Пока дышу, надеюсь

***

Крот

Шоджи медленно брел по дороге, разглядывая окна домов, в которых горел свет. Его тихий свист и хруст снега под ногами заглушался громким ревом генератора. Убежище было огромным, но развлечений в нем было не так много, особенно после недавних событий. Люди, без крайней необходимости, перестали выходить на улицу. Многие не оправились от шока, кто-то все еще оплакивал погибших. Атмосфера в лагере стояла напряженная. Однако, несмотря на то, что многие отказывались выходить из домов, слухи распространялись словно чума. Люди, прежде видевшие в Федоре спасителя и едва ли не полубога, принялись поливать его грязью. Кто-то твердил, что лидер не справляется с огромным приростом людей и потому намеренно спровоцировал нападение, чтобы порядить их количество. Кто-то говорил обратное. Федор берет под крыло кого попало, не разобравшись, стоит ли новоприбывший доверия, и, из-за его недальновидности, многие погибли. Ходили слухи и иного характера. Люди шептались между собой, что Федор держит их на убой, точно свиней. Шоджи шмыгнул носом, громко прочистил горло и сплюнул на снег. Руки в карманах куртки начали замерзать. В такую погоду хотелось снять сапоги, всю верхнюю одежду и растянуться на кресле, возле камина. Однако, на собственные прихоти у Шоджи не было времени. Ему предстояло сделать список людей, решившихся покинуть лагерь. Он самодовольно усмехнулся, но, услышав голоса военных, тут же принял серьезное выражение лица. Натан обещал наградить его за качественно выполненную работу и Шоджи предстояло пустить еще немало слухов. Люди такие идиоты, думал он, начав тихо насвистывать, стадо тупорылых баранов, готовое верить во что угодно. Уронил капельку лжи тут, капельку там, и паутина из сплетен, паники и страха плетется сама. Хорошо, когда стадо не думает своей головой. Шоджи, проходя мимо вновь возведенной стены, сплюнул, уже с отвращением. Военных он старался избегать и не смотреть им в глаза, особенно Арате. От пронизывающего взгляда этого человека, у него всегда шли мурашки. Шоджи казалось, что он видит его насквозь. То ли Арата действительно что-то подозревал, то ли у Шоджи медленно развивалась паранойя. Мужчина больше склонялся к первому варианту, и потому хотел поскорее здесь закончить и свалить восвояси. Он свернул за угол и остановился в тупике, возле мусорного бака. Чья-то тень отделилась от стены. — Теплый сегодня день был, — сказал мужчина, ковыряясь в карманах куртки. — Жаль, ближе к вечеру похолодало. — Зима в этом году была очень длинной и холодной, — ответил Шоджи, встав ближе к стене. — Есть прикурить? Я свою пачку прикончил, а новую на складе хрен выпросишь. — У меня как раз осталось две, — ответил мужчина. Шоджи нервно наблюдал, как вместе с сигаретами он вытащил аккуратно сложенную карту и незаметно вложил в его ладонь. Оба прикурили и какое-то время напряженно молчали. Кто-то в доме на втором этаже включил свет. Хён Джун поморщился и отошел в тень. Шоджи сделал то же самое. Выдохнув облако дыма, он запустил руку в карман и погладил пальцем гладкую поверхность карты. На ней была указана вся информация о дальнейших вылазках: место, количество людей, тип оружия и вид транспорта. Так как Хён Джун не мог учавствовать в них лично, Шоджи приходилось это делать за него и тайком передавать информацию. Он должен был улучить подходящий момент, уйти, якобы отлить, и отдать карту своему человеку, который уже поджидал бы его где-то поблизости. Неудачные вылазки сеяли еще больше слухов и паники среди людей. Люди Натана, получив необходимую информацию, устраивали засаду, убивали военных и присваивали себе весь провиант. В том числе технику и оружие. — Скоро начнется перелет птиц, — сказал Хён Джун. Он бросил окурок и придавил его ногой. Шоджи поправил шарф и, держа сигарету в зубах, потер потрескавшиеся от холода руки друг о друга. — Интересно, на птиц тоже распространяется зараза? Будет обидно, если половина заразится при возвращении домой. — Я так не думаю, — ответил Хён Джун. — Зараза им больше не страшна. Шоджи улыбнулся. — Спасибо за сигареты. Я, пожалуй, пойду. Как-то похолодало. — Бывай, — Хён Джун махнул рукой. Они ушли в разных направлениях. Шоджи своей работой был доволен. С появлением совершенных в лагере, они больше не могли говорить о своих планах в открытую. Птицами они называли людей, готовых покинуть лагерь. Все шло по их плану, пока им не стало известно, что Достоевский возвращается в Йокогаму. Его прибытие могло здорово пошатнуть решительность людей, тем не менее новость о готовящейся засаде принесла им долгожданное облегчение. В переулке воцарилась тишина. Редкие снежинки падали на землю, дул слабый ветер, где-то громко зашипел кот. В доме за стеной замигал свет в комнате, вероятно, заканчивалось топливо в генераторе, либо его собирались вот-вот отключить. Из окна высунулся ребенок, быстро собрал снег с железного отлива и исчез. Раздался женский вскрик, а затем детский смех. Аксель бесшумно соскользнул с крыши дома, перепрыгнул на дерево, затем на землю. Рен вышла из-за угла и сбросила широкий капюшон, закрывающий верхнюю половину лица. Длинная рыжая коса коснулась ее руки и она небрежно откинула ее назад. — Вот и попались, — она прислонилась плечом к стене, разглядывая слабо дымящийся окурок в снегу. — Тебе придется взять Шоджи на себя. Я не могу оставить больных и покинуть лагерь. Аксель подтянул белую арафатку до носа. Запах помоев из мусорного бака бил в нос. Он развернулся и ушел, не проронив ни слова. Рен тяжело вздохнула.

***

— … потом они разделились на группы. Алек спас меня, а Федор Чую. Так мы тут и оказались, — закончила Ясу. Она лишь к концу рассказа заметила, что все это время, держала Осаму за руку. Исходящее от него спокойствие странным образом ее умиротворяло. Она закрыла глаза и откинулась на спинку сидения. Весь рассказ Ясунори Рюноске сидел словно на иголках. Все сводилось к тому, что он ушел первым, трусливо оставив записку. Хоть ребята и сказали, что не планировали его искать, он знал, что они, вопреки собственным словам, отправились на его поиски. В итоге Ацуши сорвался с пожарной лестницы, едва не погибнув, а потом его забрал совершенный во вражеский лагерь. Чуя угодил в медвежий капкан, где сломал ногу, а затем вместе с Ясу они оказались в плену у спятившего каннибала, который наверняка пустил бы их на суп, не появись Федор вовремя. Странно, что Осаму до сих пор не спросил, куда подевался Рюноске еще в начале истории. Заметив на себе пристальный взгляд совершенного, Акутагава трусливо отвернулся к окну. Конечно, он уже обо всем догадался или подозревал. Эта его чертова проницательность. Ясу, вероятно, быстро сообразила, что к чему, и потому намеренно упустила некоторые детали, связанные с ним. Она не сказала, что они искали Рюноске, когда зараженные загнали их в лес. Умолчала о прощальной записке и об его уходе. Конечно, Ясунори все еще злил его глупый поступок, но подставлять друга она не хотела. — Я не знаю, что сказать… — произнес Дазай, поглаживая большим пальцем ладонь Ясунори. — То, что случилось с вами ужасно. Вид у него потерянный. Даже раскрыв друзьям причину своего внезапного ухода, он чувствовал вину из-за того, что в очередной раз не оказался рядом, когда в нем нуждались. Сначала Рюноске, потом Ясу, теперь еще и Чуя. Осаму не знал, на кого ему злиться, на ком выплеснуть весь свой гнев, ведь каннибал был уже мертв. На месте Федора он бы не позволил ему умереть так быстро. — Можно на старости лет написать книгу о наших приключениях, — буркнул Чуя, глядя в окно. — Жаль, аудитория будет небольшая. Алек прыснул. Ясу и Рюноске тихо засмеялись. — Ты всю дорогу пялишься в это чертово окно. Внезапно открылись прекрасные пейзажи? — подковырнул Дазай. Чуя безразлично посмотрел на него и фыркнул. — А что, лучше весь путь пялиться на твою рожу? — Раньше тебе нравилось пялиться на мою рожу, — ответил он. Чуя сделал лицо, словно глотнул уксуса и вновь повернулся к окну. Осаму, едва бросив взгляд на его покрасневшую шею, вдруг со стыдом осознал, что только что флиртовал с ним. Наверняка, заметили и остальные. Он перекинул ногу через колени Ясу, пытаясь втиснуться между ней и Чуей. Ясунори, смеясь, прижалась спиной к сидению, а затем подвинулась к окну. Совершенный, оказавшись посередине, наконец мог видеть Алека. Он подался вперед, облокотившись плечом о сидение Рюноске. — Почему ты за рулем? — спросил он. — Не доверяешь моим навыкам вождения? — справился Алек. — Нет, нет, ты не понял, — Дазай приподнял бровь. — Я спрашиваю, почему ты здесь, с нами, а не в машине с Федором? Только не говори, что снова повздорили? Камински поменялся в лице, и Дазай все понял без слов. — Мы уже, типа… помирились, — ответил он и спустил козырек, чтобы солнце не светило в глаза. Все остальные навострили слух. Им было интересно, из-за чего эти двое повздорили. — Он снова предложил… — растягивая слова произнес Дазай. Алек кивнул. Какое-то время они молчали, глядя на красный пикап впереди. — Знаешь, с одной стороны я его понимаю. На его месте, я бы не сдавался до последнего. Наверное, даже был бы куда настойчивее. — В этом вы с ним и схожи, — ответил Алек. — Но я не… — Тебе не за что оправдываться, — перебил его Дазай и задумчиво уставился на зараженных, плетущихся по обочине. Наверняка парни на грузовых машинах начнут их сбивать от скуки. Прежде они тоже занимались подобным. Сейчас, спустя время, это занятие казалось ему абсурдным. — Кому нужна вечность в таком мире? Только безумцам и тем, у кого нет выбора. Рюноске слушал их слишком внимательно, и когда совершенный неожиданно повернулся, оторопел. Чуя, карябая костыль ногтями, смотрел на Дазая. Ему показалось, в его голосе сквозила тоска и какая-то безысходность. Он так много переживал о том, знал ли Осаму все это время о бессмертии, что совсем забыл спросить, что он думает по этому поводу. Без глупых шуток и отговорок. Рюноске пересказал им разговор с Аратой и с тех пор Накахара много думал о происходящем. Осталась ли у Осаму тяга к саморазрушению? Каково жить с мыслью, что ты бессмертен, когда несколько раз пытался уйти из жизни? Если бог действительно существует, то у этого парня отменное чувство юмора. Чуя хотел бы поговорить с Осаму обо всем услышанном от Рюноске. Он бы заставил его выговориться, рассказать, что наплел ему тот ублюдок, из-за чего он так изменился. Что такого могло произойти, из-за чего ребенок решил, что жизнь не стоит потраченного на нее времени? Накахара долго смотрел на профиль Осаму. Ясу что-то увлеченно рассказывала, Рюноске время от времени кивал. Чуя слышал их через слово. В своих воспоминаниях он вернулся в далекое прошлое, когда жарким летом они коротали время в комнате Осаму. Это был мансардный этаж, и потому в комнате летом было слишком жарко, а зимой слишком холодно. Он валялся на его кровати, медленно листал журнал, с обнаженными моделями и лениво дрыгал ногой. Маленький вентилятор стоял на прикроватной тумбе и едва обдувал их ветром. Осаму сидел за столом, поджав под себя одну ногу. За горой одежды на спинке стула, было видно только его голову. Он постоянно что-то собирал, паял, конструировал, но, насколько помнил Чуя, никогда не бывал доволен результатом. К концу работы, он выталкивал ногой небольшой короб, который стоял у него под столом, смахивал в него все предметы со стола, а затем задвигал обратно. В один из таких дней, он случайно задел локтем свой любимый проектор звездного неба. Осаму делал его сам и когда он со звоном упал на пол, подорвался даже Чуя. Они долго ползали на карачках, собирая осколки. Прежде Накахара лишь смутно вспоминал тот разговор, но сейчас словно что-то щелкнуло в его памяти. Ты никогда не чувствовал себя запертым в собственном теле, спросил он тогда. Один человек как-то сказал мне, что у каждого живого существа есть душа. Только не каждый решается выпустить ее на волю. Осаму часто говорил странные вещи, и половину из них Чуя пропускал мимо ушей, считая, что он просто немного чудаковатый. Неужели все было так плохо, Осаму? Пикап Федора вдруг остановился. Они ехали больше часа. То ли небольшая передышка, то ли опять какое-то препятствие на дороге. Погода была слишком теплая. Снег таял, и все вокруг превращалось в слякоть и лужи. На дорогах за несколько зим появились глубокие ямы, в которые без проблем провалилось бы целое колесо. Тем не менее, такое количество рытвин не могло появиться без посторонней помощи. Где-то были поломаны деревья, выдернуты и согнуты пополам дорожные знаки, а где-то из-под снега торчали человеческие конечности. Рюноске вспомнил идиотскую шутку Ацуши. Как-то он, громко хохоча, спросил, как понять, что наступила весна. И, не дав ему ответить, сам же выкрикнул: весна наступает, когда собачье дерьмо начинает выглядывать из-под снега. Теперь Рюноске мог то же самое сказать про трупы. В этом месте определённо случилось что-то дурное. Выглядело так, словно группа людей наткнулась на мутировавших. Эти парни вообще все крушили без разбору. Тут-то и начались их мытарства. Почти все повылезали из машин и долгое время забрасывали ямы ветками. Рюноске мало чем мог помочь одной рукой, и потому лишь изображал активную рабочую деятельность. Иногда его взгляд падал на военные грузовики, весь капот которых был в засохшей крови зараженных, а иногда он смотрел на Осаму, со страхом думая о предстоящем разговоре. Они управились за полчаса и тронулись в путь. Рюноске боялся, что Дазай вновь поедет с Федором, так как увлеченно беседовал с ним все это время, однако он вернулся к ним. Причиной тому, конечно, был Александр, к которому Осаму питал сильную привязанность. Несмотря на то, что они проговорили так долго в машине, между ними все равно оставалась какая-то неловкость, и каждый пытался заполнить ее разговорами. Рюноске часто украдкой поглядывал на Дазая, вспоминая слова Алека. «В погоне за прошлым, ты потеряешь настоящее». И в чем он был неправ, подумал Рюноске. Все его решения были переменчивы. То он уверял себя, что отныне Осаму его друг, то часами ворочался в постели, сгорая от ревности. Он кадр за кадром воспроизводил в голове те драгоценные моменты, когда впервые увидел Дазая на приеме у матери, когда впервые заговорил с ним, когда впервые протянул ему руку. А потом появился Накахара. Это нечестно, думал он. И эта обида жила в нем столько лет, что в какой-то миг просто стала его неотъемлемой частью. Рюноске понял, что сможет двигаться дальше, только если признается во всем вслух. Тогда он не сможет взять свои слова назад. Пожалеет ли он о сказанном? Определённо. Но ход будет сделан. Акутагава долго молчал, глядя на пыльный бардачок. Ему нужно было набраться смелости, чтобы заговорить об этом. Его признание могло раз и навсегда оттолкнуть от него друзей. Алек порой поглядывал на него, вероятно, заметив, что только он не участвует в общей беседе. Акутагава поймал его обеспокоенный взгляд и Камински подбадривающе улыбнулся в ответ. — Осаму… — позвал Рюноске. Дазай сидел между Ясу и Чуей. Они активно спорили о масштабах заражения. Услышав тихий неуверенный голос, совершенный замолк на полуслове. Акутагава думал повернуться, чтобы видеть его лицо, но в последний миг передумал и, низко опустив голову, уставился на свои колени. — Я хотел бы кое в чем признаться. Дазай подвинулся ближе. — Что такое? — спросил он. Ясунори и Чуя молчали, но Рюноске чувствовал их озадаченные взгляды на своем затылке. — Я даже не знаю, с чего начать… — произнес он, нервно потирая пальцами вспотевшую ладонь. Машину слегка качнуло. Яма оказалась глубже, чем полагал Алек. Он включил дворники и какое-то время Рюноске смотрел на лобовое стекло. Дазай терпеливо ждал. — Ладно, была не была. Ты ведь и так знаешь, что я долгое время был к тебе неравнодушен. — Да, — согласился Осаму. — Но мы, вроде как, во всем разобрались. — Я тоже так думал, — ответил Акутагава. — Разговор с тобой действительно помог мне, но только на время. Чувства — это не вещь, которую можно убрать в ящик и забыть, Осаму. Сегодня я буду полностью искренен, хоть и рискую, после всего сказанного, быть отвергнутым всеми вами. Что ж… — краем глаза он увидел лицо Дазая и прикусил губу. Отступать было поздно. — Ты понравился мне сразу, как только я увидел тебя в приемной у моей матери. Ты сидел там… такой печальный и… отстраненный. Я наблюдал за тобой все это время и в груди у меня было странное чувство, словно кто-то взял мое сердце в кулак. С тех пор это ощущение повторялось каждый раз, когда я тебя встречал. Дазай прикрыл глаза и устало потер шею. Ясунори выглядела крайне смущенной. Алек молчал. Рюноске понимал, как, наверное, ему сейчас неловко находиться в этой машине и слушать его. Он подумал, что немного позже обязательно за это извинится. — Потом мы повзрослели, и я понял, что по уши в тебя влюблен, — произнес Акутагава, набравшись смелости. — Мне всегда хотелось подойти и начать непринужденную беседу, но я был так стеснителен, из-за чего всегда превращался в мямлю, и ты смотрел на меня, как на придурка. А потом появился Чуя… — Ну прости, что ли, — проворчал Накахара. — Знал бы, не отсвечивал. Дазай резко повернулся. — Ты ведь пошутил? Накахара подпер голову рукой и фыркнул. Ясу закатила глаза. Не вы ли всегда ходили, словно приклеенные, подумала она. Чуя даже ее ревновал к Осаму, хоть и не признавался в этом по сей день. И он-то не отсвечивал бы? Чертов брехун. — Стеснение — это нормальная реакция, Рю, — сказал Алек. — Я знал много людей, которые тоже начинали мямлить и заикаться от смущения. По-моему, это очень мило. Акутагава печально вздохнул. — Не думаю, что ты и дальше будешь считать меня милым, когда я расскажу все остальное. Дело в том, что… Мне стыдно об этом говорить. Я… — Ты ненавидел меня, так? — спросил Чуя. Акутагава растерялся и на секунду запаниковал. — Если ты в этом хотел признаться, то я и так знал. — Я не просто тебя ненавидел! — крикнул он. — Я хотел, чтобы тебя не стало! Я всегда думал, что все пошло наперекосяк из-за тебя. — Знаю, — спокойно ответил Чуя, чем еще больше поразил Рюноске. — Слушай, я не слепой. И могу понять, когда человек меня недолюбливает. Ты ведь меня взглядом постоянно прожигал. — Я тоже знал, — Дазай пожал плечами. — Как… — выдохнул Рюноске на грани истерики. Он спрятал глаза за ладонью и поджал губы. Казалось, он вот-вот расплачется от стыда. — У меня обостренный слух, Рю. Иногда я слышу даже то, чего слышать не хотел бы. Акутагава вспомнил тот день, когда признался Ацуши, что желает Накахаре смерти. Дазай появился на пороге кухни спустя всего пару секунд, после его слов, и с тех пор Рюноске не переставал думать об этом. — Тогда почему ничего не сказал?! Почему сделал вид, что ничего не услышал? — крикнул он в бессилии. — Что, по-твоему, я должен был сказать? — спросил Дазай. Акутагава, не выдержав стыда, заплакал. Алек едва не остановил машину, но быстро опомнился. Дазай впал в ступор. Он никогда не видел, чтобы Рюноске так горько плакал. Отчаянно, громко и взахлеб. Он сидел согнувшись, едва ли не пополам, и прятал лицо за ладонью. Его плечи крупно подрагивали, с ладони стекали слезы. Чуя и Ясу в замешательстве переглянулись. — Рю, — позвал Дазай. — Посмотри на меня. Акутагава упрямо покачал головой. — Я ничего не сказал, потому что доверял тебе, — произнес он. Рука совершенного потянулась к темным волосам, но остановилась на полпути. Он медленно сжал пальцы в кулак, затем опустил руку. Чуя раздраженно потеснил его в сторону и обхватил переднее сидение обеими руками. — Слышь, хорош тут слякоть разводить. — Чуя! — одернула его Ясунори. Накахара отмахнулся от сестры. — Если бы ты по-настоящему желал мне смерти, то не упрашивал бы Федора отправиться на наши поиски. Трус и мямля не пошел бы искать этого болвана, рискуя собственной жизнью, — Дазай удивленно приподнял бровь и собирался было что-то сказать, но Чуя заткнул его взглядом. — Не скажу, что тоже от тебя в восторге, но я никогда не считал тебя плохим другом. Куда уж без разногласий. Тем не менее Накахара чувствовал небольшую злость на Рюноске. Весь этот эмоциональный спектакль казался ему лишним. К чему было признаваться во всем сейчас и ставить всех в неловкое положение. Особенно Осаму, который и так чувствовал себя неуютно рядом с ним, зная о его влюбленности. — Кто-то еще хочет выговориться? — с улыбкой спросил Алек. — Мы скоро будем на месте. — Нет уж, увольте, — Дазай закрыл глаза и потер лоб.

***

— Я постараюсь не свернуть ему шею, как только увижу. — Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь. Баз тебе нужен. Дазай зацепился об острый край мокрого булыжника и взобрался наверх. Пологий склон остался далеко позади. Они медленно карабкались наверх, разглядывая огромные выступы, грозно нависающие над дорогой. Такой камень подорвать будет не просто, подумал Дазай. Ноги скользили то по траве, то по камню. Он часто озирался по сторонам, из-за чего несколько раз едва не упал. Ему всегда нравился холодный горный воздух и своеобразная тишина. Временами он даже подумывал найти похожее место и надолго осесть в нем, подальше от людей. Однако планы Федора разнились с его желанием. — Я наконец-то смогу познакомиться с твоей ручной псиной? — спросил Федор. Он подкинул сумку, ухватился за край обрыва и перекинул ногу на ровную поверхность. Дазай оттолкнулся о старый выщербленный камень и резко подпрыгнул наверх. Камень с тихим треском откололся и упал вниз. Достоевский сел, свесив ноги, и начал оттирать руки от грязи и мха. Дазай принялся разминать плечи. Какое-то время они молчали, сидя бок о бок. Вид с вершины горы был захватывающий. — Я бы не советовал подходить близко, — ответил он, расшнуровывая берцы. — Давно хотел у тебя спросить, как думаешь, что стало с теми совершенными? Достоевский слегка откинулся назад, опираясь на руки. Его глаза были закрыты, холодный ветер ерошил отросшие волосы. Он молчал какое-то время, а затем начал лениво наблюдать, как Осаму вытряхивает мелкие камушки из сапога. — Скорее всего, они живы, — он пожал плечами. — Их регенерация была слишком медленная. Сколько мы прождали, прежде чем их закопать? Час? Два? — Час и сорок семь минут, — ответил Дазай. — Выходит, они были самыми слабыми из нас? — Я не знаю, с какой скоростью регенерирует Алек, — признался Федор. — Я всегда следил за тем, чтобы он не получал серьезных ран. Надеюсь, и впредь не получит, и его регенерация навсегда останется для меня секретом. Дазай улыбнулся. — Я слышал, что ты снова на него напираешь. Федор печально усмехнулся. — И ты, конечно, на его стороне. Дазай внимательно посмотрел на Достоевского, однако ничего не ответил. Он натянул берцы, зашнуровал их, протер мокрые руки о карманы брюк и шмыгнул носом. — Здесь трудно принять чью-либо сторону, — он снял кожаную куртку, сложил надвое и сел на нее, закинув руки на согнутые колени. — На твоем месте, я не раздумывая поступил бы так же. Но это все равно эгоистично. Посмотри во что превратился мир. Зараженные мутируют, люди убивают друг друга, грабят и насилуют. У нас уже нехватка лекарств и еды. Не думал, что станет с землей через несколько лет? В какой ад она превратится? И ты хочешь, чтобы он вечность жил в таком месте? У нас-то выбора нет, а у него есть. А ты хочешь это у него отобрать. — Я сделаю для него лучший мир… — прошептал Федор. — Боюсь, он возненавидит тебя раньше, — ответил Дазай. — Он свой выбор сделал. Когда дело касается Алека, ты начинаешь мыслить… — совершенный задумчиво прикусил губу, — слишком глобально. Но будет об этом. Закопанные совершенные не дают мне покоя. Я хочу знать, что с ними стало. — Можем отправиться вместе и проверить, как вернемся в Йокогаму, — Достоевский повернулся, наблюдая за реакцией Осаму. Тот выглядел сконфуженным и намеренно не смотрел ему в глаза. — Ты со мной не поедешь… так? Осаму принялся нервно потирать ладони друг о друга. — Я не могу. Пока. — Причина в Ацуши или в твоем отце? — И то и другое, — признался Дазай. — Я так давно его не видел. И наше расставание было не самым приятным. Я даже не знаю, что ему сказать при встрече. Федор фыркнул. — Начни с привет, а там как пойдет. Дазай встал и подошел к краю обрыва. Соблазн проверить тела совершенных был слишком велик. Он смутно помнил причину, из-за которой они были убиты, но эти парни явно были не из хороших. Одного из них Осаму расчленил и бросил в яму. В тот день им двигало не столько любопытство, сколько безумный гнев. Период с Достоевским давался Дазаю крайне тяжело. Особенно контроль над эмоциями. Порой приводить его в себя приходилось Федору. И заканчивалось все драками и поломанными конечностями. Тем не менее Дазай любил этот период своей жизни. Он был насыщен яркими событиями и окружали его весьма своеобразные личности. Но больше всего его поразило, как спокойно все реагировали на потребность лидера в человеческом мясе. Мысли об этом всегда нагоняли на него хандру. Федор поднялся с земли, встал рядом с Дазаем и вытащил из кармана пачку сигарет. — Ты все еще куришь? — спросил он. Осаму молча протянул руку. Они курили, рассматривая дерево, над которым кружило облако ворон. Тучи уплыли куда-то на запад и снова выглянуло солнце, осветив лучами их бледные лица. Рация все еще молчала, оставалось ждать, пока отряд внизу займет позиции. Достоевский посмотрел на пачку сигарет, которую все это время держал в руках и механически прочитал: — Курение убивает. Они переглянулись и начали хохотать.

***

Кай старался не бежать, но ноги сами несли его вперед. Внезапное появление Натана показалось ему странным. Прежде лидер никогда не приходил лично, чтобы сообщить о такой мелочи, как зараженные за воротами. Кому они могли причинить вред, находясь снаружи, а если это действительно мутированные, унюхав запах человечины, они попытались бы проломиться сквозь ворота, либо разломали бы ограждение к черту. Лагерь был временным, и в случае нападения мутированного, кое-как сделанное ограждение не продержалось бы и несколько минут. Что-то определенно было не так. Эрскин бежал вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Он пробежал зал и толкнул деревянные массивные двери, едва не сбив Хонга, курящего снаружи. Тот что-то буркнул и швырнул ему вслед сломанную сигарету. Кай всем сердцем ненавидел передний двор их временного прибежища. Из-за того, что машины каждый раз заезжали внутрь, чтобы разгрузиться, земля вокруг стала глинистой и рыхлой, а в ямах от колес стояли лужи. Приходилось на каждом шагу прикладывать усилие, чтобы оторвать ногу от грязи и не оставить ненароком в ней сапог. Чертыхаясь, он дошел до сторожевых башен и громко окликнул Бернарда. Мужчина сидел на пластиковом стульчике, что-то сосредоточенно вырезая ножом из дерева. Услышав голос Эрскина, он поднял голову и поправил ремешок автомата, который висел у него на плече. Юто, сидящий на вышке с другой стороны, подошел к краю и облокотился об деревянное ограждение. Кая их спокойствие насторожило. Он закрыл глаза, нервно сжимая и разжимая пальцы и попытался сконцентрироваться вокруг голосов в лагере. — Кай, тебе что-то нужно? — спросил Юто. Эрскин поморщился и принялся искать дальше. Если Натан не солгал, его возвращение будет выглядеть глупо и люди в лагере могут пострадать. — Бернард, Юто, вы давно на смене? — спросил он, поглядывая на поскрипывающие от ветра ворота. Снаружи было тихо. Юто задумчиво поскреб щетину. — Где-то десять минут назад, — сказал он. — Мы с Берном пришли вместе. Эрскин, ничего не ответив, рванул обратно. Уже на полпути, он услышал громкий крик и в то мгновение Кай понял, что опоздал. Он пробежал по лестнице, оставляя грязные следы на плитке. Один сапог слетел с его ноги еще во дворе, но совершенный не заметил и этого. Коридор еще никогда не казался ему таким длинным и бесконечным. Он остановился у нужной двери, заскользив босой ногой по ковру и со всей силы распахнул ее. Дверь громко ударилась об стену и маленький железный гвоздик, выпавший из петли, покатился по полу. Кай на мгновение застыл. Его лицо и спина покрылись холодным потом. Накаджима, извиваясь от боли, лежал в дальнем углу комнаты, зажимая глаза ладонями. Натан стоял рядом, сложив руки за спиной. Увидев покрасневшего и разъяренного Кая, ворвавшегося в комнату, он улыбнулся, словно минуту назад разглядывал цветы в оранжерее и тихо произнёс: — Будешь медлить, он умрет. Эрскин, бросив на совершенного полный ненависти взгляд, подбежал к Ацуши и схватил его за запястья. — Больно! — закричал Накаджима, всеми силами пытаясь вырваться. — Больно! Больно! — Ацуши! Это я! — крикнул Эрскин и, оставив попытки отодрать его руки от лица, подхватил Накаджиму на руки и пулей вылетел из комнаты. — Каа-й, — не своим голосом позвал он. — Я больше не могу. Не могу это терпеть. Убей меня. Совершенный бежал так быстро, что вскоре его легкие начали гореть. Он в ужасе смотрел, как кровь вытекает из-под ладоней Ацуши, течет по лбу и вискам и застывает в волосах. Он выбил огромную дверь ногой, которой ранее задел Хонга и побежал, перепрыгивая лужи. Порой что-то кололо его в босую ногу, но эта боль была смехотворна в сравнении с тем ужасом, который он испытывал, держа Накаджиму на руках. — Пожалуйста… Кай. Моя голова сейчас взорвется, — взмолился он, сотрясаясь всем телом. — Потерпи еще немного, — запыхаясь выдохнул Эрскин. — Я понимаю, что тебе больно. Просто потерпи. Когда совершенный без предупреждения влетел в шатер, София от испуга едва не пролила на себя свежезаваренный чай. Первым делом она собиралась отругать наглеца, но едва взглянув на него, поняла все без слов. — Клади его на кушетку и выметайся, — приказала она.

***

Дазай перешагнул через труп и остановился возле расколотого надвое валуна. Дорога и подлесок были завалены камнями. Тела лежали повсюду. Взрыв оказался гораздо мощнее, чем они рассчитывали. От горы откололся огромный кусок, который свалился на головы ничего не подозревающим людям. Второй взрыв вызвал камнепад, который не прекращался несколько минут. Дазай и Федор поначалу наблюдали за проделанной работой с вершины горы, а затем спустились вниз. Их помощь в добивании выживших не требовалась. Отовсюду доносились стоны, крики и мольбы о помощи. Юдай и еще несколько человек держались позади Дазая. Они переворачивали ногой тела, и когда кто-то подавал признаки жизни, не раздумывая перерезали им горло. Осаму не было жалко этих людей. Все они казались ему безумцами и фанатиками, с промытыми мозгами. Натану на удивление хорошо удавалось внушать свои мысли другим и те вскоре начинали выдавать их за свои. Дазай, с тех пор, как покинул лагерь, постоянно вспоминал разговор с ним, состоявшийся, после торопливого ухода Накаджимы. Какими бы безумными порой не казались его речи, в них всегда была доля правды. Он говорил, что нужна жесткая иерархия и порядок. Что нужно пресекать любое непослушание, а за более серьезные проступки человека следует утилизировать, словно ненужный отход. Когда Осаму ответил, что его идеи безумны и тираничны, Натан сказал следующее: Люди боятся всего, чего не понимают. Поначалу они будут вести себя, словно послушные овечки, пока совершенные не помогут им встать на ноги и укрепиться. Будут идти дни, месяцы, годы, и тут люди начнут замечать, что совершенные, в отличие от них, не стареют и не умирают. Это открытие не каждому придется по душе. Они не смогут спокойно спать по ночам, пока не найдут нашу ахиллесову пяту. Пройдет еще какое-то время и люди забудут, как много мы для них сделали. Как спасали их шкуры, когда они были беззащитны, словно дети. И наконец наступит день, когда мы станем главной угрозой человечества. Вот почему этим людям нужен диктатор. Человек, который укажет им, как следует мыслить и правильно жить. Дазай сошел с дороги, отогнул ветку ели и юркнул в подлесок. В этом месте снег был по лодыжку, вероятно из-за того, что солнечные лучи не проникали сквозь деревья. Дазай на мгновение замер. Ему показалось, словно он услышал чье-то бешеное сердцебиение. Он нахмурился и, навострив слух, начал разглядывать тела. Юдай и еще несколько человек топтались рядом, в ожидании следующих поручений. Вдруг раздался громкий выстрел и крик Ясу. — Осмотрите тут каждое тело! — приказал Дазай и быстро сорвался с места.