, не преодолеть такое расстояние за столь короткий срок. Федор нахмурился, подумав о своих людях, которых полгода назад подослал в лагерь Натана. Вероятно, им тоже не удалось войти в круг его доверенных лиц. От них давно не было известий. Либо Натан их разоблачил, либо они по какой-то причине не смогли выйти с ним на связь. Натан всегда был чрезмерно подозрителен, и если он начинал в ком-то сомневаться, то доказывать ему обратное не имело смысла. На этот случай Федор дал ясные указания. Он знал, кого отправил и знал, что они не раздумывая оборвут свою жизнь, если ситуация того потребует. Долгое время Достоевский пытался держать под секретом местонахождение основного лагеря, но это был лишь вопрос времени. Огромные грузовики, везущие провиант и материалы, не могли все время оставаться незамеченными. Он вздрогнул, когда в палатку залетел огромный черный ворон и сел прямо на ворох бумаг на столе. — Голодны! — каркнул он и взмахнул широкими крыльями. — Поправочка! — Выучи уже что-нибудь новое, — раздражённо бросил Федор, отвязывая от ноги птицы небольшую записку, прикрепленную красной нитью. Он развернул ее, не ожидая ничего хорошего. Интуиция никогда его не подводила, но как бы ему хотелось ошибиться хоть раз. Он бегло прошелся глазами по аккуратному почерку и резко смял записку, крепко сжав челюсти. «Я не успел. Выбор у меня был невелик. Либо сражаться с врагом, либо спасать людей. Я выбрал второе. Вероятно, тебя интересуют потери. По нашим подсчетам погибло 267 человек, из которых 48 дети. Раненных 159. Я намеревался умертвить их, но твой капитан настроен решительно. Должен ли я напомнить тебе, друг, насколько велик риск заражения? Ворота полностью уничтожены, потребуется какое-то время на восстановление. Мне жаль, Федор. Аксель». Достоевский откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ворон сидел неподвижно, словно чувствуя дурное настроение хозяина. Аксель поступил правильно. Простой человек не сумел бы без шума убрать всех людей на сторожевых башнях. Ворота тщательно охранялись опытными бойцами. Значит, к нападению определённо приложил руку кто-то из совершенных. Если бы Аксель вступил в бой, то потратил бы слишком много ценного времени. Федор ни на секунду не сомневался, что приказ был отдан Натаном, но исполнял его кто-то другой. Осаму из списка подозреваемых Достоевский вычеркнул сразу. Его кандидатура даже не рассматривалась. Оставались Кай и Баз. Один из них был безнравственный и самовольный, второй упрямый и слишком преданный, не умеющий мыслить рационально. Он исполнил бы любой приказ, несмотря на всю его аморальность. Федор потер виски. И чего Акселю стоило дописать в своем письме, кого именно он увидел. Почему этот парень всегда так скуп на слова? Тем не менее Достоевский и сам обо всем догадался. Баз безукоризненно выполнил поручение и собирался отступить, однако ему не повезло столкнуться с Акселем, который направлялся в лагерь. Кай же, устроив сумятицу такого масштаба, ни за что не ушел бы, не насладившись ситуацией вдоволь. Федор задумчиво посмотрел на ворона и принялся по привычке постукивать пальцами по столу. В его планы не входила смерть еще одного совершенного. Каждый из них был ему нужен. Тем не менее Баз пересек черту дозволенного. И как теперь он должен поступить? Его взгляд упал на карту и сотни мелких точек, отмеченных на ней. Аксель был прав. Раненых следовало незамедлительно убить, ибо риск заражения был велик. Аксель видел лицо человека, который приложил к этому руку, и он без сомнений потребует крови. Аксель жесток, подумал Федор, но умен и рассудителен. Если объяснить ему ситуацию, он уступит и забудет о мести. А ситуация была такова, что мутировавших становилось больше день ото дня. Ему придется закрыть глаза на выпад Натана и оставить эту победу за ним. До поры до времени. Федор взял чистый лист со стола и ручку. Он долго смотрел на ровные линии, обдумывая следующие слова: «На этот раз я вынужден потревожить твой покой, Рен. Мне нужна твоя помощь в Йокогаме. Срочно». Он аккуратно оторвал кусок бумаги, свернул ее трубочкой и привязал к ноге ворона. — Голодны! — крикнула птица и расправила крылья. Достоевский отодвинул стул, встал напротив небольшой клетки, накрытой черной тканью, и вытащил, держа за хвост, маленького грызуна. Он подбросил его в воздух. Ворон мгновенно сорвался с места, поймал его острым клювом, и вылетел из палатки, оставив Федора наедине со своими мыслями. Он долго стоял, облокотившись спиной о стол, и смотрел куда-то не моргая. Задев рукой карман с флаконом, он резко дернулся и тяжело вздохнул. Перед глазами все еще стояло рассерженное лицо Алека. Федор понимал, что просил у него слишком много. Понимал, как эгоистично звучали его слова. Но порой его посещала ужасная мысль, провернуть все насильно. Алек гораздо слабее, он не смог бы долго сопротивляться. Но как потом ты будешь смотреть ему в глаза? Все умирают. — Кевин, — тихо позвал Федор. Юноша, охраняющий вход в палатку, отодвинул полог и зашел в внутрь. — Найди Дрейка и приведи ко мне. — Да, босс, — ответил он и тут же удалился. Достоевский обошел стол и рухнул на деревянный стул, прикрыв глаза ладонью. Он устал. Он чертовски устал и хотел хоть на минуту остановить бесконечный мыслительный процесс в голове. Порой он завидовал ребятишкам, которые беззаботно носились по лагерю. Играть с ними было забавно, а жульничать еще интереснее. Он улыбнулся, вспомнив кислое лицо Пирожка, после проигрыша. Полог палатки вновь приподнялся и на пороге появился запыхавшийся Дрейк. Он на мгновение замер, смерив лицо Федора странным взглядом, а затем прошел внутрь. — Выглядишь паршиво, — заметил он. Достоевский отмахнулся. — Мы возвращаемся в Йокогаму, — произнес он, закинув ногу на ногу. Ким удивленно приподнял бровь. — Что-то случилось? — Да, — Федор угрюмо поскреб подбородок, чувствуя под пальцами легкую щетину. Ким напряженно посмотрел на его ноги, обтянутые узкими черными брюками. Железные ремешки на высоких кожаных сапогах тихо позвякивали в такт его движениям. — На лагерь напали. Аксель ждет нашего возвращения. Дрейк помрачнел и крепко сжал кулаки. — Известно, кто за этим стоит? — Сам как думаешь? — Федор сложил руки на груди и подавил зевок. — Скажи остальным, чтобы начали сборы. Выдвигаемся утром. Ким стоял на месте неподвижно, в светлых зеленых глазах читалось неодобрение. — Что-то еще? Дрейк? — Ты спал вообще? — спросил он, оперевшись ладонями о стол. — На тебя смотреть страшно. Достоевский на секунду перестал дрыгать ногой, а затем расплылся в самодовольной улыбке. — Как мило, что ты обо мне беспокоишься, — бросил он, — но я не простой человек и во сне не нуждаюсь. Ким долго молчал, разглядывая синяки под его глазами и неестественную улыбку, а затем махнул рукой и раздраженно вышел из палатки. Он не понаслышке знал, что из себя представляет Федор, и если ты не Александр Камински, то можешь смело уйти, оставив при себе все советы и замечания. Когда наступила долгожданная тишина, Достоевский расстегнул две верхние пуговицы на черной рубашке и слегка отвел ворот в сторону, обнажая бледные ключицы. Он закинул ноги на стол и откинул голову назад, отрешенно разглядывая зеленоватый потолок. Его пальцы медленно сжимались и разжимались, губа была прикушена, тяжело вздымалась грудь. Гнев перевешивал здравый ум, и, сидя в полном одиночестве, он пытался его перебороть. Когда мне тяжело принять решение, я бросаю все дела и отправляюсь на прогулку, как-то сказал ему Арата, чистый воздух помогает освежить голову. Федор убрал ноги со стола и поднялся. На выходе из палатки он едва не сбил Накахару, неловко топчущегося у полога. И как давно он здесь стоит, удивленно подумал Достоевский. За своими мыслями он даже не расслышал его шагов. На несколько мгновений повисла тишина. Чуя, прикусив губу, смотрел под ноги, Федор же, напротив, разглядывал его с особым вниманием. — Я не вовремя? — подал голос Чуя. — Я собирался немного прогуляться, — ответил совершенный. Накахара удивился, услышав ответ. В его голосе не было привычной издевки и взгляд был не такой надменный. Он выглядел измотанным и немного грустным. — Можешь составить мне компанию. Если… тебе не тяжело. Оба посмотрели на деревянный костыль, на который опирался Чуя. Накахара спустя секунду неловко поправил бинты на глазу и прочистил горло. — Не тяжело. — Я так и подумал, — ответил Федор, жестом приглашая его следовать за ним. Ночь была на удивление теплой. Лунный свет разрисовывал идущие в ровный ряд палатки в оттенки серебра. Временами падал легкий снежок и ветер разносил его по всему лагерю. Чуя потерянно смотрел по сторонам. Лагерь внезапно оживился. Заработали генераторы, вспыхнул свет, люди громко переговаривались, суетливо пробегали мимо, либо толпились возле Дрейка, торопливо отдающего приказы. Патруль открыл ворота и в лагерь, один за другим, въехали тяжелые грузовые машины, превращая едва опавший снег в слякоть. В рыхлой земле образовались глубокие вымоины и ямы, на которые пришлось бросать доски, чтобы остальные не скользили по грязи. Грузовики припарковались и люди начали торопливо загружать их. Одни подкидывали мешки, другие ловили и аккуратно раскладывали в кузове. Кто-то убирал палатки, кто-то носился с поручениями. Со всех сторон раздавались голоса, крики и приказы. Чуя растерянно смотрел то на одного, то на другого, не понимая, что происходит. — Мы возвращаемся в Йокогаму, — ответил Федор на немой вопрос на его лице. Он был уверен, что Накахара тут же вспылит и начнет упрямиться, однако он лишь кивнул, чем немало удивил совершенного. Чуя, вероятно, хотел поговорить о чем-то личном, и такое количество людей вокруг не способствовало откровенному разговору. Достоевский вместе с Чуей вышли за главные ворота, а спустя полчаса отдалились так, что едва был слышен гул генераторов. Федор шел намеренно медленно, чтобы Накахара не сильно отставал от него, однако не позволял себе и держаться вровень, чтобы Чуя не подумал, что он намеренно дает ему поблажку. — Ведешь меня в самую глушь, чтобы убить? — усмехнулся Чуя. — Если бы я хотел твоей смерти, то просто позволил бы тебя убить в той хижине, — Федор повернулся. Накахара облокотился о дерево и взял костыль в другую руку. Оба молчали, напряженно глядя друг на друга. Вскоре совершенному надоело стоять в одной позе и, отыскав невысокий пенек рядом, он смахнул с него снег и сел, вытянув ноги. — Спасибо… — вдруг прошептал Чуя. На этот раз не опустил голову и не прятал глаза. Достоевский нахмурился. — Это кто же тебя так запугал, что ты пришел лично меня благодарить? Небось, долго смелости набирался. Чуя пожал плечами. — Хотел бы я знать, кто тот человек, который стер эту раздражающую улыбку с твоего лица. Непременно пожму ему руку при встрече. Достоевский метнул на него сердитый взгляд. — Тебя родители не учили, как правильно говорить людям спасибо? — Нет, — ответил Накахара, приблизившись к Федору. Он потеснил его в сторону и сел рядом, потирая больную ногу. — Они не особо утруждались, вбивая в мою голову правила этикета и нормы поведения. Моя сестра взяла весь удар на себя. Федор промолчал. Если бы он плохо разбирался в людях, то несомненно подумал бы, что в его словах промелькнула зависть, однако это было совсем не так. Ему всегда было интересно, каково это иметь брата или сестру. Федор был единственным ребенком в семье и воевать за родительское внимание ему не приходилось. Впрочем, он бы многое отдал, чтобы наоборот от него избавиться. Мать души в нем не чаяла, постоянно наряжала в дорогущие костюмы, а на званых вечерах не упускала возможности, чтобы похвастать его способностями. Иногда он играл для гостей на скрипке, иногда на рояле, а порой ему приходилось поддерживать долгие скучные беседы по распоряжению матери. Отец от нее не отставал, однако Федор никогда не проявлял непослушания. Он занимался своими делами в свободное время, а сыграть для гостей и потешить эго матери ему было не в тягость. Напротив, он тщательно изучал каждого присутствующего и мысленно прикидывал, кто из них будет полезен ему в будущем. «Ты хоть раз занимался тем, что нравилось бы тебе самому? Не думая о том, принесет ли это выгоду в будущем?» как-то спросил Александр, и эти слова крепко въелись в его голову. Федор много думал, чем бы ему на самом деле хотелось заняться, есть ли у него своя собственная мечта, но ничего в голову не приходило. В его жизни не было никаких ответвлений, лишь один прямой путь. Лишь одна цель. Спасти друга. Спасти, любыми путями. Даже если это значило, что придется идти по головам, принести бесконечные жертвы, сделать невозможное. — Наверное, это здорово, когда у тебя есть младшая сестра, — почему-то сказал Федор, нарушив затянувшуюся тишину. Чуя посмотрел на него в легком замешательстве. — И да, и нет на самом деле. В детстве я был не самым лучшим братом. Я знал, что был нежеланным ребенком в семье и поэтому завидовал Ясу. Она с рождения была окружена родительской любовью. Мама чуть ли не пылинки с нее сдувала. А отец даже голос на нее никогда не повышал. Достоевский сел вполоборота, чтобы видеть лицо Чуи. — Я бы запретил таким людям размножаться, — со всей серьезностью произнес Федор, чем вызвал у Накахары улыбку. — Да, они были не самыми лучшими родителями. Из-за них я начал ненавидеть сестру и долгое время игнорировал ее существование, хоть она и всеми силами пыталась мне понравиться. Но, знаешь… с годами эта дурь выходит из головы. Хоть я и пытался делать вид, что мы с ней не родня, я всегда волновался, когда она долго отсутствовала, злился, когда кто-то крутился возле нее, и тайком колотил ее ухажеров. Федор, внимательно слушавший Накахару до этой поры, вдруг расхохотался. — Что? — бросил Чуя, пытаясь сдержать смех. — Честно, не так я себе представлял жизнь с братом или сестрой. Мне всегда казалось, что это, что-то, не знаю… — он взмахнул рукой, — возвышенное и… — Возвышенное? — теперь пришла очередь Накахары смеяться. — Нет, поверь на слово. Это постоянные ссоры, разборки, недовольства, а если у тебя брат, вместо сестры, так это еще и драки периодично. Но… — Чуя высоко задрал голову, подставляя лицо под легкие порывы ветра, — сколько бы мы с Ясу не ругались, сколько бы не расходились во мнениях, я знаю, что она никогда меня не оставит. И я не оставлю ее. Вот в чем заключается родственная связь. Но будет об этом. Я искал тебя для другого. — Ты уже сказал спасибо, — расслабленно ответил Федор, медленно дрыгая ногой. — Рюноске все мне рассказал, — произнес Чуя, переменившись в лице. От прежнего веселья не осталось и следа. — Жаль, что я не застал Арату-сана. Мне бы очень хотелось увидеть его. Достоевский промолчал. Поднявшееся было настроение, вновь испортилось. От одной мысли, что Натану сойдет с рук его выходка, злила его до дрожи в руках. Может, этого он и добивался? Нанес решительный удар, зная наперед, что Федор это оскорбление проглотит, потому что в отличие от самого Натана, он понимал всю ценность совершенных. Если их не станет или будет меньше, чем есть сейчас, в будущем даже оборона собственных лагерей станет огромной проблемой. Не меньше его беспокоили разумные. На памяти Достоевского пока был только один разумный зараженный. Интересно, что с ней стало? — …тяжело думать за всех. — Что? — удивился Федор. — Да так, не бери в голову, — Накахара уставился на свой костыль. Почему-то именно сейчас в его памяти ярко вспыхнуло воспоминание, когда он, встав на колено, протянул Осаму железный костыль. Ей-богу, каким этот идиот был мямлей и нытиком, подумал он с легкой грустью. Он скучал по тем временам. Скучал по их ночным беседам, совместным путешествиям и даже над потугами Осаму казаться добродушным. Особенно интересно было наблюдать за ним со стороны, зная, какой он на самом деле мудак. Но именно таким мудаком Чуя его всегда и любил. Жаль, что Осаму вбил себе в голову, что Накахаре по душе слабые и беспомощные. Он много раз задумывался, а что же в итоге все это время было настоящим? Открывал ли он хоть раз ту чертову книгу, которая лежала на его прикроватной тумбе? Вселенная Стивена Хокинга, вспомнил Чуя. Тебе правда нравилась фантастика? Ты правда не умел стрелять или намеренно промахивался? Ты действительно боялся темноты? Он всегда знал, что Осаму врет. Однако с недавних пор ему не давал покоя один вопрос. Знал ли он его настоящего? Или все, о чем он говорил, тоже было ложью? — После того, как ты ушел, я много думал над твоими словами, — сказал Чуя, карябая ногтями влажную древесину. Федор, подперев голову рукой, обратился весь во внимание. — Я был довольно резок с человеком, который спас мою сестру, Рюноске и… меня. — Да я ваш ангел-хранитель, — пошутил Федор. Чуя какое-то время молчал, слушая, как тихо позвякивают ремешки на его кожаных сапогах. — Видимо, так и есть, — кивнул он, потирая ладони друг о друга. — Я не могу ненавидеть человека, который так много для меня сделал. Я думал, что никогда не смогу простить Осаму и унять свою злобу к тебе. Но ты был прав. Никто его насильно в твою палатку не толкал. Он пришел сам. Знаешь... Алек очень помог мне в этом вопросе. Федор вздрогнул. — Алек приходил к тебе? — Да, — Накахара кивнул. — Он дал мне очень ценный совет. Он сказал… если ты не можешь простить человека, то просто представь на минуту, что его больше нет. И я представил. — Чуя оттопырил мозолистую ладонь и задумчиво уставился на нее. — У меня всегда было плохо с фантазией, но даже одной неудачной попытки хватило, чтобы понять, что я не хочу жить в мире, в котором его нет. «Представь, что его больше нет» мысленно повторил Федор, прикусив щеку от досады. Какой же ты эгоист, Александр. — Он прав, — после долгой паузы прошептал Федор, разглядывая рыжие локоны, которые от влаги вились теперь еще сильнее. — Но ты ведь не думаешь, что все так просто? Захотел бросил, захотел вернулся. Осаму тот еще злопамятный засранец. И согласись, злиться у него поводов достаточно. — Я и не думал, что будет легко. С ним никогда не бывает просто, — ответил он, ковыряя здоровой ногой рыхлую землю. — Но на этот раз тем, кто оплошал был я. Значит, мне и расхлёбывать. Федор чему-то улыбнулся и закрыл глаза. — Ты не замерз? — тихо спросил он. Накахара покачал головой. — Давай посидим еще немного? С тобой на удивление приятно разговаривать.

***

Дазай угрюмо брел по коридору, вновь и вновь вспоминая, как всего несколько минут назад Натан отчитал его словно ребенка. Ты можешь выбрать себе любую женщину, сказал он, позабавиться с ней, а потом съесть. Для чего они еще нужны, верно? Но я не разрешал тебе трогать людей из сформированных отрядов. Дазай едва подавил смешок. Не разрешал? Он правда думает, что если он захочет кого-то убить, его разрешение на что-то повлияет? Впрочем, больше его забавлял тон Натана. Он пытался казаться строгим и сдержанным, однако Осаму уловил нотки неуверенности и раздражения в его голосе. Видимо, это была одна из причин, почему он так редко давал ему поручения или вызывал к себе. Всех, кого Натан не мог контролировать, он держал на расстоянии, до поры до времени, пока не решал, как с ними поступить. Как правило, эти люди просто исчезали и все делали вид, словно их никогда не существовало. С Дазаем все обстояло гораздо сложнее. Натану он был нужен, однако своенравный характер делал его практически бесполезным. Дазай вышел на улицу, копошась в широких карманах брюк. Увидев над головой огромного черного ворона, он протянул руку. Птица села на его запястье, слегка оцарапав длинными когтями кожу. К ноге ворона была привязана маленькая записка. Осаму бережно развязал нити и развернул клочок бумаги. Едва он взглянул на знакомый косой почерк, как взгляд его потемнел. Он дернул рукой и ворон взлетел. Наконец достав из кармана пустую пачку сигарет, Дазай сел на корточки, потирая обеими руками шею. Иногда он высматривал проходящих мимо людей и раздраженно цокал языком. Без сигарет голод ощущался сильнее. По всему лагерю вдруг потянуло запахом жареного мяса. Он напряг слух и несколько минут слушал знакомые голоса, периодично закатывая глаза от абсурдности их разговора. Ацуши и Кай освежевали зверя и теперь насаживали мясо на самодельные шампуры. Дазай решил к ним присоединиться, однако, услышав еще один знакомый голос, остановился и пошел в обратном направлении. Под небольшим навесом лежала утварь, которую использовали при постройке вольера. Прислоненные к стене стояли две лопаты, моток колючей проволоки, арматура, молотки и заржавевшая от влаги пила. Осаму взял одну из лопат и перебросил ее из одной руки в другую, словно проверяя вес. Ему не составило труда незаметно выбраться из лагеря. Он знал много обходных путей, но при желании мог бы спокойно выйти из главных ворот, никто и не подумал бы его остановить, тем не менее Осаму не хотел привлекать внимания. Сначала он перекинул лопату через ограждение, а затем спрыгнул сам. Склизкая грязь чавкнула под берцами и несколько капель попали на брюки. Дазай удрученно потряс ногой, слякоть была повсюду. Он был тем еще чистоплюем, и терпеть не мог, когда что-то пачкало его одежду. Подобрав лопату с земли, он пошел уже по знакомой тропинке, перепрыгивая через лужи талого снега. Ночь была теплая, легкие хлопья снега падали на его бледное лицо. Позади остались заброшенные дома и обветшалые стены. Раскинувшаяся впереди дорога была покрыта рытвинами, а где-то от асфальта оставался лишь один песок. Осаму временами останавливался, принюхиваясь к запахам вокруг, и вновь продолжал путь, улыбаясь всякий раз, когда видел поблизости шипастый хвост. Химера порой подбегала к нему, тыкалась холодным носом в ладонь и вновь исчезала. Спустя полчаса он добрался до нужного места. Это был небольшой подлесок, окруженный невысокими кустами папоротника. Под ногами он почувствовал мягкий гумус и воткнул в него лопату. Дазай по привычке вновь потянулся к карману, но, вспомнив, что сигарет в нем нет, тихо выругался. Он долго стоял на месте, слегка зачарованно разглядывая высокое дерево криптомерии. Непривычно было видеть его в таком месте. — Что ты здесь делаешь? — раздался холодный голос. Дазай, не оборачиваясь, слегка наклонился и поднял розового зайчика, аккуратно прислоненного к корню дерева. Мягкая игрушка была сильно потрепана. Из одного уха проглядывали лоскутки и левый глаз кое-как держался на нитке. Осаму подбросил игрушку в воздух и поймал. — Хотел почтить память твоей дочери. Она ведь здесь похоронена? — Осаму! — взревел Баз. — Убери от нее свои грязные руки! — Грязные? — наигранно оскорбился Дазай. — Забавно это слышать от того, кто не моргнув глазом убил столько человек всего за одну ночь. Баз опешил. Осаму внимательно наблюдал за выражением его лица, беспечно подкидывая в воздух мягкую игрушку, словно намеренно провоцируя его. — Я выполнял приказ! — И это освобождает тебя от ответственности? — спросил Дазай. — Я так не думаю. — Не такому как ты говорить мне о морали и ответственности, — зло рыкнул он, готовый вот-вот броситься на него. — Словно на твоих руках меньше крови! — Ты прав, — согласился Осаму. — Только вот дети для меня табу. Я бы не притронулся к ребенку даже, если моя собственная жизнь оказалась бы под угрозой, — он швырнул Базу игрушку и сложил на груди руки. — На самом деле я здесь по другой причине. Видишь ли… по твоей вине чуть не погиб мой отец. Так что теперь это личное, здоровяк. Баз нахмурился. Как Осаму узнал о задании, распространяться о котором Натан запретил под страхом смерти? Неужели кто-то все-таки проболтался? Дазай тем временем подвернул рукава рубашки и взял лопату. — Слушай, Баз, каково это смотреть, как тебе копают могилу?